Ветер Перемен

Ничего не пришло в норму. Пять лет назад, Рокэ правда хотелось верить, что все закончилось со смертью жестокого мальчишки в белых штанах. Крепкие руки держали за плечи, губы шептали какую-то сахарную чушь и обещали, что все будет хорошо. А в углу валялось тело Айнсмеллера со сплюшенной головой - один из его людей с такой силой сжал ее, что стенки черепа лопнули словно перезрелый арбуз. Где-то на лестнице со свернутой шеей лежали и Морен, и безымянные стражники, что глумились над плененным Вороном от души. Облегчение рухнуло на плечи словно небосвод. Рокэ тогда то хохотал как безумный до болезненных судорог, захлебываясь слюной и кровью, то начинал выть раненой выпью. После провалялся больше двух месяцев в постели. Лихорадка то ослабляла хватку, то вновь впивалась зубами в горящие огнем легкие, душила ледяными пальцами. Но он-дурак еще верил…все пройдет. Когда же горькое осознание накрыло волной, Рокэ в припадке детской истерики перебил в особняке все зеркала. Ничего не пришло в норму…По крайней мере не у Рокэ Алвы. Мир продолжал жить. Миновал клятый Излом. Мертвецы были оплаканы. Дома отстроены. Столица робко встретила первую весну, оттанцевала первый бал и с головой окунулась в прежнюю городскую суету. Оллария приняла новые правила и новую власть. А тех кто не мог двигаться дальше, она беспощадно перемалывала своими жерновами. И час того, когда судьбоносная мельница обратит в труху своего бывшего заступника и любимца, приближался все ближе и ближе. Мир запросто пережил смерть интриганки и шлюхи Катарины Оллар. Когда верные соберано кэналлийцы ворвались в оккупированную столицу, развенчанная королева сбросила плод. Карма вернула ей все зло. Она умерла в одиночестве, истекая кровью в нужнике. Из-за грохота и выстрелов, никто не услышал ее слабое мяуканье о помощи. И где были все фрейлины? Ах да! Девица Окделл предпочла с самого начала оставить ее и примкнуть к восстанию. А Арамонова вдова плевать хотела на Катари с высокой колокольни. Спасение родной дочери оказалось на первом плане и она без сомнений “дезертировала со службы”. Рокслей же заперлась в спальне и трусливо дрожала в уголочке. Возможно Рокэ мог бы пожалеть Катарину, все же когда-то он питал к ней интерес и уважение. Возможно мог бы простить жестокие слова, но предпочел малодушно позлорадствовать.  - Скажи мне Рокэ… - обманчиво ласково шепнула Катари ему на ухо. Алебастровые руки обвили шею. Она потерлась о него промежностью, издав тихий стон. - Когда тебе было больнее… Жемчужные зубки клацнули в опасной близости с мочкой. - Когда я отправила на тот свет Джастина? В льдисто-голубых глазах мелькнула безуминка. - Или когда подтолкнула Окделла на предательство? Рокэ скинул ее с колен одним движением. Катари рухнула на пол и, запрокинув голову, искренне расхохоталась. Ловким движением выдернула из волос корону, позволяя белокурым локонам рассыпаться по плечам, отшвырнула ее в сторону. - Что было больнее, Россио? Ну скажи! Скажи! Не бледный гиацинт, не святая мученица, не жертва политических игр, а настоящая тварь. Красивая в своем безумии - настоящая Крысиная Королева. Алва сжал ее горло в пальцах. - Россио. - похотливо лижет губы остреньким языком. - Что же ты молчишь, Россио? В тот день Первый Маршал потерпел поражение. И жалел, что не может задушить гадину.  А Катарина смеялась. Будто колокольчики звенят. Возможно стоило пожалеть её нерожденного ребенка. Но Крысиная Королева может породить только крысенка. А на то чтобы жалеть крысят - сил у Бывшего Первого Маршалла не было. Мир пережил и малый надорский бунт, оставшийся в истории как самое короткое восстание в Кэртиане. Он длился всего шесть часов. За это время был принят регламент о частичной суверенизации Надора, пакт о пониженных налогах и приказ о выделении финансирования на восстановления надорских шахт.  Активное участие Айрис Окделл в борьбе против узурпатора не только позволило ей переплюнуть в обдирании казны самих Манриков, но и произвело культурный резонанс. Традиционный образ хрупкой женщины рассыпался в прах, превратив хамоватую, наглую девицу в воительницу, посланную Литом. Народное творчество быстро переросло в новый литературный канон, сформировав две грызущиеся между собой группы: на тех, кто готов был драться за грозную посланницу Скал, и тех, кто продолжал уповать на хрупкий идеал Октавии. Впервые за долгое время Окделлы прославились не предательством.  Мир пережил многое. Восстановление Робера Эпине в своих правах. Первый “женский брак” между рыжей гогани Мэллит и Айрис Окделл. Девчонка явно испытывает наслаждение, ломая границы между правильным и неправильным, заставляя весь свет икать от нервного ожидания очередной выходки. Назначение регентом при малолетнем короле Карле Лионеля Савиньяка. Попытку пристрелить Валентина Придда, когда вскрылась правда об их отношениях с Арно, опять же - Лионелем Савиньяком. Пересуды по поводу того, кем же является клятый Ричард Окделл: мерзким перебежчиком и предателем, непонятым гением, обыкновенным дураком или трагическим героем? Спустя пять лет так и не пришли к однозначному ответу. Рокэ сказал бы: “Все и сразу.” Казнь Штанцлера и прочей шушеры. Формирование новых гербов и родов. Передачу Кэналлоа и Марикьярских островов Ротгеру Вальдесу и отречение Рокэ от должности соберано, первого маршалла, а еще добровольную изоляцию Ворона в особняке Мимоз.  Мир пережил все. И еще столько же переживет в будущем. У Рокэ же пережить все это не получалось.  Пять лет назад, Айнсмеллер сказал ему: “Ты больше не будешь прежним.” Рокэ не поверил. Рассмеялся в лицо. Сейчас было не смешно. Горько до тошнотворного кома в горле, до жжения в глазах.  Слезы кончились давно. Еще когда выяснилось, что несмотря на изнурительные тренировки вернуть прежнюю подвижность рукам не получится. Рокэ не надеялся вернуть себе свое прежнее лицо без уродливого шрама на пол щеки, но грезил возвратить хоть что-то от старого себя. Фехтование навсегда осталось в прошлом. Ни один премудрый лекарь не смог бы исправить перерезанные сухожилия. Это было невозможно. Пальцы с трудом сгибались, сильно стреляли на погоду и после нагрузок, а ногтевая пластина с поистине Окдельским упорством врастала в кожу. Рокэ злился. Громил комнату и беззвучно рыдал, ненавидя себя за слабость и бессилие.  Айнсмеллер сделал все, чтобы даже после смерти оставаться кошмаром Ворона. Хуже физической боли было понимание, что там, в удушающе жаркой камере Багерлее, умер Кэналлийский Ворон, а в мир живых вышло лишь его сломанное подобие - злое, дерганое, не способное спать без света, жалкое, слабое и уродливое.  Иногда Рокэ пытался гасить свечи. Но в темноте привычные вещи вдруг превращались то в обрюзгшую фигуру Айнсмеллера, то в наглых охранишек, что развлекали себя избивая пленника до потери сознания, то в белоштанного господина в кровавой короне. Иногда Рокэ пытался закрывать окна. Но при первом же намеке на духоту, становилось трудно дышать и паника раздирала грудь. Иногда Рокэ пытался как и прежде поесть мяса. Он же не бакранский козел, чтоб питаться одной травой. Но от одного запаха его выворачивало наизнанку. Уж очень он был схож с вонью обгоревшей плоти. Его плоти. А уж от вида… Перед глазами тут же вставала уродливая картина: пригоревшие к жаровне кусочки мяса, отщипанные от него самого, окровавленная блевотина на полу и довольные глазенки палача.  Абсолютно все хором твердят, что он сильный. Что обычные люди после такого пытаются покончить с собой или теряют рассудок, а Рокэ не только сохранил способность мыслить, но и не сломался. Идиоты. Безмозглые слепые идиоты. Рокэ сломался. Сломался как и все, но зачем-то выстроил себя из осколков костей заново. Зачем-то просыпается и дышит. Зачем-то ест, пьет и продолжает тщетные попытки доказать всем - и себе в первую очередь - что однажды снова засияет как прежде. Но после пережитого не сияют. Рокэ перебил все зеркала, но не осмелился выколоть глаза, чтобы не натыкаться на изуродованное тело. У него и раньше были шрамы. Но то, что оставил Айнсмеллер простыми шрамами не назовешь. Это что-то глубже. Что-то хуже Винной. За прошедшие пять лет Рокэ так и не смог набрать вес. Ребра торчали, уродливо растягивая некогда белую, теперь серо-коричневую кожу. Отметины от плетей самое незначительное. Ну полосы и полосы. От макушки до пяток. Рваные кляксо-образные шрамы на боках - последствия пытки из-за которой он больше не ест любимые ребрышки в остром соусе. Неглубокие, но почти сплошные линии на животе остались после собственной шпаги. Айнсмеллеру это показалось забавным. Кривой крест на груди - это уже кинжал. Смотреть противно. Даже волосы превратились в жухлую полуседую солому. Лицо пострадало не меньше. Если сломанный нос сросся и даже иногда милостиво дышал, то рваный шрам, растянувший уголок рта вверх к правому уху, стянул кожу на щеке, навсегда оскалив губы в улыбке. А за день до восстания Айнсмеллер грозился кастрировать его. К счастью не успел. Хотя на какое теперь это имеет значение? Когда каждая клеточка тела болит, не до любовных утех. Да и кому нужен урод и калека? Правильно никому.  Даже самому себе. Иногда Рокэ снятся картины прошлого. Улыбающийся мальчишка, ворующий апельсины из под носа кухарки и нежные руки матери. Морской бриз и теплый песок родного края. Каммориста и приключения пылкой юности. Дружные посиделки унара Росио в компании Савиньяков. Вечера под гитару и славные победы. Дурной северный мальчишка, которого было весело дразнить. Вспоминается столько хорошего. И ведь не ценил. Дурак. Ничего уже не вернуть. С этой мыслью он засыпает и просыпается. Изо дня в день. Слуги шепчутся, кутаются в шали и бросают сочувствующие взгляды. Рокэ ненавидит это. Ненавидит, что Хуан прячет пистолеты под замок и караулит под дверью в купальне. Ненавидит, что все так очевидно… Ненавидит это чувство тоски по трудным, но все же хорошим временам. Он многое сделал бы по другому, многое мог бы сказать и исправить, но увы… ничего не вернуть. Возможно Рокэ даже благодарен девчонке Айрис за ее фокусы. Они развлекают. Но в тоже время, если думаешь об Айрис Окделл обязательно начнешь думать и о ее братце. Думать о Ричарде было херово.  Честно сказать, обида мучала до сих пор. За откровенное хамство и неблагодарность, за любовь к конченной коронованой сучке, за то что приятные посиделки у камина остались воспоминанием, за клятое отравление, за то что обвинил на суде, а потом ни разу не осведомился о бывшем эре и за то, что так сильно запал в душу несмотря ни на что.  За то что спокойно жил без него.  Герцог Ричард Окделл почти не покидал Надора. Это Айрис разъезжала по столице, наслаждаясь свободой и славой. Ричард с головой погрузился в дела. Рокэ не видел лично, но слышал что дела у Надора идут отлично: торговля наладилась, обнаружились шахты с драгоценными камнями, активно отстраивались предприятия, прокладывалась дорога. Надор было не узнать. И все это заслуга Дикона, который за пять лет не написал бывшему монсеньору ни строчки.  Отчего же Рокэ так жаждал получить письмо от предавшего его мальчишки? Помириться? Будто бы это возможно с их характерами! Нет…дело было в другом. Ричард писал всем: сестре, друзьям, Придду, просто знакомым и даже во дворец, но ни строчки не черкнул ему. Каждый день Рокэ ждал и разочаровывался в нем. И так все пять лет, пока вздорный мальчишка не выполз из своего каменного склепа к людям, то есть не приехал в столицу на первый круглый юбилей младшей принцессы Анжелики, которая как две капли воды походила на Джастина Придда.  Какого Леворукого Айрис не пустила брата в отстроенное поместье Окделлов - понять было несложно. В очередной раз отмочила что-то безумное на потеху внутренним кошкам. А Ричард не стал спорить с сестрой. Но вот какого Леворукого Рокэ в своей привычной язвительной манере пригласил того к себе… И какого Леворукого Окделл согласился? Почему Рокэ вообще изменил новым принципам и вылез из своего склепа? На эти вопросы ответов не было.  Мальчик незаметно стал мужчиной. Разросся в плечах и вытянулся почти под потолок, окреп и обзавелся неплохой такой мускулатурой. Отрастил волосы на абвенианский манер и заплетал их в пучок на затылке, начал носить не длинную бороду. Стал схож со своей стихией. Вот как должны выглядеть скалы: внушительно, неприступно. Впервые увидев его, Рокэ испытал отголоски гордости за бывшего оруженосца. И в делах преуспел и лицом вышел. Жених девкам на зависть. Но потом сердце сковала угольно - черная зависть. Потому что понял: Рокэ нуждался в нем сейчас как в воздухе; Ричард научился справляться сам. Отчасти это вина самого Рокэ. Не нашел вовремя нужных слов, не захотел нянчиться в свое время, посмеялся там, где следовало погрустить, и никогда не держал язык за зубами. Только от этого понимания ведь не легче. Только еще обиднее. Всем все грехи простили. Один Рокэ ходит непрощённым и сломанным. Ричард спокоен как гора. Не злится на подколы, не поддается на провокации и не смотрит на Рокэ при разговорах. Все отводит взгляд, да отводит. Не выказывает неприязни, но и на контакт не спешит идти. Рокэ хочется рвать и метать. Хочется ударить подносом по этой маске из мрамора. Хочется, чтобы Ричард снова бросался привычным “Как вы смеете” и сверкал живыми эмоциями. Хочется вернуть кусочек из прежней жизни…Но теперь герцог и правда тверд и незыблем. Рокэ и сам не знает, зачем мучает и себя и мальчи…кхм…надо привыкать, что Ричард теперь взрослый дядька, перегнавший его аж на целую голову. Называть бородатого крепкого мужика мальчиком - идиотизм, но Рокэ ничего не может с собой поделать. Опять ищет отголоски прошлого в настоящем. Ищет своего озлобленного щенка в этом матером волкодаве. Ищет своего Дикона… Дни утекают словно крупинки песка сквозь пальцы. В какой-то момент Ричарду придется уехать обратно. И кто знает, на сколько лет герцог запрется в Надоре, забыв обо всем? Вероятно именно это подбивает Рокэ творить откровенную хрень. Рыться в вещах мальчишки…кхм…надорского герцога, чтобы что? Рокэ не знает, что ищет, но определенно находит это. Исписанные крупным округлым почерком листы жесткой бумаги. Надорский диалект. По структуре похоже на стихи. Окделл вновь занялся рифмоплетством? И какая же достопочтенная эреа на этот раз засела в мозгу герцога?  Рокэ сильно прикусывает нижнюю губу. Замечтательно. Только необоснованной ревности ему не хватало. Седина в голову, кошка в ребро. Merde…Он комкает листы один за другим и швыряет их в не растопленный камин. Пусть сгорят. Все равно Окделл никогда не был талантливым лириком. Что он мог нарифмовать? Любовь-морковь-кровь? Мерзость. Мерзость! Мерзость!!! - Да за шо…это даже не Барботта. На плечи ложатся большие теплые ладони. Мягко разворачивают к себе лицом. Рокэ думает, что сейчас по обыкновению зыркнет зло и нахально, но веки вдруг начинает жечь. Вот дела… Четыре года назад казалось, что он выплакал все свои позорные слезы. Но сейчас они вновь готовы пролиться стыдными ручейками. “Каким же жалким вы, стали герцог Алва!!!” - насмешливо упрекает внутренний голос. И в этот момент Рокэ понимает, почему в том бокале оказался яд. Потому что иные слова бьют не хуже стали. Особенно свои собственные. Алва поднимает обреченный взгляд…и не видит в серебристых озерах ни ненависти, ни презрения, ни укора, только абсолютную алогичную  нежность и нотку неуловимой вины. Это оказывается точкой невозврата. К горлу подкатывает ком : так хотел увидеть мальчишку, что сам ни строчки ему не прислал, только ныл, ныл и ныл.  Рокэ не знает что можно прочесть в его собственных глазах, но Ричард улыбается ему так, что сквозь суровый образ надорского воина можно разглядеть смущенного искреннего Дикона из той далекой знойной Варасты. Юноша крепко обнимает его. - Все будет хорошо. - говорит Ричард, сцеловывая одиноко скатившуюся по щеке слезинку. - Я обещаю… И вот ему…ему Рокэ хочется поверить… Он утыкается лицом в его приятно пахнущий воротник и расслабив напряженные плечи…нет, не плачет. Впервые за эти клятые шесть лет улыбается.