Семь ночей богини Смерти

             Хаочень открыл глаза в белой сердцевине лотоса и не сразу пошевелился. Храм молчал, но тишина в нём была не пустой: она слушала, затаившись между лепестками, в чёрном камне, в самом воздухе.       Прошлая ночь ещё не отпустила тело. Под рёбрами лежала тёплая тяжесть; пальцы помнили холод её кожи, а в голове снова вставал голос — тот редкий надлом, с которым она произнесла его имя. Хаочень прикрыл веки и повёл духовную энергию по привычному кругу. Светлая сила прошла по телу изнутри, смывая всё лишнее: остатки жара, усталость, следы ночи, всё земное и ненужное. Дыхание выровнялось, мышцы снова обрели собранность, сердце — ясную меру.       Только этого оказалось мало.       Стоило белизне под сомкнутыми лепестками стать ровнее, как в ней снова проступало её лицо. Безупречное, холодное, слишком живое. Он прогонял его — и видел вновь.       Лотос дрогнул — тонко, почти незаметно. Белые лепестки стянули вокруг Хаоченя тишину, и у края чаши шёлк коснулся гладкой поверхности.       Он поднял глаза.       Богиня стояла уже внутри. Прямая, светлая, безупречно собранная. Храмовая белизна заостряла её черты, придавая лицу прежнюю неподвижность, но Хаочень уже видел, как слетает эта маска.       Прошлая ночь откликнулась в теле сразу: жаром под кожей, тяжестью под рёбрами, желанием снова услышать своё имя на её приоткрытых губах.       Богиня молчала. Её взгляд прошёлся по его телу — быстро, почти строго, но она сразу опустила ресницы.       — Путь Смерти, — произнесла она, делая шаг вперед.       Хаочень поднялся в сердце лотоса.       Чаша под его ступнями чуть качнулась, приняла вес и снова замерла. Белизна храма сгустилась вокруг, холодная и чуткая; казалось, сам цветок прислушивался к первому звуку.       — Путь Смерти, — повторила богиня, — может усилить барьер на долгое время.       — Куда он ведёт?       Богиня теперь посмотрела на него долгим взглядом. Так, будто ответ был не в храме, не в барьере и не в ритуале.       — Туда, где я больше не смогу вести тебя.       Она помолчала, глядя уже в пол.       — Эту ступень проходят иначе. Порознь, но вместе.       Лотос под ними дрогнул, словно храм узнал древнюю формулу. Хаочень сглотнул, пытаясь оценить, правильно ли он понял её слова.       — Стоит одному достигнуть предела раньше — путь разомкнётся. То, что должно соединиться как энергия, укрепляющая Барьер, рассыплется.       Она говорила ровно, почти сухо, но за этой сухостью слышалось натянутое, тщательно скрытое напряжение.       Хаочень уже понимал: трудность заключалась не в невиданной технике, а в самой богине. Храм, Барьер, Путь — всё это было лишь внешним контуром испытания.       — Ты умеешь вести, — начал он.       Богиня чуть подняла подбородок.       — Но тут всё иначе, да?       Её ресницы дрогнули.       В белой чаше Хаоченю стало слышно дыхание их обоих — два разных ритма, будто ищущих друг друга.       — Я знаю, что делать. Но не… — она осеклась.       — …не знаешь как, — закончил он за неё.       Он старался не улыбаться: она могла принять это за насмешку, и тогда пришлось бы извиняться и объяснять, что именно ему показалось… Нет, не смешным. Скорее трогательным и милым.       Но сразу же улыбаться расхотелось. В её бытность среди людей — а в человеческом прошлом богини Хаочень уже не сомневался — ей рассказывали об искусствах. Но это были искусства смерти — не любви, не доверия. Что она могла узнать?       Богиня шагнула вперёд. Её рука поднялась не сразу. Кончики пальцев легли на ткань у него на груди осторожно, почти невесомо, будто простое прикосновение требовало больше мужества, чем команда.       У Хаоченя дрогнуло сердце.       Перед ним стояла та, кто держала Завесу, Храм и саму смерть, — и теперь она споткнулась о то, что внизу, под небом и дождём, люди называли гораздо проще.       — У людей это начинается с умения слушать.       Богиня подняла глаза. Взгляд был острым, настороженным, но рука с его груди не ушла.       — Что слушать? Дыхание? Тело? Или… люди говорят об этом вслух?       — Всё, — ответил Хаочень, осторожно прикасаясь к её плечу. — Где другой сбивается. Где тянется навстречу. Где боится. Где ему хорошо.       С каждым словом её лицо менялось. В нём проступала живая сосредоточенность — слишком личная для богини.       — Для людей это легко? — спросила она едва слышно.       — Нет. Поэтому они учатся друг у друга.       Белый свет лёг на её волосы бледным огнём. Некоторое время она молчала, и храм вокруг становился теснее, будто стягивал тишину к ним двоим, лишая её привычных укрытий: власти, знания, древних ярлыков.       Её губы чуть разомкнулись. Потом она слишком быстро взяла себя в руки, и эта поспешная сдержанность отозвалась в Хаочене такой нежностью, что пальцы на её плече дрогнули, испугавшись собственного напора.       Её ладонь скользнула по груди — точно, властно, с привычкой сразу подчинять своей воле.       Лотос под ногами стал холоднее.       Хаочень почувствовал это раньше, чем она успела понять. Белизна вокруг стала плотной, глухой, настороженной.       Пальцы богини сжали ткань на его груди.       — Я привыкла слушать души мертвых, — обронила она ровно, — перед тем, как они забывают всё.       В голосе звучало раздражение, слишком тонкое, чтобы принять его за гнев.       Хаочень накрыл её ладонь своей.       — Забудь про Путь, барьер и долг. Просто услышь меня.       Он не отпустил её руки. Прижал к себе крепче, к тому месту, где билось сердце.       — Здесь, начни отсюда.       Под её ладонью сердце ударило раз, другой, третий. Слишком живое, слишком упрямое. Хаочень чувствовал, как сквозь ткань к ней переходит этот ритм, как её пальцы расслабляются.       От ожидания жар в нём поднялся сильнее, чем от прикосновения. Хаочень стоял неподвижно, хотя тело уже отзывалось на близость: кожа под одеждой стала чувствительной, дыхание требовало глубины, во рту появился сухой привкус желания.       Пальцы богини двинулись выше, к вороту его рубахи. Теперь в этом движении было меньше приказа. Она коснулась застёжки, задержалась у горла, где бился пульс, и склонилась ближе. Её дыхание обожгло кожу.       Застёжка поддалась.       Прохладный храмовый воздух скользнул по открытой груди. Следом пришла волна её взгляда. Богиня смотрела на него сосредоточенно и почти испуганно в своей внимательности.       Её ладонь прошла ниже. Медленно. Через грудь, по ребрам, к животу. Под пальцами у него напряглись мышцы. Богиня заметила. Зрачки её потемнели, губы раскрылись на коротком вдохе.       — Хм…       Лотос под ними чуть потеплел.       Хаочень улыбнулся едва заметно.       — Вот так.       Она вскинула глаза, будто это тихое одобрение оказалось для неё опаснее упрёка.       — Ты говоришь со мной как с ученицей.       — Сегодня мы оба учимся.       Ответ всё-таки задел её. Он понял это по тому, как она замерла, как пальцы на его животе чуть дрогнули и остались на месте. Потом богиня медленно выдохнула. В этом выдохе таяла часть её гордости, самая острая, самая одинокая.       Она резко потянула ткань вверх, и он помог ей быстрым движением.       Рубаха упала и растворилась где-то в лепестках. Холод обнял грудь, спину, живот. Хаочень стоял перед ней открытым, и от её взгляда этот холод почти сразу стал неважен. Она смотрела на него иначе, чем прежде: без храмовой отвлечённости, без божественного права на чужую душу и плоть. Взгляд задержался на ключицах, на линии плеч, на груди, на животе, словно ловя ритм дыхания.       Её сдержанность вернулась слишком быстро. Голова поднялась, губы сомкнулись, лицо снова приняло прежнюю неподвижность.       У Хаоченя сжалось сердце. Она всё ещё старалась ухватиться за привычное.       Он решил не медлить, не дать ей снова погрузиться в привычный кокон одиночества и власти — и протянул руку к её одежде.       На богине было белое облегающее платье, как и в прошлый раз. Плечи и ключицы оставались открытыми; ткань держалась на линии декольте, подчёркивая спокойную, точёную красоту тела. В этом покрое было что-то обманчивое: казалось, достаточно одного движения — и вся храмовая неприступность рассыплется у её ног.       Хаочень коснулся кромки ткани.       Богиня замерла. Но он не потянул платье сразу. Сначала провёл пальцем по краю декольте, там, где шёлк прилегал к коже. Совсем рядом, под белой поверхностью груди, едва заметно бился её собственный пульс — раньше он не замечал его. Она стояла прямо, но Хаочень видел цену этой собранности: напряжение в горле, короткую тень под ресницами, пальцы, сжавшиеся у его запястья.       — Можешь остановить меня, — сказал он тихо.       — Нет.       Слово вылетело слишком быстро. Богиня услышала это сама и прикрыла глаза на миг.       — Нам надо продолжать.       Тогда он потянул ткань вниз. Шёлк натянулся, потом ослаб и поплыл вниз с тихим, журчащим шелестом. Сначала открылась верхняя линия груди, потом мягкая ложбинка между полушариями, затем грудь оголилась полностью, белоснежная, впитавшая в себя весь холод храма. Хаочень опустил взгляд лишь на мгновение; дольше смотреть было трудно. Желание ударило в него глубоко, глухо, с такой силой, что он вынужден был выдохнуть медленнее.       Богиня заметила.       В её глазах появилось то новое, чему она ещё, похоже, не знала имени сама. Хаочень увидел не привычную власть, не торжество, и даже не смущение. Скорее… открытие. Наверное, она наконец увидела, что потрясает не своей смертельной красотой, а простой близостью.       Храм ответил светом: где-то дрогнули огни кристаллов.       В глубине лотоса вспыхнула тонкая золотая жилка и тут же исчезла, будто проверила их.       Ладони Хаоченя легли богине на талию, и сквозь шёлк он почувствовал, как вздрагивает её тело. Кожа была прохладной, как белый мрамор под луной, но под этим холодом уже шёл жар — медленный, скрытый, нарастающий.       Он поцеловал её в висок.       Богиня замерла. Под его ладонями её тело стало твёрже, собраннее, и Хаочень почувствовал, как лотос под ногами снова мгновенно холодеет, подхватывая её привычку запирать себя изнутри.       Он остался рядом. Губы — у линии её волос, ладони — на талии, дыхание — ровное, тёплое, упрямо живое.       — С тобой я готов идти куда угодно, — прошептал он ей на ухо. — По любому пути.       Её пальцы на его груди дрогнули. Сердце под её рукой билось чаще, чем прежде, и она, кажется, услышала это слишком ясно. Сначала пыталась удержать ритм, как держат печать, своим холодом смерти. Потом пальцы разжались, легли мягче, и её ладонь уже не приказывала сердцу — считала его.       Раз.       Вдох.       Два.       Её выдох коснулся его плеча.       Три.       Лотос, казалось, тоже оттаял и заискрил золотистыми всполохами. Воздух стал гуще, теплее. Хаочень посмотрел на её ладонь: кольцо Лунов сверкало на пальце, чётко напротив сердца.       Богиня подняла глаза.       В её взгляде ещё читалось напряжение, но прежнего высокомерия уже не было.       — Моя задача — сделать так, чтобы ты дошёл.       Она вздохнула. Обнажённая грудь колыхнулась вверх. Шёлк платья, спущенный ниже, держался у бёдер последней белой преградой, и от этой недосказанности Хаоченя снова бросило в жар.       Он провёл руками по её спине, прижимая ближе. Её руки обняли его за талию, и он прижался всем телом, ощущая прохладную мягкость ее груди. Он спустился губами ниже, к щеке. Остановился у самого угла её рта.       Она смотрела на его губы.       — Теперь ты, — прошептал он.       Богиня нахмурилась едва заметно, будто приказ задел её достоинство. Но это был не приказ. И она поняла.       Её рука поднялась к его лицу. Пальцы коснулись подбородка, затем скулы — осторожно, изучающе. Смерть умела касаться так, что душа раскрывалась до дна. Сейчас она училась касаться так, чтобы живой сам подался ближе.       Хаочень подался.       Её поцелуй был холодным и слишком точным, почти таким же, как в момент прежнего испытания. Она коснулась его рта, задержалась, отступила, снова вернулась — уже мягче. Хаочень не стал забирать у неё это движение. Только принял, чуть раскрыл губы, дал ей почувствовать тепло, дыхание, дрожь, которая прошла по нему от простого прикосновения.       На третьем поцелуе она сбилась.       Совсем немного: дыхание стало короче, пальцы на его лице сжались, грудь опалило холодом.       Богиня отстранилась на миг, ловя его взгляд, но Хаочень, не отводя глаз, медленно сам прижал её вновь. Руки заскользили по обнаженной спине, коснулись шёлка на бедрах и потянули платье вниз. Ткань стекла на чашу лотоса, и в этот момент Хаочень прижал её бёдра к себе, и её глаза расширились: теперь она чувствовала всё, что вызвала в нём. Хаочень поцеловал её сам, глубоко и медленно, лаская языком.       Богиня ответила на поцелуй с такой сдержанной жадностью, от которой у неё дрогнули колени. Он чувствовал, как она ищет равновесие, как пальцы скользят с его лица на плечи, как её тело сначала держится прямо, а потом всё-таки отдаёт вес его рукам.       Он поднял её легко, как пушинку. Одна ладонь переместилась ниже, на обнажённые ягодицы, поддерживая тело на весу.       В следующий миг она сама обвила ноги вокруг его талии, и он чуть не задохнулся. Сквозь тонкую ткань его возбуждённый член оказался вплотную к её влажной промежности, и Хаочень на миг потерял дыхание.       Он сделал несколько движений бёдрами, чтобы передать ей своё желание. Еще немного, и он бы избавился от остатков одежды сам, чтобы сорвать последнюю преграду и войти в неё сразу, без ожидания, без ритма, без Пути. Но он остановил себя, не дав смертельной пустоте завладеть сознанием. Губы заскользили вниз по шее, и богиня застонала. Он поднял свою прекрасную ношу вверх: грудь — на уровне его губ, волосы — светлым туманом по плечам. Хаочень видел, как она дышит, уже почти по человечески, дразня идеальной белизной, как пальцы сжимаются у него на плече, требуя опоры и всё ещё стыдясь этого требования.       — Дыши, — пробормотал он. — Это очень красиво.       Она хотела ответить. По губам это было видно. Но он наклонился и коснулся ртом её груди — мягко, горячо, точно в тот миг, когда она пыталась удержать вдох.       Воздух сорвался у неё тихим звуком.       Лотос подался им навстречу.       Хаочень сделал шаг назад и увлёк её за собой в чашу. Белые лепестки приняли их мягко, с глубоким, почти неслышным звуком, похожим на вздох.       Он сел первым, всё ещё удерживая её. Богиня медленно разомкнула ноги и опустилась перед ним, поджав их под себя.       Хаочень замер, впитывая её образ. Потом поцеловал снова — точно в сосок, медленнее, задержавшись дольше. Потянул её ближе, уложил на свои колени и чуть откинул назад, поддерживая под спиной. Другой рукой он обхватил грудь, добавляя к поцелую мягкую ласку. Её пальцы впились в его плечо. Лотос вздрогнул под ними, и золотая жилка вспыхнула ярче.       Богиня опустила голову, а он поднял глаза, не отрываясь от поцелуя. Её взгляд стал тёмным, сосредоточенным, почти растерянным. Она будто пыталась запомнить, где именно в ней откликается это тепло: в дыхании, в животе, в подрагивающих бёдрах, в груди под его губами. Её ладонь дрогнула, и погрузилась в его волосы.       Хаочень дал ей время. И себе тоже. Касание. Пауза. Вдох.       Её другая ладонь на его плече постепенно перешла на грудь, повторяя его ласки — и все попытки сдержать себя показались бессмысленными.       Он застонал. Ее ладони заскользили по разгорячённой коже, своей прохладой заставляя вздрагивать.       — Этот путь слишком… охотный.       Хаочень поднял голову, чувствуя влагу на губах от поцелуев её кожи.       — Тогда идем впёред.       Она замерла.       Её пальцы напряглись. На этот раз лотос не холодел. Наоборот — чаша под ними стала теплее, будто храм понял: её власть, его желание уже не отбрасывали их назад. Отличался ли Путь Смерти от пути жизни так сильно, как они боялись?       Богиня медленно притянула его к себе.       Поцелуй вышел другим. Уже без осторожности. Она целовала его уверенно, без оглядки, но Хаочень почувствовал: теперь она слушает. Слышит, как он отвечает, где подаётся навстречу, где сдерживается вновь и вновь, чтобы не опередить её, теряясь в смертельном забытьи. Их дыхание сбилось вместе — и вместе вернулось.       Его ладонь легла ей на бедро. Богиня была перед ним обнажённой, белой, сияющей, живой до болезненности. Хаочень позволил себе опустить ее вниз, уложить в самый центр цветочного ложа, чтобы белые волосы разметались по чаше. И на секунду забыл вдохнуть.       Она заметила.       И впервые не спряталась за холодом.       Лишь подняла подбородок, гордая и открытая, позволяя ему смотреть.       Хаочень провёл ладонями по её бёдрам — вверх, медленно, с тем нажимом, который уже не спрашивал о желании, а проверял его глубину.       Он поцеловал её колено.       Богиня напряглась.       Он поднялся губами выше, по внутренней стороне бедра, и напряжение в ней изменилось: стало тоньше, острее, опаснее.       Богиня смотрела на него снизу вверх. И когда его губы коснулись её снова, лотос раскрылся глубже, принимая их общий ритм. Она позволила ему отвести бедро в сторону.       Он встал на колени перед ней, раскрытой, манящей, живой.       Поднял её стопу к губам. Ногти мерцали перламутром, как внутренние лепестки лотоса. Поцеловал холодную кожу и прижал её стопу к груди — туда, где сердце билось так громко, что она не могла не почувствовать.       Хаочень встретил её взгляд, не скрывая своей жажды и мольбы. Богиня вздрогнула, и ее нога вернулась на место так быстро, что он не успел перехватить.       Она щелкнула пальцами — и брюки исчезли с его тела.       Это почти сбило его, но в тот же миг Хаочень понял, в какой позе они оказались и к чему приковался её взгляд. Скрывать желание уже было невозможно. Она лежала перед ним раскрытая, влажная, принимающая; он нависал над ней — обнажённый, горячий, напряжённый до боли, в одном движении от того, чтобы забыть обо всём.       На миг пустота залила сознание, и он почти сделал то движение, которое мечтал совершить. Но краем глаз, почти невидящих, он заметил золото кольца— его связи с миром и людьми.       — Да, я хочу стать твоим мужем, — выдохнул он, вдруг вспомнив её вопрос в первый день в Храме.       Он двинулся быстро, почти порывисто: развёл её бёдра шире и припал губами к самому центру её женского естества.       Богиня вскрикнула, но тут же расслабилась, позволяя его губам и языку ласкать себя на этом смертельном, но таком жизненном пути.       Лотос под ними согрелся ещё чуть-чуть. Кристаллы где-то за лепестками дрогнули и выровнялись, будто барьер на далёком краю мира на минуту перестал тянуть божественные силы.       Хаочень понял: она уже отвечает.       Осталось только одно — чтобы она перестала прятать ответ.       Хаочень держал её бёдра твёрдо и бережно, не позволяя ей снова закрыться в холод. Он прошелся языком, и на этот раз задержался дольше. Дал теплу губ лечь на кожу, дал дыханию пройти туда, где воздух превращается в чувство. Он ощущал, как её тело отвечает рвано: то дрожит, то собирается в камень, то снова отпускает. Вопреки привычке управлять и отдавать приказы.       Она вдруг приподнялась, и её пальцы сжались на его руке. Короткая боль от энергии смерти прошла по костяшкам. Хаочень не отнял руку. Боль была честной, нужной: она держалась, она не завладела им.       Он поднял взгляд.       Богиня смотрела так, будто хотела запомнить каждый миг и одновременно стереть его. На губах стоял вдох, но он не переходил в звук. Горло было натянуто. Она удерживала себя даже в этом.       Хаочень не дал ей спрятаться в маске. Он показал ей, что не отступит, уже некуда отступать.       Её ресницы дрогнули.       Хаочень сделал ещё один шаг — не телом, волей. Он поменял ритм почти незаметно: задержался языком чуть дольше, сделав паузу короче, и вернулся — ровно так, чтобы её дыхание успело догнать.       Богиня напряглась… и снова не успела спрятать отклик.       Звук сорвался сам — живое, неумелое «ах», которое она тут же попыталась проглотить.       Лотос откликнулся теплом, как если бы под белой чашей кто-то улыбнулся.       Хаочень дальше не торопился. Он замер на долю секунды, чтобы этот звук успел стать её собственным. Чтобы она услышала себя. Потом продолжил — ровно там, где тело просило, и остановился снова — на грани.       Он выдохнул глубже и позволил свету стать опорой, тихой и спокойной среди жара, голода и смертельной глубины Пути. Как внутренний столб, на который можно опереться, когда тело начинает лгать и просить «сейчас».       Богиня впилась в него взглядом. В её глазах мелькнуло острое — раздражение на собственную слабость и не менее резкое желание действовать. Она хотела приказать. Она привычно искала слово, которое заставит мир — и его — подчиниться.       Резко сев, она потянулась рукой к его животу и спустилась ниже, сжав холодными пальцами его член, на котором выступила влажная капля желания.       — Осторожнее, — выдохнул он. — Кольцо сейчас опаснее твоих пальцев.       Но её пальцы были ещё холоднее. Она смотрела с интересом, уже пробуя разный ритм.       — Так Путь не сложится, — нахмурилась она.       — Тогда сложим его иначе, — он вынырнул из белесого облака неги. — И выберем вот это.       Он развернул её в чаше лотоса: теперь они лежали боком, словно их тела сами сложились в тесный ритуальный знак. Его губы снова оказались у её раскрытых бёдер, её дыхание — над его напряжённой плотью. Богиня поймала этот ритм: её пальцы заскользили снова по его члену. А в какой-то момент он почувствовал что-то более влажное, чем пальцы.       Хаочень замер на миг и ощутил, как в нём самом поднимается край. Он мог бы уйти туда раньше. Он мог сорваться раньше, получить своё облегчение и разрушить всё, к чему они шли.       На этот раз он удержал себя с трудом. Удержал так, как удерживают линию щита, когда руки уже немеют. Дыханием. Светом. Упрямым именем внутри.       Он медленно лёг на спину и потянул её на себя, не теряя связи. Белые волосы скользнули по его животу; её раскрытая влажность оказалась точно на его губах— прохладная, живая, пахнущая той же прозрачной свежестью, что и сад Смерти. Он припал к ней глубже, языком нашёл дрожащий отклик и задержался там, пока её дыхание над ним не сорвалось. В тот же миг её губы вновь сомкнулись вокруг его плоти, и Хаочень почувствовал, как её движение догоняет его, как его дыхание подстраивается под её дрожь, как два ритма наконец становятся одним.       Удовольствие собиралось в нём густым, тяжёлым жаром. Низ живота свело, по пояснице прошла дрожь, пальцы сами сильнее сомкнулись на её бёдрах. Каждый движение отдавалось в члене новым тугим толчком.       Кристаллы мигали уже непрерывно и ярко, вокруг стояло почти осязаемое облако духовной энергии. Но Хаочень не обращал внимания больше ни на что. Только отклик её тела, только вкус на губах и языке, только сдерживаемая сладость в чреслах.       Бёдра богини дрогнули, сжались, горло раскрылось, впуская его совсем глубоко.       Она была на самом краю. Хаочень почувствовал, что и сам уже на грани. Волна внутри поднялась высоко и требовала выхода. Он удержался на ещё одну долю секунды. Ещё одну. Каждая доля стоила ему усилия, как шаг по лезвию.       И тогда богиня произнесла слово — не голосом, потоком энергии, которая пробила край.       — Сейчас.       Хаочень вдохнул — коротко, сорванно — и отпустил себя вместе с ней.       Сначала его пронзило снизу, густо и сладко, так глубоко, что пальцы сами вжались в её бёдра. Волна прошла через пах, живот, поясницу; поднялась к груди, туда, где жила странная пустая ясность. И в эту пустоту хлынул свет — горячий, плотный, живой, будто его духовная сила наконец нашла место, которое ждало всё это время.       Свет разлился под кожей, ударил в сердце, в горло, в затылок; удовольствие стало почти болью, а боль — чистым, ослепительным блаженством.       Богиня вскрикнула. Её тело дрогнуло в его руках, и эта дрожь откликнулась в нём. Он сжал её бёдра, чувствуя, как ломается последняя грань.       Белый свет залил сознание. На какой-то миг Хаочень видел только его.       Лотос раскрылся под ними до самой глубины. Кольцо на руке богини вспыхнуло, золото ударило в белизну, и свет побежал по лепесткам — дальше, в камень, в корни храма, к самому краю мира.       Шов Барьера затянулся, как будто его никогда не было.       Хаочень почувствовал это телом: скрежет за гранью оборвался, тени отпрянули, а Путь, насытившись их общим ритмом, вдруг потянул его вниз.       Силы ушли разом. Он отпустил её тело, и рухнул в чашу лотоса, тяжело дыша, всё ещё ощущая на губах её вкус и холод её кожи под руками.       Богиня наклонилась над ним. Волосы упали белым туманом, кольцо Лунов горело у его груди.       — Хаочень.       Он попытался ответить, но вышел только хриплый вдох.       Её ладонь легла ему на сердце. Проверила удар. Второй. Третий.       Только тогда она выдохнула.       — Завтра, — сказала богиня тихо, почти у самых его губ, — Пришествие Бога Смерти.       Хаочень с трудом открыл глаза.       Она смотрела на него без прежней отстранённости. Холодная, прекрасная, живая после их Пути.       — Ты станешь моим мужем, — произнесла она, — или умрёшь.       Он хотел усмехнуться. Хотел сказать что-нибудь дерзкое. Получилось только коснуться пальцами её руки и шепнуть:       — Не уходи.       Её ладонь ответила почти сразу.       Этого хватило.       Сознание оборвалось.       Продолжение следует…