Is this really it?

Он стоял перед ванным зеркалом, упираясь руками в раковину, словно лишь она одна и удерживала его в вертикальном положении. Его медового оттенка кожа казалась восковой, серой под резким светом люминесцентной лампы. Его ужасные, растянутые спортивные штаны висели на нём, как бремя раскаяния. Он не менял их несколько дней, потому что на это не было сил. Его чёрные волосы были сальными, тяжёлыми, взлохмаченными, слипшимися от пота и запущенности. Он не мыл их уже неделю. С той самой ночи, если быть точным. Он дрожал. Сначала руки, потом всё тело, словно кто-то внутри открывал невидимый кран паники. Дыхание срывалось короткими, болезненными рывками. Шейн смотрел на своё отражение и не узнавал его. Глаза были налиты кровью, дикие. Он выглядел как человек, пойманный в ловушку того, чего он ещё не может назвать. — Спокойно, — прошептал он себе, но слово застряло в горле. Он не понимал, почему его охватывала паника. И в то же время отлично понимал. Причина крылась в ночи недельной давности. Ночь, которая началась так просто: с музыки, бившей в грудь, огнями клуба, алкоголем, разливавшимся тёплой волной по венам. Роуз тогда громко смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на неё, как всегда, с смесью восторга и облегчения от того, что она вообще здесь. Они танцевали слишком близко, слишком интенсивно. Границы стирались с каждым новым бокалом. Он помнил тот момент, когда увидел его с той блондинкой, ту боль и ревность, когда наблюдал, как их тела переплетаются в танце. Он помнил момент, когда они вышли на ночной воздух. Город был сырым, липкий асфальт блестел под уличными фонарями. Роуз крепко держала его за руку, будто боялась, что он исчезнет. В её глазах было что-то, что он тогда принял за любовь, но теперь уже не был уверен. Он помнил смех, спотыкающиеся шаги, лестничную клетку, пропахшую пылью и дешёвыми духами. Дверь, захлопнувшуюся за ними с глухим стуком. Всё остальное было как сон, становившийся с каждым днём всё чётче, реальнее. Теплота её тела, тяжесть момента, решения, принятые без слов, без мыслей. Он помнил миг сомнения, короткий укол тревоги, но подавил его, потому что так было проще. Потому что хотел забыть всё остальное. А потом наступило утро. Тишина. Роуз спала рядом, спокойная, не подозревающая о буре, уже начавшей формироваться внутри него. И это чувство в животе, холодное, свинцовое. Что-то было не так. Шейн знал это мгновенно, хотя ещё не мог дать этому имени. С тех пор каждый день становился хуже. Страх рос, душил, лишал сна. Мысли кружили, возвращаясь к той самой ночи, к тому единственному выбору. Он стоял теперь перед зеркалом, дрожа, на грани панической атаки, и знал, что не сбежит. Ни от воспоминаний, ни от последствий. Зеркало молчало. А он больше всего боялся того, что могло ему ответить. Шейн зажмурился, будто силой пытаясь выкинуть то имя из головы. Илья. Илья. Илья. Он думал, что если поднимется за Роуз по лестнице, если дверь закроется за ними, если её тело затмит собой всё остальное, то русский наконец исчезнет. Что он растворится в алкоголе, в шуме клуба, в чём-то нормальном, правильном, безопасном. Потому что так и должно было быть. Шейн Холландер был хоккейной звездой. Золотым мальчиком. Лицом команды, мечтой своих спонсоров, гордостью семьи. У него было ясное будущее, даже если его никто никогда не произносил вслух. Свадьба. Дом. Дети. Улыбки для камер. Роуз идеально вписывалась в эту картину: красивая, добрая, предсказуемая. Она любила его так, что не задавала вопросов. Илья был вопросительным знаком. Когда он видел, как Роуз поднимается по лестнице в спальню, расстегивая платье, у него подкатывала тошнота к горлу. Не от вожделения. От паники. Каждый её шаг был будто ещё одна захлопывающаяся дверь, оставляющая позади что-то, что он не хотел чувствовать, но что упрямо жило внутри него. Дело было не в том, что Роуз некрасива; у неё было тело богини, от которого сойдет с ума любой мужчина. Мягкая кожа, пахнущая дорогими духами, грудь среднего размера, узкая талия, изящные руки. Ничего грубого, ничего резкого. Он думал тогда, что это нормально. Что сомнения бывают у всех. Что достаточно делать то, что правильно. Лёжа рядом с ней, в полумраке, чувствуя её дыхание на своей шее, он вместо облегчения ощущал лишь тяжесть. Розанов возвращался мгновенно, его голос, его кривая ухмылка, его взгляд, видевший Шейна слишком явно. Это было несправедливо. Нелогично. Опасно. «Ты забудешь», — повторял он себе как мантру. — «Ты должен забыть». Но тело предавало его. Мысли тоже. Каждое прикосновение Роуз напоминало ему о чём-то, что он старался не называть. О том, что он действует против самого себя. Что он выбирает лёгкую ложь вместо правды, способной разрушить всё. Теперь, стоя перед зеркалом, он понимал одно: эта ночь не должна была ничего исправить. Это была отчаянная попытка сбежать. А от Ильи, от того, что он чувствовал на самом деле, сбежать невозможно, как ни старайся. Он рванулся от зеркала, будто собственное отражение внезапно на него напало. Спина ударилась о холодную плитку, а дыхание окончательно сбилось, частое, поверхностное, неконтролируемое. Сердце стучало в груди так сильно, что было больно. Мир начал сужаться, ванная — сжиматься, а мысли неслись в одном ужасном направлении. Было ли это... действительно по взаимному согласию? «Нет. Нет. Конечно, было. Должно было быть.» — Он повторял это себе лихорадочно, словно сама скорость мыслей была залогом его выживания. Роуз улыбалась. Роуз тянула его за руку. Роуз ничего не говорила. «Этого достаточно, правда? Этого всегда было достаточно.» И всё же ледяной комок сжимался в желудке. Она хотела этого, и он тоже хотел, верно? Так почему же он чувствовал, что вот-вот вырвет? Он попытался вспомнить детали, но чем сильнее старался, тем более размытым становился образ. Алкоголь, усталость, напряжение, которое он носил в себе месяцами. Может, именно поэтому сейчас всё казалось таким чужим. Может, это нежелание, это тошнотворное чувство под кожей, не имело к ней никакого отношения. Может, это просто стресс. Он ведь не очень опытный, в конце концов. С женщинами — не очень. С мужчинами... вовсе нет. Исключением был Илья. Это имя снова пронзило его, как нож. С ним всё было иначе. Простое в своей сложности, естественное, несмотря на хаос. Ему не приходилось заставлять себя, не нужно было убеждать своё тело, что в этом есть смысл. С этим русским никогда не было этой тошнотворной боязни, этой потребности рационализировать каждое прикосновение. Это было самое страшное. — Это неважно, — прошептал Шейн, придвигаясь к раковине и вцепившись в её край так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Это ничего не значит. Но значение было повсюду. В том, как его тело тогда напряглось. В том, как сильно он хотел, чтобы это закончилось. В том, как он не мог смотреть на Роуз на следующий день без вины, которую отказывался назвать. Он пытался втиснуть всё в безопасные рамки: нормальная жизнь, нормальные отношения, нормальные решения. Потому что хоккейные звёзды не думают о таких вещах. Потому что будущие мужья и отцы не паникуют в ванной неделю спустя после ночи с девушкой. И всё же он паниковал. И где-то в глубине, под слоями отрицания, Шейн боялся, что дело не в согласии, а в попытке быть тем, кем он никогда не был. Холландер сглотнул, но тошнота только усилилась. Желудок сжался, будто тело пыталось извергнуть то, чего он не мог назвать. Стыд накатывал волнами, липкий, удушливый, сокрушительный. Смущение было хуже страха, потому что у него не было острой формы. Оно было повсюду. В коже. В мышцах. В мыслях, которые отказывались остановиться. Он сделал несколько быстрых шагов и чуть не свалился в душевую кабину. Его движения были нервными, порывистыми, будто он боялся, что если остановится, его вырвет или он закричит. Он резко, не глядя, повернул воду, и струи ударили по плечам с силой, которая причиняла боль. Ему было всё равно. Может, он даже надеялся на это. Горячая вода лилась на него, обжигая кожу, но не принося облегчения. Как будто он буквально не провёл часы перед этим, маринуясь в том же душе, пока пальцы не сморщились, а голова не начала пульсировать. Тогда он мылся одержимо, будто пытаясь что-то с себя стереть. Теперь он делал это снова, механически, в панике, скребя руки, шею, грудь. — Хватит, — прошептал он, но руки не слушались. Стыд прилипал к нему крепче, чем пот, чем запах клуба, чем воспоминания. Стыд за то, что он не мог быть благодарным. Стыд за то, что в нём чего-то не хватало. Стыд за то, что он пытался «исправить» себя чужим телом. И стыд, который всегда возвращался, непрошеный, с одним именем. Илья. Шейн упёрся лбом в прохладную плитку и закрыл глаза. Дыхание снова сорвалось. Вода барабанила в ушах, заглушая мир, но он не думал. Он думал о том, как сильно хочет быть нормальным. Как он хочет хотеть того, что имеет. Как он боится, что то, что он чувствует по-настоящему, уже нельзя игнорировать. Тошнота наконец отступила, оставив после себя пустоту и дрожь. Он постоял так ещё мгновение, голый, промокший, с напряжёнными, как струны, руками. Он понимал одно: он может мыться вечно, но правды с себя не смоет. И это начало пугать его сильнее всего прежде. Голова начала казаться тяжёлой, будто её набили ватой. Звук воды отдалился, мир потерял чёткость. Шейн несколько раз моргнул, но это не помогло. Плитка поплыла, очертания комнаты расплылись, и на мгновение он совершенно не понимал, где находится. В ванной или в раздевалке? Дома или в отеле? На долю секунды его охватила чистая, детская паника. Он выключил воду и с трудом выбрался из душа, цепляясь за стену, чтобы не упасть. Руки тряслись так сильно, что он чуть не уронил полотенце, которое наспех обмотал вокруг себя. Он не вытирался. Он не оделся. Он просто вышел, делая нетвёрдые шаги, будто заново учась ходить. Путь до спальни был слишком долгим. Коридор растянулся неестественно, и каждый шаг отнимал больше сил, чем должен был. В него внезапно хлынула тоска, тяжёлая и липкая, смешанная с той странной дымкой, которая мешала ясно мыслить. Он чувствовал себя так, будто плывёт на облаке, но плохом, грозовом, несущем только холод и тревогу. Он будто оторвался от земли, и при этом всё болело. Он сел на край кровати, проваливаясь в матрас. Мир снова закружился. Сердце билось неровно, а в груди росла такая огромная пустота, что её было невыносимо. На мгновение ему показалось, что нужно позвонить Роуз. Что это было бы логично. Правильно. Но рука сама потянулась к телефону. Пальцы скользили по экрану, не совсем послушные. Он открыл контакты и начал листать список наугад, глаза терялись в буквах. Имена не имели смысла. Он искал лишь одно имя. Один голос, который, иррационально, отчаянно, казался его единственным якорем. Илья. Когда он наконец увидел их, дыхание застряло в горле. Он замер большим пальцем прямо над экраном, зависнув между страхом и облегчением, словно это единственное прикосновение решит — упадёт он... или наконец перестанет подниматься. Палец всё-таки лёг на экран. Первый гудок длился вечность. Шейн чуть не бросил трубку, сердце подпрыгнуло к горлу, будто он уже совершил что-то непростительное. Второй гудок прозвучал громче, настойчивее. Третий заставил пожалеть о каждой секунде той храбрости, что привела его к этому. — Что тебе надо? — сказал Илья. Голос был холодным. Резким. Лишённым всего, что помнил Шейн. Ни смеха, ни иронии, ни тепла. Только дистанция, ясная, как стена. Русский не сказал Шейн. Не спросил, всё ли в порядке. Он просто ждал. Шейн открыл рот, но никакого внятного звука не вышло. Воздух застрял в лёгких. Пальцы сжали трубку так, что стало больно. — Иль… — попытался он, но голос сорвался. Он сглотнул, и новая волна дымки накатила на голову. Слёзы неожиданно, без предупреждения навернулись на глаза. — Розанов, — наконец выдавил он, словно это имя было единственным оставшимся словом. И тогда внутри что-то надломилось. Он начал рыдать. Некрасиво. Громко. Всем телом. Плечи затряслись, дыхание стало спазматическим, неконтролируемым. Слёзы ручьём текли по лицу, капая на полотенце, и он даже не пытался их остановить. Не мог. — Шейн? — голос Ильи изменился совсем чуть-чуть, будто в льду появилась трещина. — Что случилось? Но Шейн не мог ответить. Стыд, страх, сожаление — всё выплеснулось из него разом, без слов, нефильтрованное. Он чувствовал себя маленьким, обнажённым, сломленным. Будто всё напряжение прошедшей недели наконец нашло выход. — Эй, — тише сказал Илья. — Дыши. Ты меня слышишь? Шейн, дыши. Шейн попытался, но получился лишь ещё один всхлип и ещё одна судорожная рыдающая пауза. Он прижал телефон к уху, будто боясь, что если отстранит его, всё исчезнет. Что пропадёт единственное, что ещё удерживало его на земле. — Я здесь, — добавил блондин через мгновение, твёрдо, решительно. — Не вешай трубку. Я здесь. И впервые за неделю Шейн почувствовал что-то, что не было паникой. Это не было облегчением. Это было принятие того, что он больше не может притворяться. — Где ты, Шейн? — спросил русский, и в его голосе уже не было ледяной струи, но оставалась твёрдость, повелительность. Шейн открыл рот, пытаясь ответить, но слова выходили мутными, невнятными. —Я... я не знаю, — наконец выдавил он, тихо, почти шёпотом, словно признание в этом было ещё одним проступком. — Блядь! — выругался русский, скрипнув зубами, и его злость просочилась сквозь трубку. — Шейн, соберись! Шейн моргнул, пытаясь собрать мысли, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по лицу. Голос Ильи внезапно смягчился, стал тише, почти заботливым. — Ладно, успокойся. Скажи мне точно, где ты, хорошо? — спросил он мягко, с той сбивающей с толку нежностью, которую только русский и мог проявить, когда действительно о ком-то беспокоился. Шейн сделал глубокий вдох, сильнее сжал в руках полотенце и наконец сумел выдавить: —У... у себя дома, — слова были неуверенными, дрожащими, но правдивыми. — Хорошо, — коротко, твёрдо ответил Розанов, и в его голосе было что-то, что Шейн узнал мгновенно: решение, бесповоротное. — Я сейчас буду. Телефон всё ещё был прижат к уху, а Шейн рухнул на кровать, тяжело опустив руки на матрас. Сердцебиение замедлилось, но напряжение не спадало. Он всё ещё чувствовал волну стыда, тоски и паники, но теперь, впервые за неделю, чувствовал ещё и то, что он не совсем один. Канадец лежал на кровати, всем телом свернувшись калачиком, беззвучно всхлипывая, уставившись в пустую стену перед собой. Он не представлял, сколько часов прошло. Не знал, когда второй хоккеист положил трубку. Всё постепенно расплывалось в единое, всепоглощающее чувство одиночества. Был только он и та царапающая, навязчивая тяжесть на коже, словно собственное тело напоминало, что он здесь полностью, что сбежать некуда. И вдруг он почувствовал их, руки. Большие, грубоватые, но странно бережные, обхватившие его кисти, разворачивающие их, заставляющие поднять взгляд. Сердце забилось чаще, и рыдания, казалось, вырывались из тела без контроля. Сквозь мутные глаза, ещё не до конца различая очертания, Шейн увидел силуэт русского. Розанов стоял над ним, всё такой же строгий, но в его взгляде было что-то, что одновременно пронзало и успокаивало. — Покажи мне эти глаза, Шейн, — сказал русский, голос его был низким, твёрдым, но мягким. — Эти большие бэмби-глаза. Шейн сделал это инстинктивно, подняв голову, пытаясь пробиться сквозь туман собственной растерянности. Глаза его были широко раскрыты, влажны от слёз, дрожали, и в этой уязвимости заключался весь его стыд, боль и тоска. Илья наклонился ближе, его руки всё ещё держали его запястья, но давление не было болезненным. Напротив, в этой определённости, в этом присутствии, Шейн почувствовал, что может наконец позволить себе дышать. Он всё ещё дрожал, всё ещё всхлипывал, но теперь рядом был кто-то. Кто-то, кто не требовал слов, лишь присутствия. — Смотри на меня, — Илья сказал ещё тише, и Шейн наконец почувствовал, что может. В этом взгляде было что-то, что обезоруживало его хаос. Что-то, что не ожидало ничего, кроме того, чтобы Шейн был здесь, сейчас, без притворства, без побега. Блондин не давил. Он не спрашивал, не вынуждал к словам, не требовал объяснений. Он спокойно стоял над Шейном, наблюдая за каждым судорожным вдохом, за каждой попыткой отвести взгляд. Наконец, после мгновения тишины, он произнёс тихо, бережно: — Можно тебя коснуться? Шейн замер. Он колебался. Всё его тело кричало, чтобы он отстранился, сбежал, но что-то внутри жаждало сказать «да». Но он не знал, сможет ли. Не знал, хочет ли. Илья заметил его неуверенность. Без спешки, без давления, он разместил руки Шейна в поле его зрения. Показал ему, что не причинит боли. Пальцы русского были грубоваты, но уверенны, и этот жест успокоил хаос, всё ещё бурлящий внутри брюнета. — Всё будет хорошо... — мягко прошептал он по-русски. — Всё в порядке. Я здесь. Ты в безопасности. Шейн сделал судорожный вдох. Он повторял про себя: «Он безопасен. Он не причинит мне вреда». Пальцы Ильи коснулись его запястий легко, почти незаметно, и канадец почувствовал странный, тёплый импульс глубоко внутри. Всё его тело всё ещё дрожало, но страх начал отступать, уступая место медленному, хрупкому облегчению. Илья продолжал шептать, чередуя английский и русский, спокойно и ровно. — Ты в безопасности. Всё в порядке. Я не уйду. Ты не один. Холландер закрыл глаза и позволил рукам русского касаться его кожи. Не было давления, не было ожиданий. Было только присутствие. Только мягкость и теплота, говорившие ему, что он наконец может отпустить, хоть немного, то напряжение, которое носил в себе неделями. Шейн почувствовал, как холодный воздух всё ещё обнимает его плечи, хотя из душа давно вышел. Затем Илья потянулся к тяжёлому одеялу, которое всегда помогало ему в моменты перегрузки, когда мир становился слишком громким, слишком острым, слишком невыносимым. Шейн почувствовал, как мягкий, плотный материал опустился на его обнажённое, дрожащее тело, прижимая его безопасным, стабилизирующим грузом. Это было похоже на рай для его чувствительной кожи — тяжесть, которая одновременно защищала и успокаивала. Кровать прогнулась рядом, когда Розанов тихо сел, давая Шейну пространство, которое тот, казалось, требовал. Его присутствие было осязаемым, тёплым, но не подавляющим. Но брюнет не смог этим воспользоваться. Страх, стыд и тоска по уже утраченному вихрем закружились внутри него так сильно, что он тут же придвинулся ближе к русскому, уткнувшись в его грудь. Грубая футболка русского, жёсткая и прочная, казалась Шейну единственной точкой опоры в мире, который всё ещё кружился в мутных, пугающих красках. Он дрожал всем телом, но в этих объятиях, в этой тишине между ними, он почувствовал что-то, чего давно не чувствовал, — мгновенное ощущение облегчения. Илья не оттолкнул его. Он ничего не сказал. Он просто позволил ему прижаться ближе, утяжелённое одеяло опутало их обоих, и Шейн наконец смог дышать в этом тяжёлом, безопасном мире, хоть и всего на мгновение. Он всё ещё дрожал, всё ещё тихо всхлипывал, но теперь ему не нужно было делать это в одиночку.