Ravish

Их офис — это не офис, а скорее чуланчик. В комнатке достаточно места для двух столов у противоположных стен, и двух кресел, на которых они катаются через полтора метра от стола к столу, чтобы поделиться друг с другом мыслями по делу, или просто так поболтать, или разделить вкусняшки. Ни один из столов не является образцом организации. Тот, что слева, кажется аккуратным, только пока вы не откроете ящик; тут-то настоящий взрыв из документов поглотит вас и все остальное в радиусе трех километров. У того же, что справа, душа нараспашку: коллаж из разбросанных документов, разных безделушек, лавандового попурри, радужных стикеров. На столе почти нет свободного места. Однако кое-что избежало хаоса, застыло в моменте: рамка с фотографией трех улыбающихся альф, сделанная на выпускной церемонии юридического факультета. Она похожа на выставку драгоценных металлов: альфа посредине настолько бледен, что кажется серебром, обнимающим своих товарищей — бронзу и золото, — и все трое в шапочках выпускников и мантиях. И именно альфа с золотом в волосах врывается сейчас в офис; манжеты рубашки расстегнуты, короткие волны волос выпадают из заколок. (Он сам виноват в том, что выбрал многослойную стрижку, но он предпочитает говорить, что в залах суда адвокатам следует разрешать распущенные волосы. Разве это так ужасно?) Он бросается к заваленному столу и ищет папку, которая, как он думал, должна была лежать в портфеле, пока Антонио не предложил ему проверить, — на всякий случай. Антонио — обладатель бронзовой кожи и спаситель его задницы — стоит на пороге, придерживая дверь. — Со мной это так часто случалось, — вспоминает он. — Ты точно не захочешь предстать перед судьей и в итоге просить перерыв, чтобы сходить за документами. Тем более, когда прокурор — он. Франциск приостанавливает поиски, чтобы вместе с Антонио похохотать, а затем издает торжествующее «ага!» и поднимает зажатую в руке искомую папку. Антонио хлопает в ладоши, Франциск застенчиво смеется в ответ и спешит запихнуть папку в портфель. — Merci, mon copain, — благодарит он, задыхаясь; они оба бегут к двери, Франциск изо всех сил пытается поправить заколки в волосах, зажав портфель под мышкой. Антонио придерживает ему его, и Франциск благодарно сверкает улыбкой, искаженной пластиком заколки, зажатой между губ. Чтобы выйти через парадную дверь, им приходится пройти мимо секретарей; подобно естественному течению воды вниз по руслу, Франциск отклоняется от своего пути и спешит перегнуться через высокую стойку. Секретарь окружного прокурора — омега в возрасте и почти всегда висит на телефоне; он и сейчас игнорирует Франциска, одной рукой держа трубку, а другой печатая. Ловино, однако, является секретарем всех четырех заместителей окружного адвоката и в силу этого обязан поднять на него взгляд. Франциск улыбается. Ловино хмурится. — Мы идем в суд, — объявляет Франциск, ловко застегивая манжеты. — Действительно, — невозмутимо отвечает Ловино. — Вы же юристы. Франциск улыбается только шире: — Ты выглядишь таким напряженным, Ловино. Если тебе интересно, я неплохо умею делать массаж спины. Ловино даже не изволит на это отвечать. Он обращает прищуренный взгляд на Антонио: — Разве у вас нет работы, мистер Карьедо? У Антонио сегодня нет неотложных дел, именно поэтому он и согласился пойти с Франциском — для моральной поддержки. — Ну... Ловино выгибает бровь: — Это риторический вопрос. Я ваш секретарь. Я знаю обо всем, что вам нужно сделать. Франциск качает головой, как всегда — с восторгом: — Как ты горчишь, Ловино. Тебе нужно съесть немного сладкого, иначе превратишься в маринад. Может, когда-нибудь я испеку для тебя кексов, — ухмыляется он. — Ты не будешь так хмуриться, попробовав мою помадку. Позади него Антонио, извиняясь, машет Ловино и тянет Франциска за запястье. — Ты опозда-а-е-ешь, — предупреждает он нараспев, чтобы не выглядело, будто он ворчит. — Пожелай мне удачи! — восклицает Франциск, отходя от стойки. Антонио следует за ним. Омега не отвечает; во всяком случае, они ничего не слышат. Офис окружного адвоката, как и большинство других мест, находится всего в десяти минутах ходьбы от здания суда. Сегодня тепло для ноября, но пара альф все еще несутся, словно их подстегивает холод. Замерзание и нервозность очень схожи; и то, и другое заставляет трястись, бояться за свое благополучие и желать оказаться где-нибудь в другом месте. Франциск глубоко вдыхает аромат осени, пока их туфли шуршат листьями на тротуаре. Он предпочитает лето, но и в осени есть своя прелесть. — Люблю этот город, — говорит он, потому что, по его опыту, тревога гораздо лучше снимается позитивом, чем наоборот. — Все в шаговой доступности. — За исключением снега, — Антонио наклоняет голову от внезапного порывистого ветра. — Говори за себя. — Франциску, возможно, и не нравятся минусовые температуры, но он любит причуды зимы, парк, полный снежных скульптур и краснощеких детей, превращающихся из-за пуховиков в живые маршмеллоу. Не говоря уже о Рождестве! Антонио толкает Франциска плечом: — Это ты влезаешь в зимнее пальто, как только опадут листья. В иной раз Франциск бы ввязался в дружескую потасовку, но сейчас ему нужно выглядеть как можно более безупречно, поэтому он просто возвращает Антонио тычок и продолжает идти дальше. Несмотря на острастку Антонио, они не опаздывают и поднимаются по ступенькам здания суда, имея в запасе целых несколько минут. Как только Франциск регистрируется у судебного секретаря, (тот краснеет, когда Франциск делает комплимент его прическе), он садится рядом с Антонио в вестибюле, в зоне ожидания. — Видишь, — бормочет он, — здешние омеги не откусят тебе голову за то, что ты скажешь им, как хорошо они выглядят. Антонио пожимает плечами: — Думаю, не все омеги любят, когда с ними флиртуют. — Кто не захочет, чтобы ему говорили, что он красивый? — Франциск не может себе такого представить. Он считает, люди слишком скупы на комплименты в беседе; сколько людей так же, как и он, будучи подростком, притворялись более уверенными в себе, чем есть на самом деле, и желали, чтобы кто-нибудь оказал им лестное внимание. Никто бы никогда в этом не признался, боясь показаться нарциссом, но он знает, что это правда. Застенчивые альфы стоят в невыгодном положении: омегам не следует делать первый шаг. Франциск совершил ошибку, ожидая, что кто-нибудь заметит его в старшей школе, но теперь он это исправил. — Не знаю, что ты в нем нашел, — продолжает Франциск. — То есть, у него чистая кожа и длинные ноги, не пойми меня неправильно, но… ты действительно хочешь такого человека в качестве партнера? — Конечно, он злюка, — беззастенчиво улыбается Антонио. — Мне нравятся злюки. Мне нравятся омеги, которые могут со мной поспорить, которые не боятся сказать мне, что я не прав. Это держит в тонусе. К тому же, иногда позволить омеге взять на себя ответственность — это сексуально, тебе не кажется? С сомнением Франциск говорит: — Ну… — С чего бы, ага. Оба альфы вскакивают на ноги. Артур Керкленд, одетый в прекрасный костюм английского фасона с зализанными лаком назад волосами, ухмыляется оцепеневшей паре перед ним: — Да я и понятия не имел, что вы столь высоко цените омег вроде меня, мистер Карьедо. Франциск морщится, а Антонио поднимает руку, чтобы кашлянуть в сгиб локтя; облако одеколона, окружающее англичанина, почти невыносимо. — Ах, мне показалось, я почувствовал запах синтетического мускуса, — говорит Франциск, потирая нос. Антонио, прокашливаясь, по-испански ругается себе под нос: — Пахнет, будто упала целая полка с одеколонами. Глаза Артура пылают зеленым огнём, но ухмылка остаётся на месте. — Ой, — Он поднимает руку, выпрямив средний палец. — А чем пахнет это? Антонио не старается хотя бы выглядеть оскорбленным: — Зависит от того, насколько одиноко тебе было прошлой ночью. Франциск давит смешок: — Я мог бы помочь тебе с этим, Керкленд. — Он улыбается так мило, как только может. — Тогда от тебя действительно будет пахнуть альфой. Ухмылка Артура исчезает. Он пристально смотрит на них обоих, но тон сохраняет в основном вежливый: — Заманчиво, но ебусь я только с подзащитными. А теперь прошу меня извинить. Он рисуется. Франциск не может не смотреть, как покачиваются бедра, особенно в этих брюках. На данный момент он встречался с Артуром в пяти судебных разбирательствах, но выиграл только одно. Сегодня они в шестой раз пойдут сражаться, но это заседание — сплошная формальность. Франциск не так уж и нервничает, не как перед настоящим судом; это всего лишь слушание о вменяемости, о котором Артур потребовал почти сразу же, как только началось дело. Клиент Франциска, Мэттью Уильямс, обвинил Ивана Брагинского в сексуальном насилии. Факты неоспоримы: Мэттью семнадцать, и у него нет семьи, с которой он мог бы жить. Он четыре месяца живет с Иваном Брагинским, предположительно для того, чтобы помогать ухаживать за племянником Ивана Райвисом. Иван и Мэттью начали отношения по обоюдному согласию по предложению Ивана, но однажды ночью Иван заставил Мэттью заняться с ним сексом. Франциск был настолько доволен деталями дела, что предложил сделку о признании вины: давайте просто назовем это сексуальным насилием третьей степени и забудем о второстепенной части. Пять лет и пять тысяч долларов. К его удивлению (и раздражению), Артур только усмехнулся и предложил провести слушание по вопросу вменяемости. Клиент Франциска не имеет умственной отсталости, не находился под каким-либо влиянием во время акта нападения и знает, что такое согласие. Проще говоря, плевое дело. А вот и он. Мэттью идет с Гилбертом, не совсем рядом, но и не совсем позади, всегда позволяя альфе быть впереди. Он теребит рукава своего свитера, складывая их во все меньшие и меньшие складки. Даже приветствуя Франциска, Мэттью избегает его взгляда. — Привет, — Франциск нежно касается щеки омеги. — Не волнуйся. Это всего лишь то, что мы репетировали. Я задам тебе свои вопросы, а затем мистер Керкленд, — Антонио и Гилберт поморщились, — задаст свои. И эта часть будет закончена. Мэттью нерешительно улыбается. Раньше он уклонялся от утешительных прикосновений Франциска и Гилберта, но теперь тянется за ними сам, особенно к Гилберту. Словно почувствовав это, немец прерывает свой приглушенный разговор с Антонио, чтобы ободряюще сжать Мэттью за плечо через все его громоздкие слои рубашек и свитеров. В глазах омеги лавандовыми искрами расцветает улыбка. Франциск улыбается в ответ: — Готов? Мэттью глубоко вздыхает. Затем кивает: — Думаю, да. Антонио и Гилберт хлопают Франциска по спине и садятся, потому что ни один из них не может войти в зал суда. Сегодня там могут быть только адвокаты, клиенты и судья. Франциск предлагает Мэттью руку, и тот с благодарностью принимает ее. Обращение в суд — достаточно стрессовая ситуация; по мнению Франциска, идти в суд и встретиться там лицом к лицу с человеком, который вас изнасиловал, является чем-то, граничащим с бесчеловечностью. Были случаи, когда разрешалось поставить ширму вокруг места подзащитного, чтобы защитить того от устрашающего взгляда преступника. Но в таком случае, Франциску нужно заверить судью, что, да, Мэттью эмоционально нестабилен, но все же способен правдиво рассказать о событиях... Наилучшим возможным результатом было бы, если бы Мэттью посмотрел Ивану прямо в глаза и показал, насколько на самом деле сильны омеги. Конечно, Франциск не ожидает, что так и будет. Однако его профессор права однажды сказал ему: «Не нужно менять мир. Только мнение судьи.» В зале суда Артур переглядывается через стол с Иваном. Адвокаты обычно сидят на ближних сиденьях, но взгляд Ивана — не сердитый, а лишь слегка удивленный — без труда находит Мэттью, следуя за Франциском. — Не обращай на него внимания, — шепчет Франциск. — Притворись, что его здесь вообще нет. Не успевают они сесть, как входит судья, и им всем снова приходится встать. — Садитесь, — рассеянно велит судья, усаживаясь на скамью. Это альфа в возрасте, Франциск уже работал с ним; он не развратник, но Франциск заметил у него тенденцию относиться к омегам теплее, чем к альфам. Тем не менее, кажется, он не сдерживает своего раздражения, когда оценивает взглядом Мэттью: — У меня сложилось впечатление, что это слушание о вменяемости несовершеннолетнего. — Ему семнадцать, ваша честь, — Франциск слегка сжимает руку Мэттью под столом. — Вот как. — Судья переводит взгляд на стол защиты. — Это действительно необходимо, мистер Керкленд? Артур встает, оправляет пиджак. — Тот факт, что мистер Уильямс не достиг совершеннолетия, не имеет значения для данного слушания, ваша честь. Меня беспокоит надежность его памяти, вот и все. «О, конечно, ты очень обеспокоен», — думает Франциск. — «Какой сострадательный». — Хорошо, — Судья указывает на место дачи показаний. — Если желаете, мистер Уильямс. Франциск слышит, как Мэттью сглатывает, затем встает и довольно неуклюже проходит к трибуне. Взгляд его тотчас падает на Ивана; Франциск вскакивает, прежде чем омега успевает отвлечься и запаниковать. — Доброе утро, Мэттью, — улыбаясь, начинает он. — Как ты сегодня? Мэттью дважды пытается заговорить достаточно громко, чтобы его было слышно. — Бывало и лучше. Франциск сочувственно кивает. — Сколько тебе лет? — Семнадцать. Через два месяца исполнится восемнадцать. — С нетерпением ждёшь этого? Едва заметная затаенная улыбка появляется у него на губах: — Да. — Где ты сейчас живешь, Мэттью? — В «Ирис Хаус». — Что это такое? — Приют. — Мэттью поднимает подбородок, как они и репетировали. — Для омег без дома. — Как долго ты там живешь? — Почти месяц. — Где ты жил до этого? — У Ивана Брагинского. — Это имя все еще заставляет голос Мэттью дрожать, но он не отводит взгляда от Франциска. Хороший мальчик. — Как долго ты жил с господином Брагинским? — Четыре месяца, — пожимает он плечами, — плюс-минус неделя. — Почему ты переехал к нему? — Чтобы присматривать за его племянником-омегой. Проживание и питание были частью предложения о работе. — У тебя была своя комната в доме? — Да. — Ты чувствовал себя там в безопасности? — Да. Некоторое время. — Когда ты начал чувствовать себя не в безопасности? — После первой близости. Я чувствовал, что он давит на меня. Я никогда не говорил «нет», но я не знал, что произойдет, если скажу. Я боялся, он меня ударит. — Взгляд Мэттью падает на его руки. — Или хуже. — Ты говорил «нет» в ночь нападения? — Да. Много раз. — Он сказал что-нибудь в ответ? — Нет. Он закрыл мне рот рукой. — Что произошло потом? — Он оставил меня одного, в моей комнате. Я пошел в ванную и попытался привести себя в порядок. Я не должен был этого делать, знаю, но я не мог трезво мыслить. — Краткий взгляд на судью. — Я имею в виду — тогда. — Могу понять, — говорит Франциск. — Ты знаешь, что такое согласие, Мэттью? — Да. Согласие что-то сделать. — Ты давал согласие заняться сексом с Иваном Брагинским той ночью? Мэттью качает головой и твердо отвечает: — Нет. Франциск кивает: — Спасибо. Больше нет вопросов. Он возвращается на свое место, одаривая Мэттью последней ободряющей улыбкой, прежде чем бразды правления официально передаются защите: — «Ты справишься.» Теперь, будучи юристом, Франциск изо всех сил старается подавить свой французский акцент; удивительному количеству людей трудно его понять, а суд — не место для неточностей. Артур также старается изо всех сил. И Франциск знает почему. Какой американец посмотрит на этого чопорного, порядочного англичанина, и, услышав его уравновешенную, шикарную речь, не подумает, что он самый умный человек в зале? — Вы уже предоставили нам свое определение согласия, — Артур подходит к столу защиты и прислоняется к нему бедром. — Вы соглашались вступить в романтические отношения с мистером Брагинским? Франциск обдумывал возможные вопросы, которые Артур мог бы задать Мэттью, и этот был один из них. Мэттью кивает: — Да. Но это было до того, как я узнал, что он может со мной сделать. — Значит, у вас уже был половой акт по обоюдному согласию с мистером Брагинским, несмотря на возраст согласия. — Да. Артур кивает: — У тебя был секс с кем-нибудь еще? — Протестую! — вскрикивает Франциск. — Это не имеет значения. — Поддерживаю, — говорит судья. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать личную жизнь, мистер Керкленд. Франциск усмехается. Артур игнорирует его, пристально глядя на Мэттью. — Позвольте мне перефразировать вопрос. Мог ли у тебея случиться половой акт с кем-то еще, и ты забыл об этом? Мэттью хмурит брови: — Не понимаю, что вы имеете в виду. — Ну, например, в ночь нападения. В комнате горел свет? — Нет. — Лунный свет проникал в окна? — Нет. Жалюзи были опущены. — Значит, было совсем темно? — Да. — Вы видели лицо мистера Брагинского? Мэттью слегка сдувается: — ...Нет. — И вы сказали, что он ничего потом не говорил? — Нет. — А перед этим? — Нет. Артур немного наклоняется вперед, сжимая пальцы вместе: — Ты чувствовал его запах? Мэттью поднимает голову: — Да. — Он раньше спал в твоей постели? Небольшая заминка. — Да. — Так запах был от него или от постели? — Я… я не знаю. — Мистер Брагинский когда-нибудь приглашал других альф к себе домой? — Да. Часто. — Они оставались на ночь? — Иногда. — В ту ночь у вас ночевали другие альфы? — Я не знаю. — Пользуется ли мистер Брагинский одеколоном? — Да. — Той ночью тоже? — Да. — Знаете ли вы еще альф, которые пользуются одеколоном? — Да. Многие. К абсолютному удовольствию Франциска, Мэттью добавляет: — И еще некоторые омеги. Я отсюда чувствую ваш запах. Артур прищуривается. Теперь он говорит быстро, колко, каждый вопрос — как выстрел. — Вы знаете, в какое время все произошло? — Нет. — В комнате были часы? — Я... — Вы их видели, когда открыли глаза? — Не помню... — Помните, какое на них было время? Защита Мэттью рушится; он обхватывает себя руками: — Н-нет. Но Артур беспощаден. — Вы помните, как долго длилось насилие? Это слишком. Мэттью начинает плакать. — Нет. — Он надел презерватив? Мэттью несчастно кивает, но затем вспоминает правило говорить вслух: — Да. — Вы слышали звук обертки? — Мэттью опускает голову: — Нет. — А вы помните, в то день на улице было ветрено? Или дождь? Дождь — та соломинка, которая ломает спину верблюду. Мэттью разражается слезами и рыданием, закрывая лицо руками: — Не знаю! Не помню! Я больше не могу! — Спасибо. — Артур откидывается назад. — Нет вопросов. — Он разводит руками. — Ваша честь, я не отрицаю, что произошло что-то ужасное, но если не ясно на сто процентов, кого обвинять… — Достаточно, мистер Керкленд, вы высказали свою точку зрения, — отрезает судья. Он поворачивается к месту свидетеля, и его взгляд смягчается. — Пристав, выведите мистера Уильямса, чтобы он успокоился, пока я поговорю с адвокатами в совещательной. Франциск наблюдает, как широкоплечий альфа осторожно выводит всхлипывающего Мэттью из зала суда, а затем следует за судьей. Они с Артуром одновременно шагают в проем двери; Франциск уступает, отчасти из этикета, отчасти — потому, что, если бы они попытались протиснуться одновременно, он бы лишился сознания от запаха мускуса. Франциск все еще прокручивает в голове, как эффектно Артур уничтожил Мэттью. «Не удивляйся», — говорит он себе. — «Он адвокат защиты. Бессердечный.» Судья со вздохом садится в кресло с мягким сиденьем. — Как вы и сказали, мистер Керкленд, возраст свидетеля не имеет значения для этого слушания, поэтому я его игнорирую. Я не сомневаюсь, что он полностью понимает концепцию согласия и может принимать решения самостоятельно. Но я сомневаюсь в его способности ясно помнить события той ночи. То, что травмирующие события способны затмить или изменить память, не является новым открытием, и я считаю, что в данном случае это именно тот случай. Я считаю, что эмоциональные потери от предстоящего суда не будут стоить неясных и, возможно, неправильно запомненных показаний. Я считаю, что свидетель не способен предстать перед судом. Желают ли стороны подать какие-либо другие ходатайства? Франциск с трудом верит словам, исходящим из уст старого судьи. Мэттью вовсе не был невменяем, когда они репетировали разговор вчера. Его не признали бы таковым, если бы слушание закончилось допросом Франциска. Он не может в это поверить. Получил плевое дело? Получи и Артура Керкленда. Артур смотрит на него, но Франциск не бросает на него даже взгляда. — Ходатайствую о прекращении дела, — отвечает он, ненавидя то, что говорит; слова на языке, как опилки. — Без ущерба для сторон, ваша честь. Без ущерба, чтобы, может быть, если Мэттью пойдет на терапию или узнает еще какие-то подробности роковой ночи, он смог снова подать на Ивана в суд. Однако, даже когда Франциск говорит это, он знает, что этого не случится. Мэттью не захочет проходить через суд снова и не будет ковырять воспоминания о худшем, что когда-либо с ним случалось. Франциск снова поражен исключительной несправедливостью: чтобы продолжать жить, жертвам приходится разрушать себя ради полицейских протоколов и показаний. Ему становится от этого плохо. Когда они выходят в коридор, Артур говорит: — Спасибо за потраченное время, Бонфуа. Франциск поворачивается к нему: — Как ты спишь по ночам? Артур поднимает бровь, — его не впечатляет легкое рычание в словах альфы. — Рекомендую подушку на пуху. Крупное перо имеет склонность колоться. — Он делает шаг вперед, и между ними остается всего несколько сантиметров. — Подумай об этом в таком ключе: нет прокурора без адвоката, и наоборот. Просто считай меня необходимым злом. — Зло — это именно то, кем я тебя считаю. Артур кривит уголки губ. — Пять к одному, — бросает он. Уходя на поиски своего клиента, он окликает Франциска через плечо: — В следующий раз повезет. Франциск не спешит встречаться со своим собственным клиентом и друзьями в вестибюле, потому что не хочет, чтобы они видели его с горящей ненавистью в глазах. Он делает крюк до уборной — по крайней мере, когда его противником является Артур, ему не приходится беспокоиться о том, что он столкнется с ним здесь — и плещет себе в лицо водой. Вытираясь бумажным полотенцем, он встречается с собственным взглядом в зеркале. Эта версия Франциска, Франциск-в-Суде, выглядит остро, высокомерно, холодно. Он вынимает заколки, срывает ленту и ерошит пальцами волосы, пока они снова не становятся роскошно-распущенными. Расстегивает манжеты и две верхние пуговицы классической рубашки. Затем откидывает голову назад и позволяет себе долгий мрачный вздох. Дело не в том, что он категорически ненавидит быть юристом. Когда он побеждает, это всегда того стоит. Когда же он проигрывает... Повезет в следующий раз. — А вот и он, — говорит Гилберт, когда он к ним приближается. — Мы уже подумали, красный мундир загнал тебя в угол. Антонио одаривает его перекошенной печальной улыбкой: — Ты в порядке? Франциск кивает, и в этом ровно столько лжи, сколько он готов произнести, прежде чем нежно коснуться руки Мэттью. — Мне очень жаль. Глаза Мэттью красные, нос заложен, но наиболее красноречивой подсказкой о том, что кроткое ответное утешение омеги — ложь, являются темные пятна слез на рубашке Гилберта. — Все в порядке. Вы сделали все, что смогли. Слова должны звучать приятно, но Франциск все равно воспринимает их как пощечину. Устыдясь, он опускает взгляд на туфли. Он сделал все что мог — но этого оказалось недостаточно. Гилберт кончиками пальцев легко касается запястья Мэттью; едва ли касание, но все же вызвавшее у омеги легкую улыбку. — Пойдем выпьем горячего шоколада, а? Хорошо звучит? — На мой взгляд, звучит неплохо, — весело отвечает Антонио, и Мэттью кивает. Ухмылка испанца исчезает, когда он поворачивается к Франциску. — Ты идешь, амиго? — Нет, — слишком быстрое и ровное; Франциск смотрит на них и изображает извиняющуюся улыбку. — Нет, вы развлекаетесь. Мне нужно вернуться в офис. Есть еще другие дела. Другие дела, чтобы компенсировать эту неудачу. Антонио обнимает Франциска за плечи — краткие, но сердечные объятия. — Мы все еще идем выпить вечером, да? Они планировали выпить в честь унижения Артура на бессмысленном слушании, но теперь Франциск знает, что атмосфера вечера будет совершенно другой. Тем не менее, ему это нужно. Он не верит в бегство от проблем или заглушение плохих чувств с помощью алкоголя, но признает, что иногда мужчине нужно что-то, чтобы заглушить свою печаль. — Да, — отвечает он с тем небольшим энтузиазмом, на который способен. — Сделаем ночь незабываемой.

***

На самом деле он не трахается со всеми своими подзащитными. Это было бы нелепо. На некоторых без слез не взглянешь. Но Иван Брагинский не слишком раздражает глаз, особенно когда он без одежды. Он такой альфа, которые, должно быть, доставили неприятностей своему бедному родителю в момент рождения; однозначно, Иван не провел первые недели своей жизни, как Артур, в инкубаторе. Глядя на него с колен, Артур прикидывает метра два роста, но опять же, трудно точно оценить, когда пытаешься хорошенько заглотить член и не подавиться. Этот вариант Артуру не подходит. Он профессионал. Те, с кем он спит — то есть менее двадцати процентов его клиентуры, не то чтобы он удосужился точно подсчитывать — ничего бы не выгадали, если бы рассказали об этом. Конечно, они могли бы дать интервью журналисту, но сначала нужно было бы найти такого, которому это небезразлично. Кто захочет читать о сексуальном скандале адвоката и его клиентов? Никто. Это банально: секс с клиентом не является незаконным, если он до или после суда, и никто никогда не сможет использовать это против Артура, и трахается он достаточно хорошо, чтобы кто-либо когда-либо вообще захотел. Обычно ему не нравятся грубости, но сегодня он позволяет Ивану поднять себя и бросить на кровать. По правде говоря, в основном это ради того, чтобы увидеть альфачьи мускулы в действии. Оказавшись на матрасе, Артур переворачивается на четвереньки. Он нисколько не боится Ивана — маловероятно, что он выиграет между ними физическое противостояние, но ещё более маловероятно, что Иван выиграет эмоциональное. Артур-то знает, какие альфы на самом деле. Они могут клясться так и эдак, что никогда ни к чему не принудят омегу, но, как только у них потечет с члена, все это рыцарство улетучится в окно. Границы необходимо установить заранее и сделать это явно и решительно, а также постоянно повторять о них. Ошибка Мэттью заключалась в том, что он вообще сказал «да»; дай палец — откусит по локоть раньше, чем успеешь моргнуть. Ошибкой Мэттью, считает Артур, было то, что он подросток с низкой самооценкой. Ради бога, Иван, вероятно, был первым альфой, сказавшим Мэттью, что любит его. Невинность — такое смертоносное оружие. Артур отгоняет эти мысли и позволяет дверям своей мысленной картотеки захлопнуться. Сейчас не время. Иван обхватывает лицо Артура одной лапищей и наклоняется, глядя на его губы. Артур выгибает бровь: "я так не думаю". Иван тут же отступает, вместо этого вставая на колени позади него. Когда два толстых пальца вжимаются между гладкими складками, Артур спрашивает себя, не притворяется ли Иван застенчивым, лишь создавая ему иллюзию контроля. В любом случае, это не имеет значения. В конце концов, что ему терять? Пять минут спустя Иван, склонясь над спиной Артура, отчаянно вбивается в него и рычит в затылок. Артур в обе руки сгребает одеяло, и при каждом толчке одна сторона его лица трется об матрас. Сквозь скрип пружин, шлепки плоти, хриплое дыхание и неистовые вскрики Артура, когда Иван трахает его, — да, вот так, сильнее, ох блядь, — и он почти пропускает звонок своего мобильного. — Ебать меня, — бурчит он, отстраняясь от Ивана. Альфа резко стонет от потери контакта и хватает Артура за бедра. — Да не ты, — рявкает он и отползает вперед, чтобы выхватить телефон из портфеля, оставленного на полу у изножья кровати. Определитель номера пишет "ДЕНСЕН". — Ах, блядь, — шипит Артур, затем откашливается и отвечает: — Керкленд. — Поздравляю, чемпион, — говорит Миккель Денсен. Артур слегка отодвигает телефон от уха. Можно подумать, что старший управляющий партнер юридической фирмы должен знать подходящую громкость для разговора по телефону, но это будет ошибкой. Артур практически чувствует, как через динамик прорывается ухмылка Миккеля. — Только что получил уведомление о твоей победе. Порвал их в клочья, да? Иван поглаживает щелку Артура кончиком члена, гладким благодаря смазке и презервативу. Артур твердым жестом упирает ладонь о такой же твердый пресс Ивана, чтобы тому стало ясно, — он не должен двигаться дальше этой точки. — Спасибо, сэр, — отвечает он, потому что, насколько ему известно, он у Миккеля на весь комитет партнерства по громкой связи. — Я делал то, что должен был сделать, как вы обычно говорите. — Молодец. А как Бонфуа воспринял проигрыш? Хуже, чем в прошлый раз? — Я бы сказал, да. — Он представляет себе лицо француза, искаженное едва сдерживаемой яростью. Только прокурор может быть таким праведником. Ни один адвокат защиты не будет измышлять свою самооценку исходя из способности не злоупотреблять дрянной правовой системой. — Может быть, тебе стоит послать ему цветы, — говорит Миккель тоном легким и затейливым, потому что именно это он сделал после победы, которая сделала ему карьеру — то есть отправил дюжину роз окружному прокурору, который не смог справиться с бременем доказательства того, что альфа-клиент намеренно застрелил своего брата. Тот альфа спрыгнул с моста через два года после того, как его оправдали, но опять же: это не то, о чем адвокат должен волноваться. — О, я не могу состязаться с вами. Цветы завянут от стыда. Они служат только истинным мастерам. — В офисе он разговаривает так же и, да, он замечает взгляды других сотрудников. Иногда даже секретарей. Если Миккель хочет иметь фаворитов, это не вина Артура. И ничто из того, что говорит Артур, никогда не сможет быть расценено как флирт, так что Лукас может быть спокоен. Иван теряет терпение. Медленно он толкается головкой члена внутрь, и Артур закусывает губу, чтобы не вздохнуть. Он не сжимается, чтобы Иван не застонал. Вместо этого он протягивает руку назад и хватает альфу за яйца, предупреждающе глядя через плечо. Иван замирает, округлив глаза. — Не люблю торопить вас, — говорит Артур в трубку, — но у меня по уши дел. — Тогда отпускаю тебя. Просто хотел поздравить, на случай, если забуду, когда увижу тебя лично. Удивительные времена, Керкленд! — В самом деле, — соглашается он. — Прощайте, мистер Денсен. — О, скажи "та". Доставляет мне каждый раз. — Та, мистер Денсен. Приглушенный смех из трубки, а затем, наконец, звуковой сигнал об окончании разговора. Артур вздыхает и бросает телефон обратно в портфель, валяющийся на полу и вскрытый, как устрица. — Задницы ты облизываешь почти так же хорошо, как член, — говорит Иван, поглаживая его бедра. — У моего рта больше навыков, чем тебе когда-либо доведется увидеть, — Артур переносит вес тела на локти и выгибается, оттопыривая зад. — А теперь давай работай.