Boys Do(n’t) Cry

«Мальчики не плачут!» — так всегда говорила мама. И папа. И бабушка.  Джисону это всегда казалось неправдой. Даже будучи ребенком он понимал, что мальчики плачут. Потому что сам плакал множество раз: когда мама отругала за разбитую кружку, когда упал со скейтборда и разбил локоть в кровь, когда старший брат переехал во взрослую жизнь (плакал не долго, потому что он оставил в доме свою приставку и стало уже весело, а не грустно).  В общем, Джисон мог плакать и был мальчиком, а это значило, что слова взрослых не имели смысла.  Хотя иногда казалось, что только Джисон знал, что эта фраза глупая. Потому что вырастая, едва ли были моменты, когда он видел других мальчиков, которые тоже плакали.  Мальчики, с которыми он дружил, почему-то действительно не роняли даже слезинку. Даже когда больно бились коленями, даже когда падали в крапиву и когда мамы отчитывали за полученные двойки. Не плакали. Зато Джисон плакал за пятерых.  Джисон, сколько себя помнит, то и дело шмыгал и втягивал сопли обратно в нос, хлюпая. Джисон плакал по мелочам, по большим горестям и даже от счастья плакал. Плакал, когда его за это ругали. Плакал, когда плакали другие. Когда было слишком хорошо или слишком больно. Когда не знал, что делать и когда ответ находился очень быстро. Джисон плакал, когда того требовала душа и даже немного чаще.  В школе ребята его прозвали хлюпиком. Из-за этого он тоже плакал. Некоторые девчонки в классе заступались за него, что тоже выводило на слезы.  Короче, Джисон был и есть — плакса. Ну вот так сложилось. Тонкая душевная организация? Возможно. Слабые нервы? Может быть.  И что ему с этим сделать? Сесть и заплакать? Он может. На самом деле, плакать — это часто неудобно. Особенно, когда ты это делаешь при людях.  Когда ты плачешь среди людей, они, зачастую, пугаются. Не тебя, а того, что не знают, что с тобой делать. Для многих это настолько непривычная ситуация, что они паникуют. Достают вопросами, пытаются успокоить, чем делают еще хуже. Иногда непонимание превращается в раздражение и агрессию — это самое неприятное.  Почти всегда, когда Джисон плачет рядом с кем-то, он пытается делать это тихо и незаметно, чтобы не напороться на панику в чужих глазах и неловкости.  Но был один человек, который никогда не пугался. Минхо. Он как будто бы родился с удивительной способностью не делать из чужих слёз события века. Не успокаивал, не затыкал, не задавал и одного лишнего вопроса. Просто… был рядом. Если Джисон начинал шмыгать носом, Минхо обычно лишь чуть оборачивался, убеждался, что тот не поранился, и возвращался к своим делам. Если Джисон вдруг тихо плакал рядом на лавочке, Минхо просто садился рядом и молчал. Иногда протягивал салфетку — молча, без взгляда «опять? серьёзно?». И всё. От этого Джисон, разумеется, тоже хотел плакать. Джисону не нужна жилетка, чтобы поплакать. Но ему нравится иметь «место», где он может это делать в спокойствии, но и без безразличного игнорирования.  Минхо хороший. Такой хороший, что слезы наворачиваются. Минхо любит животных, спасает больных котиков из приюта (Джисон рыдал, когда тот рассказывал историю про Суни). Минхо смотрит те же фильмы и аниме, что смотрит Джисон, поэтому ему всегда есть с кем их обсудить. У Минхо всегда есть пачка салфеток с собой, чтобы дать Джисону. И у него идеальная выдержка, потому что иногда Джисона плачет так часто, что сам себя бесит. А Минхо не бесит.  А еще… Джисон часто плачет из-за Минхо. Но сам Минхо в этом не виноват. Просто Джисон немного влюбился, а признаться страшно. Поэтому он представляет, как касается его чуть подольше, как смотрит нежнее — и плачет. Грустно, но и сладко одновременно.

…

— Посмотрим что-нибудь? — Минхо плюхается на диван, что скрипит под весом. Джисон кивает и подкладывает под спину подушку, чтобы уместиться удобнее.  Их выбор падает на какую-то рандомную новинку в онлайн кинотеатре. Какой-то фильм с парочкой людей на обложке.  Джисону тепло, удобно и уютно. Его любимый красный плед очень мягкий и приятно ложится на кожу. А его любимый Минхо тоже рядом, под этим пледом. Минхо рядом, дышит и даже улыбается происходящему на экране. Чешет коленку, не отрываясь от экрана и немного ерзает, накрывая ноги. Все-таки зимой не тепло, а из окна чуть поддувает.  Минхо смеётся над какой-то шуткой в фильме, тихо, почти под нос. Улыбка появляется на его лице медленно, будто он сначала сам удивляется, что она вообще возникла. Джисон смотрит. Смотрит слишком долго, чтобы это было прилично. Он замечает, как у Минхо дрожат ресницы, когда тот моргает, как поднимается грудная клетка под толстовкой; как пальцы шевелятся на собственных коленях.  И в голове всплывают вещи, которые Джисон никогда не осмелится сделать: прижаться ближе, взять руку ладонью вверх, переплести пальцы. Маленькие мечты, которые похожи на сладости: приятно, но зубы вдруг болят. — Ты чего? — тихо спрашивает Минхо, поворачивая голову. Его теплый взгляд устремлен вниз, туда, где дрожит джисонова коленка. Он даже не понял, что начал тревожиться. — Замёрз? Джисон запинается: — Н-ну… да. Наверное. Хотя на самом деле он чувствует себя как разогретый чайник, которому осталось только свистнуть. Минхо качает головой. — Дурацкое окно. Сколько раз я говорил хозяину, что рама пропускает ветер… Минхо ворчит, но делает всё аккуратно: сдвигается ближе, одной рукой обнимает за плечи, другой подтягивает плед выше. Причём свою половину отдаёт почти целиком. Он такой тёплый, что Джисон чувствует, что скоро нагреется до температуры ядра. — А ты? — выдыхает он, потому что надо же что-то сказать. — Тебе будет холодно. Минхо фыркает. — Мне нормально. И правда — выглядит так, будто сидеть вплотную к Джисону для него абсолютно естественно и нормально. Ничего необычного. Никакого напряжения. А вот у Джисона мозг искрится. Он боится шевельнуться. Как будто любое движение разрушит всё — тепло, тишину, объятие. Зато он слышит всё: как Минхо сглатывает, как тихо вздыхает, как елозит большим пальцем по краю пледа. Лицо горит, горят уши, сердце. А глаза — наоборот, становятся мокрыми. Совсем чуть-чуть, но так предательски.  Просто от того, что Минхо хороший. Он стискивает зубы, чтобы удержаться, но это бесполезно. Тепло Минхо, его запах, его дыхание рядом — всё смешивается, становится слишком, слишком много. И Джисон сдается. Медленно, осторожно, как будто спрашивая разрешения, он кладёт голову на  чужое плечо. Слёзы уже стоят в глазах, тёплые и тихие. Джисон старается дышать ровно. Очень старается. Он моргает чаще, упрямо глядя в экран, будто фильм сейчас важнее всего на свете. Слёзы собираются где-то под веками, жгут, мешают видеть, но он терпит. Привык. Он умеет. Он даже почти справляется. Пока нос предательски не хлюпает — тихо, коротко, но слишком узнаваемо. Минхо дергается. — Эй… — он чуть склоняет голову, пытаясь заглянуть в лицо. — Тут же… ничего такого не было.  Джисон судорожно втягивает воздух, тут же поворачивается и прячет лицо глубже в чужом  плече, словно если его не видно — то и слёз нет. Щекой утыкается в тёплую ткань кофты, сжимает пальцами край пледа. — Всё нормально, — бормочет он глухо. — Правда. Минхо молчит пару секунд. Не отстраняется. Не шевелится резко. Только рука на плече чуть напрягается, как будто он колеблется, не зная, что делать дальше. — Ты не обязан мне врать, — говорит он тихо. Без упрёка, скорее… с заботой. Джисон жмурится сильнее. Это не первый раз, когда он плачет рядом с Минхо. Но первый — когда из-за него, на его плече. Обычно это одинокие слезы, скатывающиеся в подушку. А сегодня… От того, как близко, тепло, спокойно. От того, что Минхо просто есть и не пугается, и не уходит — Джисон снова плачет. Он ещё сильнее прячет лицо, надеясь исчезнуть, раствориться в тепле и запахе стиранного пледа. Минхо осторожно, почти неуверенно, сдвигает руку выше — на затылок. Пальцы замирают в волосах, не решаясь. Потом медленно, очень аккуратно, двигаются, поглаживая.  — Ладно, — тихо говорит он. — Можешь поплакать. Я никуда не денусь. И от этого Джисон окончательно сдаётся, позволяя себе прожить эти эмоции. 

…

Спустя некоторое время дыхание начинает выравниваться и дышать легче. Рука Минхо все еще в его волосах — едва касается, словно боясь растрогать еще сильнее. Фильм шумит, но внимание рассеянно. Джисон кусает губы, стараясь сосредоточиться на чем-то, что заставило бы полностью успокоиться. Через какое-то время Минхо осторожно шевелится, убирая руку. Он заглядывает в глаза, убеждаясь, что Джисону легче. — Хочешь сделаю чай? Ты уже долго плачешь, а воду пить надо, — Джисон не успевает ответить. — Я… сейчас, — говорит он негромко. — Подожди минутку. Джисон кивает, следя за удаляющейся спиной. Без него вдруг стало холодно. Минхо возвращается спустя время, в руке — кружка. Та самая, с облупившейся надписью и трещинкой у ручки, которую Минхо всегда почему-то выбирает именно для него. От кружки идёт пар, пахнет чаем и лимоном. — Попей, — Минхо садится обратно и аккуратно протягивает её. — Я лимон положил, — добавляет тише. — Как ты любишь. И вот тут Джисон ломается окончательно. Слёзы наворачиваются мгновенно, как будто их кто-то включил. Он судорожно втягивает воздух и всхлипывает так громко, что сам пугается этого звука. Минхо замирает, а его глаза расширяются в испуге. — Хей, — он быстро ставит кружку на столик. — Подожди. Я что-то… не то сделал? Он правда выглядит испуганным. Брови сходятся, взгляд мечется по лицу Джисона, будто он ищет ошибку. Хоть что-то, что могло бы Джисона расстроить. — Я не хотел… — Минхо тянется к нему, но останавливается на полпути, не решаясь прикоснуться. — Скажи, если я… — Нет, — Джисон мотает головой, захлёбываясь. — Нет, ты… ты всё правильно… Слова застревают в горле. Он жмурится, трет глаза ладонями, но от этого только хуже. Щёки снова мокнут, дыхание сбивается. — Я просто… — он всхлипывает. — Минхо, я… блин… Он заикается. Злится на себя. Пытается собрать мысль, но она расползается. Минхо не торопит. Он смотрит — глаза блестят, зубы нервно жуют губы. А ладони медленно тянутся к лицу Джисона, осторожно стирают дорожки слёз с щёк. Нежно.  — Всё нормально, — тихо говорит он. — Я здесь. Говори как получается. И Джисон говорит. — Я плачу не потому, что ты что-то не так сделал, — он сглатывает. — А потому что ты… слишком… хороший. Он нервно смеётся сквозь слёзы. — Ты помнишь, как я пью чай. Ты знаешь, какую кружку я люблю. Ты сидишь рядом, когда я плачу, и не делаешь из этого трагедии. И мне… мне от этого так… Он задыхается, снова вытирает нос рукавом. Основа на ткани остается мокрое противное пятно. — Мне от этого больно и хорошо одновременно, понимаешь? Потому что я… — пауза тянется вечность. — Потому что я, кажется… я… хочу быть… больше, чем другом. Он закрывает лицо ладонями, будто сейчас произойдёт что-то страшное. — И я не знаю, как с этим быть, — глухо добавляет он. — Поэтому я и плачу. Прости. Минхо молчит. Джисон чувствует, как его руки осторожно убирают ладони от лица. Минхо смотрит на него всё тем же блестящим взглядом, но уже улыбается совсем чуть-чуть, как будто боится спугнуть момент. — Дурак ты, — тихо говорит он. — Я уже испугался, что тебя обидел. Он выдыхает — длинно, неровно. Проводит ладонью по лицу, собираясь с мыслями. — Знаешь… — говорит наконец. Голос немного хриплый. — От твоих слов мне тоже захотелось плакать. У Джисона внутри всё обрывается. Он замирает, как если бы его внезапно окатили холодной водой. Сердце ухает куда-то вниз, мысли путаются. Вот и всё. Настолько плохо. Он расстроился. — Я… прости, — Джисон торопливо вытирает щёки ладонями, пытается отодвинуться. — Я не хотел… я не должен был, наверное… Минхо тут же ловит его за запястье. — Стой, — быстро говорит он. — Нет, подожди. Он придвигается ближе, не давая Джисону спрятаться. Другой рукой осторожно поднимает его подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Не потому что мне неприятно, — мягко продолжает Минхо. — А потому что… ну, наоборот. Он проводит пальцами по мокрой щеке Джисона, как делал уже не раз. Потом наклоняется и коротко, почти невесомо, целует его в макушку. — Я просто рад, — тихо говорит Минхо. — Рад, что твои чувства взаимны. Джисон не двигается. Он будто забывает, как это делается. Забывает как дышать, как жить и даже как плакать. — Правда?.. — шепчет он. — Правда-правда? — Правда, — Минхо улыбается, поглаживая под подбородком, как делает со своим котом. — Если честно… я давно надеялся. Что у нас что-то получится. Джисон не отвечает. Он просто смотрит на Минхо, секунду, другую. А потом резко, неловко, совсем не подумав, кидается с объятиями. Утыкается лицом в шею, вдыхает запах кожи и кондиционера для белья — знакомый, успокаивающий, его. Руки Минхо тут же смыкаются на спине, тёплые и надёжные. Так крепко, что внутри наконец что-то отпускает. — Я… — голос дрожит, но теперь уже от счастья. — Я очень рад. — Он говорит это прямо в кожу, почти шёпотом. — И мне так жаль, что я не сказал раньше. Минхо усмехается, прижимает его ближе, ладонью поглаживает между лопаток медленно, как будто убаюкивает. — Я тоже собирался, — признаётся он. — Думал, выбрать подходящий момент. Наклоняется чуть ближе, шепча в шею, опаляет дыханием. — Но рад, что ты меня опередил. Джисон хихикает коротко и всхлипывает одновременно. Отстраняется совсем немного — ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В них влага и что-то, что красиво сияет. Может… счастье. Он колеблется секунду, а потом поддается вперед. Поцелуй выходит неловким, тёплым, чуть солёным — слёзы ещё не высохли. Джисон дрожит, а Минхо отвечает сразу, мягко, уверенно. Улыбается прямо в поцелуй, как будто всё именно так и должно быть. Когда они отстраняются, Минхо всё ещё улыбается. — Ты знаешь, — говорит он тихо, — плакать из-за любви… это, наверное, самое нормальное, что может быть. Джисон фыркает, ластится щекой к его ладони и кивает. Плакать, оказывается, может быть очень полезно.