Влюбился волк, страдает стая

Посёлок, окруженный скрипящими деревьями тайги и белой, снежной, пеленой, давно отдыхал. Пусть на часах и было всего три часа дня, но на улице уже царили сумерки и падали хлопья снега, где-то вдали гулко ухала сова. Лишь в редких окнах деревянных домов и серых пятиэтажек горел тусклый жёлтый свет, бросая на сугробы вытянутые, дрожащие тени. Воздух, пахнущий печным дымом, был настолько морозным, что, казалось, звенел. Ничего не нарушало эту почти девственную тишину, кроме хаотичного скрипа снега под ботинками и глухих перешептываний со вздохами и кряхтением. Три нарушителя спокойствия, которым не сиделось дома, брели по глубокому снегу в сторону школы, где только закончились уроки. Антон и Бяша, красные от натуги и жары, несмотря на кусачий мороз, тащили в руках огромные деревянные колонки «Электроника», а Ромка, бодро шагая впереди по сугробам, нес на плече старенькую серую магнитолу в потертых наклейках. В его свободной руке был зажат букет, который больше походил на кошмарный сон цветочницы, завернутый в мокрую от снега газету и перевязанный красной лентой. Антон, пытаясь не уронить треклятую колонку, что весила как приличная гантель, чувствовал, как в потайном кармане куртки в тепле лежит ценная кассета, от которой, по сути, и зависел исход всего плана. Он то и дело бросал взгляд на Ромку, который втянул их с Бяшей в эту авантюру, и не узнавал друга. Обычно шумный и дерзкий, уверенный в себе как продажный мэр на выборах, сейчас он больше походил на робота, что упрямо шёл к цели. Наконец они подошли к школе, откуда из окна первого этажа, где находился музыкальный класс, доносилось мягкое пиликанье скрипки, чей мотив иногда менялся. — Ромка, ты уверен, что эти фитюльки вместо батареек выдержат? — спросил Бяша, наконец бросив тяжеленную колонку у стены школы и разминая задубевшие пальцы. — Эта хрень жрет энергию, как бабка квас. Ромка, расчистив снег ногой и поставив на участок ледяного асфальта драгоценную магнитолу, молча протянул руку к Антону. Тот сразу отдал ему кассету. — Тихо, — приказал Ромка, вставляя кассету в мафон, поправил еле живые гвоздики и вялую розу в букете. — Это наш единственный шанс. Главное, чтобы кассету не зажевало. Полина должна знать, что мы не просто так мёрзнем тут, как последние идиоты. Антон лишь тяжело вздохнул, уже представляя, что будет, когда они выкрутят колонки на максимум. Как будут кричать соседи, чей отдых они потревожат, как устало покачает головой лейтенант Тихонов, если вдруг его вызовут, и как им всем троим влетит от родителей. Но глядя на друга, что, переступив через пацанские гордость и понятия, решился с любовной песней подкатить к понравившейся девочке, Антон понимал, что никакие соседи с их Тихоновым ему не страшны. Пусть Ромка и не умеет петь, пусть сам Антон и сгорит со стыда, а Бяша лишь посмеется, но вся эта авантюра определенно стоит того. Началось все пару недель назад, когда друзья заметили, что Ромка стал сам не свой. Непривычно задумчивый, более резкий и грубый со всеми, на уроках он то и дело бросал на Первую Скрипку, Полину, долгие взгляды, и, о боги, украдкой вздыхал. Бяша, видя это, был готов поклясться, что его друг, уличный пацан и почти что гопник, даже едва заметно краснел, когда на долю секунды пересекался с Полиной взглядом. Переполненный восторгом, Бяша пихал Антона локтем: «Да я те зуб даю — он втюхался по уши, на!», за что получал от Ромки. И вот буквально день назад мальчишкам удалось разговорить Ромку, когда они собрались дома у Антона поиграть в приставку. Обычно Ромка выносил всех вперёд ногами, но в этот раз он проигрывал раунд за раундом. Его пальцы не летали по джойстику как прежде, а сам Ромка словно был где-то далеко, то и дело проигрывая неумелому и шумному Бяше, который наобум тыкал по кнопкам. — Да чё ты как не родной, на? — прошепелявил Бяша, в очередной раз добивая персонажа Ромки. — Опять о Скрипке своей думаешь? Комбо профукал! Ромка же, выйдя из оцепенения, метнул на Бяшу ледяной взгляд и с силой швырнул джойстик на ковёр. — Да завали ты хлебало своё, Бяша! Достал уже! — Ром, да ты чего? — осторожно вмешался Антон, ставя игру на паузу. — Ты и правда сам не свой. Что случилось-то? Ромка вскочил, прошелся по комнате, будто зверь в клетке, взъерошил волосы, ругаясь себе под нос. Наконец, он резко остановился и, не глядя на друзей, выпалил в стену: — Да нравится она мне, понятно?! Нравится, и чё?! В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гудением старого телевизора. Бяша медленно опустил джойстик. Его лицо вытянулось от удивления, а потом расплылось в широченной, хоть и щербатой, улыбке. — Ромка… Так это… так это ж круто, на! — он подскочил к другу и хлопнул его по плечу. — Так действовать надо! Чё ты киснешь, как будто у тебя аппендицит? — А чё действовать-то? — зло буркнул Ромка, но в его голосе уже не было прежней агрессии. — Подойти и сказать: «Привет, Полин, я Ромка, го гулять»? Она ж меня пошлёт… Она вон, на скрипке своей пиликает, а я кто? И тут в его глазах блеснул тот самый безумный огонёк, который обычно приводил их компанию в самые безумные ситуации. — Надо… Надо романтично все сделать. — Ромка вновь заходил по комнате, хмуря брови, — Она же девочка всё же, приличная. Серьёзно надо подойти, по-пацански. С музыкой. — С какой музыкой? — не понял Антон, но уже догадываясь к чему всё идет. — С нормальной! — Ромка уже вовсю жестикулировал. — Возьмём колонки у Бяши, «Электронику». Мафон мой. Включим ей под окном… ну, песню нормальную. Про любовь. И с цветами. Антон посмотрел на Бяшу, который уже сиял, как начищенный пятак и улыбался во все свои тридцать зубов. — Ром, ты серьёзно? — скептически протянул Антон. — С «Электроникой»? На морозе? А если батарейки сядут? — Не сядут! — отрезал Ромка, ударив кулаком по ладони. — А если сядут, новые найдём. Так чё, пацаны, вы со мной или как? На том и решили. На следующий день мальчишки встретились у дома Бяши во всеоружии. Магнитолу и батарейки к ней достал Ромка, вытащив те из фонарика и буквально перевернув вверх дном весь дом, чтоб найти подходящие. Батарейки были старыми, в пыли, едва рабочие, но их должно было хватить на одну песню. Так же перед самой встречей Ромка сбегал в один единственный на всю округу киоск, где продавали цветы. Честно отложенных и заработанных на мелких поручениях денег хватило лишь на три гвоздики, и Ромка, применив все свое обаяние и подвешенный язык, смог получить еще и немного непонятной зеленушки, алую ленту и даже одну уставшую веточку кустовой розы, что должна была идти на списание. По дороге до дома Бяши он отломал от ближайшей ели небольшую, но симпатичную и ароматную ветку с парой молодых шишек. Букет получился странным, почти уродливым, но для Ромки он был самым лучшим. Самое главное — выбор кассеты, — доверили Антону. У его отца была целая коллекция с самыми разными исполнителями и песнями, которые он собирал еще с молодости. Проводя пальцем по ровной стопке, Антон среди эстрады, русского рока и редких зарубежных кассет с Нирваной и Битлз, все же нашел подходящую, со сборником лучших песен под названием «Золотые хиты для любимой». Старую, заслушанную буквально до дыр и несколько раз склеенную скотчем, но все еще рабочую. На обратной стороне он прочитал список исполнителей, зацепив взглядом смутно знакомого Айдамира Мугу с песней «Черные глаза». Воровато оглядевшись и убедившись, что отец не заметит пропажи, Антон сунул кассету в потайной карман куртки, чтобы пленку не зажевало от мороза. Колонки и переходники были на Бяше. Эти две деревянные дуры стояли на чердаке, провонявшие сыростью и наверняка помнившие ещё времена Брежнева, и спускать их приходилось вдвоём, чертыхаясь и пытаясь не уронить по крутой лестнице. Спуск с чердака этих гробов с динамиками был той еще задачкой. Вниз, по крутой шаткой лестнице, с риском уронить колонки на пол или себе на голову. От пыли, что, казалось, просочилась в сами платы, нещадно чесался нос, делая и без того опасную затею почти самоубийственной. Наконец, с матами, проклятиями и грохотом, от которого в серванте у Бяшиной мамы жалобно звякнула посуда, первая колонка была водружена на пол в коридоре. Вторую, которую Антон едва не уронил из-за паука, что так и норовил залезть в рот, тоже вскоре поставили рядом. Прихватив с того же чердака ворох проводов и самых разных переходников, Антон и Бяша потащили колонки на улицу, где вскоре пересеклись с Ромкой. И вот их процессия подошла к школе. План был прост и надёжен, как два пальца об асфальт — включить, спеть, очаровать Полину. Дрожащими от холода и волнения руками, Ромка нащупал кнопку «PLAY» на магнитоле, глубоко выдохнул и поднял тяжелый взгляд на друзей. Короткий кивок послужил сигналом — план пришел в исполнение. Противно зашипели старые колонки, тихонько зашуршала кассета внутри мафона. Ромка отвернулся к окну, крепко сжимая несчастный букет в задубевших от мороза пальцах. Тишину, вдруг повисшую на школьном дворе, нарушало лишь нежное пиликанье скрипки. Скрипка захлебнулась, будто синицу переехал трактор. Двор взорвался басами вперемешку с жуткими хрипами, бешено заходили сетки динамиков в такт первым аккордам узнаваемой кавказской песни. Антон и Бяша со звоном в ушах на секунду отпрянули от этого филиала преисподней, но тут же бросились назад. Бяша, рухнув коленями прямо снег, зажал провод под тем самым идеальным углом, чтоб музыка звучала хоть немного лучше. Антон же убавил басы, чтоб колонки перестали хрипеть. Один только Ромка не двигался. Он не сводил взгляда с окна, где силуэт, до этого ровный и хрупкий, вдруг дернулся, отдалился. Полина услышала. И сейчас все зависело от Ромки, чей голос больше подходит для разборок за гаражами, а никак не для серенад. Он открыл рот и, безбожно фальшивя, запел в унисон с хриплым голосом из колонок:

«Белый снег сияет светом, черные глаза. Осень обернется летом, черные глаза…»

Как только Ромка взял первую ноту, друзья поняли — надо спасать положение, иначе горе-Ромео облажается окончательно. Бяша, всё ещё сжимая обледенелый провод, начал орать припев, без разбору стуча по дереву колонки и добавляя своё фирменное: «Черные глаза, на! Красава, Ромка, на!». Его голос, треснутый и звонкий, сливался с хрипом колонок. Антон, чувствуя, как уши горят не от мороза, а от стыда, всё же начал в такт хлопать рукавицами. Это был самый нелепый и самый верный хор в мире. В голове вдруг мелькнула сцена из «Ну, погоди!», который они с Олей смотрели на днях. И звонкий голосок в голове провозгласил: «Выступает хор мальчиков-зайчиков!». Силуэт замер, приблизился, и, отодвинув тюль, в окне показалась сама Полина с удивленно вскинутыми бровями. Она оглядела своими голубыми глазами мальчишек, остановившись на Ромке. Уголки её губ дрогнули в улыбке, а рука потянулась к шпингалету. Тот заел, она дёрнула его раз, другой, прикусив губу. Было видно, как с внутренней рамы посыпались клочки сухой бумаги. Полина навалилась на раму всем весом, и Ромка понял: пора давать главный залп. Сердце ухнуло в пятки и тут же скакнуло к горлу, будто давая толчок, и, перехватив букет поудобнее, словно герой боевика, он продолжил. Невольно голос стал увереннее, движения смелее, и он даже, кажется, начал попадать в ноты:

«Околдован я тобою, черные глаза. Ослепили меня глазки, черные глаза!»

Осмелев и набрав в легкие побольше морозного воздуха, так что в груди закололо, Ромка с самой идиотской улыбкой на свете выдал, глядя ей прямо в глаза:

«Черные глаза — вспоминаю, умираю! Черные глаза, я, Полька, о тебе мечтаю!»

И в этот момент окно с победным стоном открылось, глухо звякнуло стекло. Полина высунулась наружу, оперевшись руками о раму, уже открыла рот, желая что-то сказать, как тут. Магнитола, словно выполнив свой последний долг, натужно крякнула, плёнка закрутилась медленнее, и музыка превратилась в басовитое умирающее гудение. Батарейки сели, а вместе с ними и весь их короткий концерт для одной персоны. Тишина, такая непривычная после столь громкого представления, стала такой плотной, что её можно было трогать руками, лишь где-то вдали лениво лаял чей-то пёс. Ромка, только вошедший в роль страстного влюбленного юноши, замер в нелепой позе и с не менее нелепой улыбкой на лице. Букет, до этого казавшийся вполне приличным, сейчас больше напоминал веник, который в ослабевшей руке стал весить тонну. Ромка встал ровно и почти робко, как нашкодивший мальчишка, поднял глаза. Полина не исчезла. Она не ухмылялась, не смеялась, не злилась. Прекрасная, далекая, будто звезда, она лишь нежно улыбалась, а в глазах плясали смешинки. — Вот уж не думала, что наш Ромка решит Сирано де Бержераком стать. Только вместо шпаги у тебя… вот это. — Полина улыбнулась чуть шире и хихикнула, подперев кулаком подбородок. От этих совершенно непонятных слов и от этого хихиканья, Ромка, до этого бледный от мороза и волнения, вспыхнул. Сначала скулы, затем нос и даже мочки ушей, что предательски выглядывали из-под шапки. — Кого раком?.. — промямлил он, чувствуя себя самым необразованным чушпаном в мире. Тут со спины на него налетел Бяша, понимая, что надо в который раз спасать ситуацию. — Кем бы она тебя ни назвала, на, про салон не забудь! Давай, Ромка, смелее! Получив ощутимый тычок в плечо и в два шага преодолев расстояние до окна, Ромка встал на цыпочки, вытянулся по весь рост, протягивая Полине букет. Та перегнулась через раму, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Ромку вновь обдало жаром, он не мог отвести взгляда от Полины, что уже нежно прижимала к себе этот веник. — Там это… В салон новый фильм завезли. — Начал Ромка, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник, и не зная, куда деть руки. — Терминатора второго. Если ты не против… Не занята… — Да скажи уже прямо, на! — Рявкнул Бяша, сложив руки рупором и явно чувствуя себя лучшей свахой в поселке. Ромка пообещал себе проучить друга и все же решился поднять глаза на Полину. — Короче, кино новое! В субботу крутить будут! Пойдешь? — на одном дыхании выпалил Ромка, вновь заливаясь краской. Где-то на фоне Бяша, от эмоций чуть ли не придушивая несчастного Антона за шею, буквально подпрыгивал на месте и неумело свистел. — Пойду. Только давай только без магнитолы с колонками, хорошо? — Полина отошла на шаг от окна, но все еще смотрела на Ромку с нежной улыбкой. С Ромкиных плеч будто упал тяжеленный груз — он выпрямился, выпячивая грудь колесом и вновь напуская на себя пацанский вид. — Да, базара ноль! Все будет чики-дрики! Уже через минуту окно было вновь закрыто, а силуэт за шторой и вовсе скрылся. — Всё, кончилось кино, на. — Бяша отряхнул снег со штанин и стал отсоединять провода от мафона и колонок. — Пошли уже по домам, а то в ледышки превратимся. — Пацаны, вы идите без меня. — голос у Ромки был глухой, но уверенный. Он сел прямо на ступеньки у входа в школу, подвинув к себе магнитолу. — Я Полину подожду. Опасно одной по темноте идти. — Ладно, Ромка, только с тебя чур мороженое! За вредность, на! — Мы рады, что у вас с Полиной так все хорошо получилось. — Добавил Антон. Подхватив колонки, Антон и Бяша, перелезая через сугробы, ушли. Они не услышали слов Ромки, которые он сказал почти про себя: — Спасибо, что не бросили, парни. Я в долгу перед вами. Холод наконец пробрался под куртку, но Ромка его не чувствовал. Он смотрел на свои пустые, онемевшие руки, которые только что касались пальцев Полины, и глупо улыбался сумеркам. Где-то вдали Антон и Бяша всё ещё костерили его на чём свет стоит, перетаскивая проклятые колонки через сугробы. Ромка знал: завтра он снова станет грозой района и будет раздавать затрещины за любой косой взгляд. Но сегодня… сегодня он просто сидел на школьном крыльце и ждал ту, ради которой стоило стать самым громким идиотом в этой ледяной глуши.