Kissing strangers

      Если бы Уиллу платили каждый раз, когда он ощущал ненависть к самому себе, в Нью-Йорке бы воздвигли новую статую Свободы за его счет.       Холод внутри костей, знакомый и забытый, как мелодия из самого страшного детского кошмара, сменяется запахом, сладковато-гнилостным, тяжелым, как спёртый воздух в закрытом гробу, с кислинкой разложения и гарью, будто где-то поблизости молния ударила в гниющее дерево. И только потом, когда он открыл глаза во сне, перед ним разверзлось нечто.       Изнанка.       Он стоял в лесу: деревья застыли в предсмертных муках, их стволы чернели и скручивались, будто от невыразимой боли, а ветви, голые и острые, как обглоданные кости, пронзали багровое, пульсирующее небо, на котором не было ни солнца, ни звёзд, только тусклое, зловещее зарево, словно от далёкого, вечно тлеющего пожара. Воздух был густым и вязким, им было тяжело дышать, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной сыростью и той самой неизбывной тоской, что пропитывала каждую песчинку этого места. Под ногами хрустел мертвый войлок папоротников, пока сероватая, похожая на пепел субстанция тихо шипела и шевелилась, устилая землю ковром, с которого медленно поднимались испарения, клубясь в призрачных, неестественных очертаниях.       Он шёл и шел, не потому что хотел, а потому что ноги сами понесли его по утоптанной тропе памяти, вглубь, к эпицентру ужаса. Пейзаж менялся, подстраиваясь под изгибы его подсознания: то возникали знакомые валуны из парка, покрытые той же чёрной слизью, что сочилась с деревьев, то проступали тени домов, но неясные, расплывчатые, как акварель, смытая дождём. Всё было окрашено в монохромную, угнетающую палитру: грязно-серый, багрово-чёрный, ядовито-фиолетовый. И тишина. Гробовая, всепоглощающая тишина, нарушаемая только далёкими, похожими на стон ветра звуками, которые могли быть чем угодно: криком души, скрипом половиц или просто издевательским эхом его собственного страха. «Он просто…другой» «Не моя вина, что тебе не нравятся девушки!» «Зомби-мальчик!» Когда ты другой, ты чувствуешь себя ошибкой.       И вот он увидел то самое. Не сразу, сначала мелькнул угол крыши, потом очертания из веток, наспех, по-детски сложенных. Его Замок Байерсов, форпост, убежище.       Он замер. Сердце, которое, казалось, заснуло вместе с телом в тёплой постели у Уиллеров, забилось с такой силой, что стало больно. Шалаш стоял почти таким же, каким он его оставил в тот день, до того, как всё рухнуло, но здесь, в Изнанке, он выглядел… несносно. Ветви, из которых был сплетён его купол, почернели и срослись в неестественные, скорченные формы, как скелет гигантской мёртвой птицы, полиэтиленовая плёнка, когда-то сиявшая голубизной от неба, которую она должна была отражать, теперь была мутной и покрытой чёрными прожилками, как паутина. Вход зиял теперь как чёрная, беззубая пасть.       Уилл подошёл ближе. Колени дрожали. Не от холода. Нет.       Здесь было все. И одновременно ничего.       Воспоминания нахлынули внезапно и ярко, затмив уродство Изнанки вспышкой горящего стыда и ярости. Тот день. Ссора, его голос, срывающийся, просьба сыграть с ним в D&D. Лица Майка, Лукаса и Дастина, смущённые, отстранённые, уже уходящие в свой новый мир взрослых, где не было места замкам из веток, не было места ему. И затем - его собственные руки, хватающие первую попавшуюся палку, слепой, бессильный гнев, выплёскивающийся на хрупкие стены его же замка, хруст ломающихся веток, тишь после. Глухая, оглушительная тишина, страшнее любого крика.       И ощущение, что сломал он не шалаш. Сломал что-то внутри себя. Что-то важное.       Во сне, в этом кошмарном лесу, он снова почувствовал в ладонях шершавость той палки, увидел, как под его ударами треснула и рухнула центральная опора, а за ней, будто подкошенная, сложилась вся хрупкая конструкция. В ушах звучал смешок, что шёл отовсюду: из-за чёрных деревьев, от людей, от старшеклассников, от знакомых, из самой земли, из его собственной груди. Насмешка Изнанки, которая уже тогда, в тот миг его слабости, возможно, впервые впустила его в себя, отметила как своего.       Он упал на колени перед руинами шалаша, и пепельная пыль мягко, как снег, осела на его брюки. Он протянул руку, чтобы коснуться обломка, но дёрнулся назад, как от ожога… одиночество, голос в радиоприёмнике, липкие щупальца на лице, долгие дни в нигде… больница, врачи, мама…       Его трясло мелкой, неконтролируемой тревогой, слезы ручьем текли по шее. Он плакал не от страха перед монстрами, ведь они были побеждены, а от страха перед собственной уязвимостью, которая навсегда осталась здесь, в этом сломанном замке, в этом ребёнке, который так отчаянно хотел, чтобы игра никогда не кончалась. Чтобы они сыграли с ним. Один, чертов, раз.       Замок Байерсов, как в 1983 году, в лесу за домом, в осколках веток, в вечных насмешках и желании растерзать себя на части.       И даже сквозь сон, сквозь толщу кошмара, он опять чувствовал тепло кровати в доме Уиллеров, слышал размеренное дыхание Майка…       — Уилл?       …но это было бесконечно далеко, потому что пока этот шалаш, пусть даже в памяти, лежал в руинах, часть его самого была всё ещё здесь, в Изнанке. Заперта. Потеряна.       — Уилл! Ты меня слышишь?       Нет, не слышит, не слышит, не должен слышать, он не заслужил, его нет, он выжил по случайности, он никому не нужен.       — Уилл! Уилл! Уилл! Я рядом, слышишь?       Шалаш начал трескаться и осыпаться.       Он не может, он не…       — Майк!       — Уилл!       Мир стал сжиматься, вместе с ним сжимался шалаш. Где-то в глубине души скрипели коты, и вдруг он ощутил что-то мягкое на лице, но не липкое, не вязкое, не противное. Открыв глаза с такой резкостью, что на секунду темнота комнаты столкнулась с солнечным светом и ослепила его, он не мог понять, что происходит. Он замер, дыхание перехватило. Это было… тепло. Сухое, шероховатое в отдельных точках (загрубевшие подушечки пальцев, след от краски или клея); оно медленно стирало границу между сном явью.       Пальцы двигались едва заметно, почти невесомо, сметая слезы, проводя по линии скулы к виску, задевая край спутанных волос, и за этим движением сквозила такая сосредоточенная, родная нежность, что у Уилла внутри всё перевернулось и сжалось уже от иной боли.       Он ещё раз попытался открыть глаза.       Над ним, в скупом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, склонилось заиндевевшее статуей лицо Майка, слегка щурящееся, сонное.       Но Уилл узнал бы его и в полной темноте. По напряжению в линии плеч, по тому, как тень от ресниц ложилась на щёки, по безмолвному вопросу в приоткрытых губах. Майк давно перестал спрашивать «Ты видел это снова?», потому что итак знал ответ, свыкся.       Майк приподнял его, просунул руку за спину, прижал к себе, вынудив Уилла уткнуться ему в плечи и схватиться за шею как хищник, а тот не сопротивлялся, знал, что он так сделает, он всегда так делал с тех пор, как ему стали видеться кошмары - свыкся.       — Ты не один, Уилл. Ты нам всем дорог.       Майк, как бы не пытался выглядеть в его глазах рыцарем для волшебника, и сам походил на осиновый лист, чья дрожь смешивалась с дрожью Уилла и растворялась во мраке и безмолвии комнаты.       И Уилл стал вспоминать.       Вот Джонатан, который говорит, что он здесь и всегда будет рядом с ним, потому что любит его. Потому что все будет хорошо, он принимает его таким, какой он есть. Вот мама, которая всегда была рядом, верила, что он жив, вот друзья, вонующиейся, Лукас, Дастин… Вот больница, он лежит, и вдруг видит Майка, расплаканного, шепчуего: «Помнишь, как мы встретились? Ты качался на качелях, совсем один. И я просто подошел к тебе и спросил, хочешь дружить? И ты сказал да…»       Да. Он бы миллиард раз повторил да.       — Тише-тише. «Мы сойдем с ума вместе!» «Друзья? Друзья. Круто. Круто» «Эта картина, Майк» «Скажи, что я просто злой и одержимый спасением мира… Точно. Нет, ты как волшебник…»       И Уилл ногтями вцепился в чужое тело, не желая выпускать.       — Кажется, отпустило, - выдохнул он наконец в самое ухо Майку, отчего тот сглотнул, напряженно. — Спасибо.       — Оу. Да не за что. Главное, чтобы тебе полегчало. Опять кошмар? - Майк как в первый раз, как по лбу струится пот, как его пальцы предательски деревенеют, касаясь напряженной спины Уилла.       — Да. Но уже отпустило.       Его мучали кошмары с тех пор, как все закончилось, и он не мог объяснить себе, что происходит, его просто из раза в раз перебрасывало в прошлое, швыряло по закоулкам сознания, пока он не просыпался ночью от испуга Майка.       — Слушай… – Майк замялся, — Я даже не представляю, что тебе снилось, но в любом случае, знай, что это мы уже все вместе победили.       Уилл слабо кивнул, уткнувшись носом подородка в чужое плечо.       — И ещё я знаю, - тон Майка стал чуть твёрже, — Что если ты проснулся, и я здесь, значит, ты уже здесь. Не там.       Уиллер, разговоры не твоя сильная сторона.       — Просто... не отпускай, хорошо? - его вопрос был глухим, приглушённым тканью футболки.       — Даже не надейся, - тут же отозвался Майк. — Ты же знаешь, какой я упрямый. И понимающий.       Тут Уилл издал короткий, слабый звук, не смех ещё, но что-то очень близкое к нему, и Майк это услышал.       — Что? - спросил он, и в его голосе прокралось облегчение.       — Ничего, - пробормотал Уилл, но плечи его слегка задрожали уже от другого напряжения - от сдерживаемой улыбки.       — Да ладно тебе, Байерс. Я сказал что-то смешное? Это исторический факт!       — Понимающий, - наконец приподнял голову Уилл. Его глаза были красными, но в них появился слабый огонёк. — Майк, ты столько лет не замечал, что я в тебя влюблен, даже насчет картины не догадывался.       Майк на мгновение опешил, затем на его лице расцвела гримаса возмущения.       — Это была совершенно другая ситуация! Во-первых, я еще и сам не понимал, что к тебе чувствую, я запутался, думал, это просто дружеская симпатия. А во-вторых... - он искал слова. — Во-вторых, насчет картины я догадался. Может не сразу, но догадался.       — Ага, догадался он, - Уилл наконец позволил себе небольшую, сварливую, но живую улыбку. Он вытер лицо. — «Уилл, мы с тобой лучшие друзья», «круто!». А потом, помнишь, как ходил и косился, когда я с Робин общался.       — У меня было выразительное лицо! Оно всегда такое..       — Оно буквально кричало «я в обиде, но буду страдать молча, потому что я королева драмы».       — Я не драматизировал.       — Нет, но ты ревновал, - шепнул Уилл, обдав мочку уха горячим дыханием. Майк готов был закипеть как чайник.       — Я? Что за глупости.       — Ревновал, - опять слишком близко.       — Да, ревновал! Ты с ней постоянно стал общаться и смеяться, что я должен был подумать.       — Не знаю, но ты должен быть ей благодарен. Если бы не она, мы бы до старости бегали друг за другом. А ты бы получал оплеухи от Джонатана. Клянусь, если бы мы не признались в чувствах, он бы увез тебя на фургоне вместе с Аргайлом.       — Оу. Крутые у тебя ангелы-хранители.       Они болтали какое-то время, непринужденно, легко, пока Уилл не отлип, а Майк не вернулся к себе в кровать, поцеловав того по лбу. Но спустя всего пару секунд он был вынужден вскочить с места, когда кто-то навис над ним, аккуратно приподнял одеяло и пролез на свободное место, зарывшись в коконе его объятии.       Уилл положил голову на его вытянутую руку и в следующую секунду потянулся к губам напротив. Прикосновение было горячим, обжигающим, чуть неуверенным, Уилл почувствовал мелкую дрожь в чужих губах - или это дрожал он сам? - и ответил тем же, слегка приоткрыв рот, позволяя сиюсекундной неловкости раствориться в ночи.       Он положил ладонь Майку на щеку, ощущая под пальцами обжигающую кожу и легкую щетину. Майк в ответ обвил его рукой, пальцы вцепились в ткань его футболки на спине, притягивая его ближе, но без спешки, без жадности, а с осторожностью. Поцелуй углубился сам собой, естественно, неуверенность сменилась нарастающей нежностью. Губы двигались теперь чуть увереннее, находя свой собственный, неторопливый ритм. Уилл слышал только их общее, ставшее громким в тишине комнаты, дыхание, чувствовал биение сердца Майка где-то рядом, смешанное с собственным. Вкус был простым и знакомым, слегка солоноватым от слез. Они так уже делали, и не раз.       Они оторвались почти одновременно, чтобы перевести дух, но не отдалились. Лбы соприкоснулись, нос к носу. В полумраке их взгляды сплелись в один.       — Вот так лучше? - вполголоса выдохнул Майк, и его пальцы скользнули по уголку рта Уилла, коротко, предвосхищая.       —Да, - был единственный, сбившийся на шепот, искренний ответ Уилла. — Гораздо.