Согреваясь надеждой

***

Медленно стелился густой, холодный туман, заворачивая всю округу маслянистым белым покрывалом. Царила самая, что ни на есть, холодная ночь, с завывающей на высоких нотах, вьюгой и мощным снегопадом. Одинешенький фонарный столб угрожающей махиной возвышался посреди заснеженной улицы. Мигнув пару раз, он тотчас погас, оставляя в кромешной темноте всю близ лежащую лесную округу. В эту ночь было особо морозно и ветрено, что за последние недели казалось крайним странным событием. Антон поежился, смаргивая сонное наваждение с глаз и в который раз протирая от снега линзы. На веки наваливалась тяжесть, а в груди разрасталась острая пустота, сжирающая любые страшные мысли и воспоминания. Она затмевала собой всё происходящее в нынешний момент, стягиваясь в один тугой узел. Тряхнув головой, сгоняя напавшие на шапку, снежинки, подросток сжал пальцы в кулак, спрятанный от холода в кармане куртки. Вторая рука устроилась за спиной, прижимаясь к капоту милицейской машины. Это не спасало от плавающего окружения — просто создавала иллюзию, что он может держаться на неистово дрожащих ногах. Перед глазами, даже с очками на переносице, всё размывалось в одну мутную кашу. Сейчас хотелось подальше. Подальше от голодающих зверей, маньяка, за которым сейчас бегало пол участка по зимнему лесу. Хотелось не чувствовать страха, дышащего в спину или дрожи, колотившей тело табуном мурашек. Неподалёку от УАЗика Тихонова суетились сотрудники милиции, бегая с фонариками и выкрикивая короткие фразы друг другу. Одну из своеобразных поисковых групп вел и сам лейтенант. Наставляя лишь одну важную просьбу — которое Петров уже не выполнял — он оставил на проселочной, занесенной снегом, дороге свою и впереди стоящий с чёрным гаражом, машины, скрывшись вместе с остальными в густой чаще. Машины остались на попечении пары детей и двух взрослых, что остались приглядывать и в случае чего оказать первую неотложную помощь. Петров вновь кинул беглый взгляд на впереди пустующую дорогу и сглотнул вязкую слюну. Фары хоть и освещали путь, но не спасали ситуацию. Казалось, что из-за деревьев в любой момент выберутся искаженные тени зверей и, широко разинув перекошенные пасти, потянутся когтями. Они не пощадят никого и растерзают любого стоящего на их пути. И следующим на их ужин будет именно он. Антон. В такт мыслям, с удвоенной силой загудела голова и, морщась от боли, Антон зажмурился. Руки замерзали, ноги не держали. Бешеный мандраж колотил изнутри. Всё еще плохо. Нужно вернуться в машину. Нельзя оставлять Катю без присмотра — вдруг ей станет хуже? В последний раз глянув на непроглядную, тёмную чащу и дрожаще выдохнув, подросток просеменил к знакомой громоздкой машине и тут же испуганно подскочил. Внутри прогретого салона, на пассажирских, задних креслах, крепко провалившись в сон, спала Катька. Одна из ее раненных ног высилась, подбитая старым хламом из багажника. Вид побелевшего, безжизненного лица девочки вызывал тревожное ощущение. Однако, помимо мирно спящей Кати, пустовало одно из передних мест. Ромы не было в салоне.       — Ром? — хрипло позвал Антон, прижимая руку к ушибленной голове и заглядывая глубже в салон, надеясь найти хоть что-то отдаленно напоминающее о местонахождение Ромы. Но в тёмном салоне было пусто, на улице завывал ветер. И не было слышно ни голоса, ни шороха, ни иных звуков. Тут же выскочил на улицу и заозиравшись по сторонам, вновь позвал, но уже громче. — Ромка! Сердце панически быстро застучало, отбивая глухой ритм по грудной клетке, как барабан. По шее заструился холодный пот. Тайга безмолвно молчала. Антон старался не смотреть на черный гараж, пока, оглядываясь по сторонам, искал Рому. Меньше всего ему хотелось узнать, что это все сон; что Рому, как и Бяшу похитили, а он сам оказался в лапах зверей. И от этого становилось только хуже, усугубляя и без того шаткое состояние. Но. Всё оказалось гораздо проще. Пятифанов нашелся с другой стороны машины лейтенанта, сидя на снегу и прижимаясь спиной к огромному колесу. В его огрубевших, посиневших пальцах тлела тоненькая, маленькая сигарета. На алых щеках, медленно леденея, замерзали дорожки слез. Потухший взгляд уставился во впереди обступающую со всех сторон, чащу. Не замечая, как бешенно дрожит он сам, его тело автоматически отреагировало, устремив потемневший, усталый взгляд на появившегося второго подростка. Он не скалил зубы в грозной ухмылке. Только молча вгляделся в чужие очертания лица и горестно поджал губы. Рома выглядел совсем непривычно разбитым и убитым горем. Не нужно было всматриваться в его лицо, руки и плечи, чтобы понять как было ему на самом деле тяжело в данный момент. Не нужно было говорить, чтобы поддержать его и помочь встать ему, чтобы стало лучше — это тогда ничем бы не отличалось от лживого и глупого самообмана. От этого точно не стало бы лучше, — только б горсти соли прибавилось на ноющей и кровоточащей ране. Но и молчать, Антон тоже не мог — нужно что-то сказать, как-то помочь ослабить это невыносимое давление, заставляющее давится горячими слезами и толстым комом в горле. Он и сам понимал, что сейчас любое слово не сбросит мощного груза вины и ответственности с чужих плеч; таким тяжеловесом его и самого придавливало за бедную и несчастную Олю, которая еще день назад была едва ли живой и полноценной в его руках. Сейчас тяжело как-то было подобрать нужные и правильные слова. Поэтому, все, что сделал Антон — это молча опустился рядом с другим мальчиком и также тихо прижался спиной к колесу машины, пряча руки в карманы куртки. Отсюда, с этого места открывался более устрашающий, гротескный вид на голые стволы сосен и черноту пустующей поляны. Здесь на дороге они открыты, являясь самой что ни на есть легкой добычей. Звери легко такое чуят и наверняка сейчас глазели, спрятавшись в массивных снежных сугробах и тенях, отбрасываемых деревьями и голодно щелкали, хищно облизываясь. От этой мысли болезненно повело.       — Ром. — тихо позвав и сжав пальцы в кулак, Антон повернулся к чужому лицу. Он понимал, что тот слышит его, внимая голосу. Но просто он, разбившийся на части, не мог собрать себя воедино чтобы осознанно отреагировать. — Ты не виноват. Слова обжигали, ошпаривая и живьем сдирая кожу. По побелевшему в миг лицу, было видно, что Роме больше всего на свете хотелось сейчас исчезнуть и не вспоминать эти последние несколько недель. Забыть о событиях ночи, о приветливом знакомом лице из газетной вырезки, что сейчас вспыхивало на задворках беснующегося сознания. Пятифанов долго молчал, не зная как ответить. Тело все ещё колотила бешеная дрожь, заметная только по сильно дергающимся пальцам, что держали сигарету и чересчур сжатым плечам. Будто визуально пытался казаться меньше, пытаясь спрятаться от чужих взглядов. В его покрасневших, опухших глазах читалось полное изнеможение. А потом в какой-то момент в его замыленных, карие глазах вспыхнула осознанность, которая и толкала его говорить, скривясь.       — Он всегда был моей ответственностью. Кроме меня, никто не вспомнит о нем, блять. — надрывно прошипел Рома, яростно качая головой и вцепившись пальцами в шапку, стискивая ее. По щекам скатились горячие слёзы. Сигаретный дым не согревал продрогнувшее тело. — Все в этом сраном поселке не вспомнят о нем. Пару дней повисит весть на слуху, а дальше всё уляжется и забудется, как со Семёном. Он был прав. О Бяше из родных уже никто не вспомнит и не будет вспоминать. У него роднее Ромки, как единственного связующего звена со всем селом, школой и жизнью в целом, не существовало. Антон не брал себя в счет значимых фигур в жизни погибшего Игоря, хотя мог признать, что являлся ему другом. А теперь он мёртв и его ждёт лишь тёмный, бесконечный сон.       — Раз ты считаешь что виноват, значит я — тем более. Это ведь по моей вине он пошёл с нами. Это же ведь я позвал его с собой. — начал тихо Антон, опустив голову и заломив пальцы. Стало дурно.       — Если бы я его с собой не позвал, то он бы был жив и ничего бы из этого произошло. В этом виноват я. Но не ты. И если тебе будет легче, то вини меня в этом.       — Блять, заткнись, не пори чушь. Мы еще до тебя в этот гараж встревали, ты-то уж тем более, герой. — раздраженно прохрипел рядом Рома, стиснув зубы до скрипа и зажмурившись. Донесся резкий, задушенный всхлип, разрезавший ночную тишину, и Антон, широко распахнув глаза, моментально повернул голову в сторону. Пятифанов никогда не любил показывать слабость. Но сейчас, ему было не до его драгоценных принципов и «пацанских» законов. Больше он не мог закрываться мощным щитом «сильной» своей стороны. Сейчас, та часть, которую видел Петров, была слишком уязвимой, слабой и болезненно страшной. Непривычной. Антон не знал что сделать в этот момент или как поддержвть, при этом не мучаясь от сокрушаемой вины, но желание показать, что он не один, горело в груди и согревало руки. Закусив нервно губу, Антон тут же рванул вперед, обхватывая в полуобътия содрогающееся тело, крепко сцепив ладони на чужой спине. Скорее всего сейчас, Ромка разозлится на него, грубо оттолкнет и громко наорет так, что содрогнулась бы вся Тайга. Но вместо этого холодные пальцы расслабились, безвольно и случайно выпуская тлеющую сигарету в сугробу и, дрожа, тут же сжались на светлой куртке. Холодный нос ткнулся в шею, а голова безвольно опустилась на чужое плечо. Какое-то время ничего не было слышно. Ромка подозрительно молчал, изредка всхлипывая и содрогаясь телом. А потом надломленный, почти звериный вой вырвался из его горла, заглушаемые тканью. Если бы он не спрятался за, такими нужными сейчас, объятиями, его болезненный, громкий крик могла бы слышать вся глухая чаща. Вся тёплая куртка тут же пропиталась слезами и снегом, оставляя темные пятна.       — Мы найдём его. — слова срывались с губ неосмысленным, эмоциональным потоком, сбивающим с ног. Давать ложную надежду не было задачей Антона, но и говорить действительно возможно самую грубую и больную правду не проворачивался язык. — Бяша же ведь уже бывал в лесу, да? И в гараж уже попадал… Возможно, он все-таки от него сбежал. А тебе нужно не сдаваться… Это все было л о ж ь ю Будь воля Антона — он бы и сам завопил бы на всю округу. Он был виноват во всем. Зато, что пострадал доставучий Семён, настырная Катя, маленькая и маленькая Оленька, а теперь ещё и ни в чем не виноватый Бяша. Это все из-за него происходило. Прикусив губу и чувствуя, как под веками жжет, в груди громко отбивает ритм сердце, прижимает ближе к себе Рому в детской надежде немного согреть и его, и себя. Руки слишком сильно замерзли и теперь гораздо медленнее двигались, почти онемев и не слушаясь хозяина. В горле першило от невысказанных слов, а хлесткий, трескучий мороз нещадно бил по щекам. Назойливое ощущение будто что-то забыл настигло Антона, и, словно червь, оно стало копаться в его голове, выгрызая воспоминания. Одного взгляда в черноту меж деревьей и фантомных белых, звериных глазниц между ними хватило, чтобы Антон в ужасе дернулся.       — Ром, нам в машину нужно вернутся. — сбивчиво зашептал Антон сквозь слезы. Его тело потряхивало от накатывающих эмоций, а руки, не переставая, нещадно дрожали. В теле скакал адреналин, подпитываемый напряжением. — Там Катька одна. И ещё ты замерз, у тебя руки так окоченеют… Рома, на удивление, легко послушался, внемля чужому бормотанию, и медленно встал с насиженного на снегу, места у колеса, дернув ручку передней двери. Та с протяжным скрипом открылась, выпуская из салона нагретое тепло и едва уловимый запах крови от чужой раны на ноге. На задних местах, казалось, ничего не поменялось, только Катька выглядела куда более омраченной и напряженной. По ее виску скатывались капли пота, а нога, до этого оббинтованная стерильно чистым бинтом, сейчас под тканями стремительно быстро багровела, окрашивая белизну ткани в устрашающий черный оттенок. Посиневшие губы раскрылись, выпуская тяжелый выдох, утонченные, маленькие пальцы легли на груди, прижимая к себе чёрный пуховик в слабой надежде укрыться от холода. Даже Катька, находящаяся под угрозой смерти искала источник тепла, чтобы согреться. Они все ужасно замерзли за эту ночь. Вдалеке раздавались глухие выстрелы и уханье совы. Антон, заметив что Ромка уже забирался на переднее сидение, моментально положил ему руку на плечо, останавливая, и не до конца уверенный в том, что он делает, неуверенно махнул головой в сторону, указывая на задние места. Он не давал ему и подумать, потянув за собой, ослабшей в миг, рукой. Но Пятифанов всё также молчал, не издавая и слова. Только кинул опустевший взгляд на черные железные створки гаража, ожидая любого знака. А потом, будто смирившись с жестокой действительностью, разочарованно отвернулся, поджав потресканные от мороза губы. И вслед за Антоном, не поворачивая головы, пролез на заднее сидение. Катя теперь лежала на коленях Петрова, укрытая толстым пуховиком и с приподнятой ногой над хламом. Её тело полубоком прижималось к Антону. Уткнувшись носом ему в шею, она слабо дышала, раслабленно приоткрывая во сне губы. Холодное дыхание морозило кожу, заставляя покрываться мурашками. Ромка же сел на оставшееся, маленькое место около двери, чувствуя, как с двух сторон его прижимают дверца автомобиля и плечо Антона. Он не мог возмущаться — сил на это просто не хватало. Даже говорить, казалось, огромным, непосильным усилием. Однако…       — Спасибо. — прошептал надломленным голосом Ромка и, не ожидая в ответ какими-либо ответных слов, прижался виском к замерзшему стеклу. На лице Антона растянулась слабая, нежная полуулыбка и, поерзав на месте ища удобное место, прислонился к чужому плечу, прикрыв глаза. На мгновение буря внутри него самого утихла, будто обретя краткую передышку. Казалось, удушливая тяжесть с сердца никуда не делась, убивая и без того мятежную душу. Только теперь, хоть и трудно верилось, Роме показалось, что все-таки надежда умела согревать.