Tyrrish Kissing/Тиррийский поцелуй

      С моих губ сорвался тихий вздох. Насыщенный вкус кофе скользнул по языку, когда Ридок поставил поднос на стол передо мной. На его лице было мрачное выражение, решительное, словно он ждал этого момента целыми днями. И как только он сел, он направил вилку прямо на меня.       — Хорошо, у меня к тебе вопрос, Ви, — начинает он, на удивление серьёзно. — Я уже несколько недель раздумываю, стоит ли тебе его задать, но мы всегда заняты между занятиями и тренировками, или ты улетаешь в Сэмарру. Но сейчас у нас есть несколько минут, так что ты должна мне ответить.       Обдуманным движением я ставлю кружку на стол и беру вместо неё булочку. На моих губах играет осторожная улыбка. Так много всего я должна, но не могу рассказать своим друзьям. — Э-э, что ты хочешь узнать? — спрашиваю я, мысленно готовясь, как и тренировалась, рассказать некоторые важные вещи выборочно.       — Хорошо, начнём. — Взгляд Ридока, полный суровости, устремлён в мои глаза, и я стараюсь не ёрзать, когда Сойер и Рианнон садятся рядом с нами. — Скажи мне, Ви. Действительно ли Тиррийские поцелуи так прекрасны, как все говорят?       Я недоумённо моргнула, глядя на него, и, отламывая кусок хлеба, остановилась на полпути. — Что?       — Тиррийский поцелуй. — Он наклоняется вперёд, глаза его блестят, словно я храню государственные тайны. — Знаешь… все эти разговоры о том, что делают тиррийцы? Это действительно лучше, чем «обычный» поцелуй? — Его пальцы словно делают кавычки, и это выглядит так же нелепо, как я всегда себе представляла.       Но я не могу смеяться над этим и только смотрю, забыв про хлеб в руке. — Ридок, я понятия не имею, о чём ты говоришь.       Он вскидывает руки, чуть не проткнув Сойера вилкой. — Да ладно, Ви. Не притворяйся дурочкой. Мне нужно знать!       — Знать что? — я бросаю взгляд на Рианнон и Сойера в поисках поддержки, но Сойер лишь откидывается на спинку стула, его глаза сверкают озорством.       — Не может быть, чтобы всё было так хорошо, если она даже не помнит, — говорит он, пытаясь скрыть свою хитрую улыбку в чашке кофе.       Рианнон резко толкает его локтём, затем поворачивается ко мне, нахмурив брови от задумчивости. — Ты никогда раньше не слышала о Тиррийских поцелуях? — спрашивает она, явно удивлённая, и я качаю головой.       Мне даже не нужно врать; я понятия не имею, о чём они говорят.       — Предполагается, что… — начинает Ри, затем хмурится. — Ну, я на самом деле не знаю, что это такое. Просто ходят слухи, что Тиррийский поцелуй… знаменит? Говорят, он незабываемый. Особенный.       Ридок выразительно кивает. — Именно. И дело не в оральном сексе, как я когда-то думал. На самом деле это должны быть только поцелуи, рот в рот. Просто… по-другому. Даже легендарно.       Я снова моргаю, ещё больше смущаясь. — Поцелуи… стали легендой?       Я имею в виду, поцелуй с Ксейденом — это не то, что я когда-либо смогу забыть. Боже, как он обнимает меня, словно я драгоценная, и в то же время не относится ко мне как к хрупкой, это всё. Каждая клеточка моего существа жаждет снова почувствовать его таким. Если бы только он дал мне то единственное, что мне нужно, — полную откровенность. Если бы только я могла ему доверять…       — Ну, это должно быть нечто большее, чем просто обычные поцелуи, — усмехнулся Сойер, глядя в свою кружку и вырывая меня из размышлений. — Какая-то интенсивная прелюдия, или что-то в этом роде.       — Ну… в свою защиту скажу, — возражаю я, выпрямляясь, — это не совсем те знания, которые приобретаются при подготовке к работе писцом.       Все трое просто смотрят на меня с одинаковыми бесстрастными выражениями лиц.       — Что?       Ридок тяжело вздыхает и качает головой, словно я безнадёжна. — Вайолет. У тебя парень из Тиррендора.       Мои щёки мгновенно вспыхнули. — Он не мой… то есть, мы не… Это… — пробормотала я, задыхаясь от слов, когда все трое наклонились ко мне ближе. — Это сложно.       Они в унисон застонали, Сойер опустил лоб на ладонь, а Рианнон что-то пробормотала про отрицание и упрямство.       Ридок, однако, качает головой, его глаза по-прежнему полны мольбы. — Зинхал, спаси меня. Ты обладаешь ответами, за которые остальные из нас готовы были бы отдать жизнь, а ты даже не знаешь об этом?       Мои губы слегка дрогнули в лёгкой улыбке. — В квадранте ещё остались Тирцы, — напоминаю я ему. — Можешь спросить кого-нибудь из них.       — И пусть Слоун или Имоджен всю оставшуюся жизнь издеваются надо мной за то, что я не знаю, что это такое? — Ридок смотрит на меня с выражением чистого ужаса. — Ни за что. Ты моя единственная надежда, Ви. Пожалуйста! Ты серьёзно говоришь, что каждые две недели летаешь переспать со своим не-парнем Тиррийцем, и до сих пор не поняла, что делает его поцелуи легендарными?       Жар поднимается к шее. — Мы не…       Сойер прерывает меня, фыркнув: — Конечно, нет.       — Мы не вместе! — я сверлю его взглядом. — Я же говорила, что мы не вместе. Это…       — Это сложно, — вздыхает Рианнон. — Да, ты уже говорила об этом.       Я бросаю на неё извиняющийся взгляд, ненавидя себя за то, что не могу сказать ей правду. Но, по крайней мере, в этом конкретном случае мне не нужно хранить секреты.       — Послушай, — начинаю я, поворачиваясь к Ридоку, который явно слишком увлечён этой темой, что ему же и вредит. — Ксейден потрясающе целуется, я это открыто признаю. Но я думаю, что дело скорее в нём и… — я кусаю губу, но, честно говоря, заставляю себя продолжить, — и в моих чувствах к нему, а не в какой-то особой технике. Я понятия не имею, что это за тиррийский поцелуй. И… наши отношения не настолько хороши, чтобы я это скоро узнала.       Ридок откидывается назад со стоном, проводя рукой по лицу, словно это причиняет ему личную боль. — Боже, Ви. Это пытка. Ты упускаешь шанс всей жизни!       Рианнон, чьё выражение лица немного смягчилось после моего откровенного признания, подняла бровь, глядя на Ридока. — Ты же понимаешь, что сейчас выглядишь нелепо, правда?       — Нелепо? — воскликнул Ридок, словно она оскорбила его честь. — Нет, Ри. Мне просто любопытно с научной точки зрения. Слухи ходят, десятилетиями! Всю свою жизнь я задавался вопросом, правда ли это, что это такое. — Он хлопнул по столу для пущей убедительности, привлекая раздражённые взгляды соседей. — А Ви находится в идеальном положении, чтобы ответить на все мои вопросы.       — Я не в том положении… — начинаю я, но это бесполезно.       — Наверняка она побывала во многих ситуациях, — бормочет Сойер с хитрой ухмылкой, и Рианнон снова шлёпает его. Сильнее.       Ридок наклоняется вперёд, понижая голос до заговорческого тона. — Я всего лишь прошу об одной маленькой детали, Ви. Всего об одной. Это… медленнее? Быстрее? Больше языка? Меньше? Они…       — О, Данн, дай мне сил. Просто остановись! — Я шлёпаю хлебом по тарелке, наполовину смущённая, наполовину готовая задушить его. Моё терпение на исходе. — Я же тебе сказала, я не знаю, хорошо? Насколько мне известно, Ксейден никогда не целовал меня как-то иначе, чем другие до него. Так что я ничего не могу тебе сейчас сказать, сколько бы раз ты ни спрашивал.       — Хорошо, я понял, — соглашается Ридок, но тон его голоса слишком весёлый, чтобы меня убедить. — Ты не знаешь. Но ты могла бы попытаться разобраться, правда? Ради меня? Внимательнее присмотрись в следующий раз, когда вы будете целоваться?       Рианнон снова стонет, и на этот раз к ней присоединяется даже Сойер.       Ридок просто сияет, словно наступило солнцестояние. — Отлично. Тогда на этом всё.       Я закрываю лицо руками. — Зачем я вообще с тобой разговариваю?       Но я знаю ответ. Потому что они мои друзья, и я люблю их, даже когда они пристают ко мне с просьбами предоставить информацию, которой у меня нет.       Даже когда я им лгу о той информации, которой располагаю.       Рианнон прилагает заслуживающие восхищения усилия, чтобы перевести наши разговоры на другие темы, например, на успехи наших первокурсников, и я с удовольствием участвую в них с большим энтузиазмом, чем чувствую на самом деле. По крайней мере, это тема, о которой я могу открыто говорить с ними, даже если мне этого не очень хочется.       Но даже этого недостаточно, чтобы отвлечь меня от вопроса, который Ридок так настойчиво задал мне в голове.       Что, во имя Амари, такое Тиррийский поцелуй?

***

      Когда я, пролетев всю ночь, захожу в комнату Ксейдена на аванпосте в Сэмарре, я обнаруживаю её пустой, и я не совсем уверена, хорошо это или плохо. С одной стороны, мне очень хочется поговорить с Ксейденом, возможно, как-то наладить наши отношения. Но с другой стороны, в последнее время мы чаще ссоримся, чем разговариваем, а это совсем не то, чего я хочу.       А ещё есть вопрос о Тиррийском поцелуе, который до сих пор не даёт мне покоя, и я одновременно жажду получить ответ и боюсь даже заговорить на эту тему.       Возможно, хорошо, что у меня есть несколько часов свободного времени, прежде чем я наконец поговорю с ним, и единственную компанию мне составляет книга. Ну и, конечно, письмо, которое Ксейден оставил для меня на своём столе, с моим именем, написанным его аккуратным, элегантным почерком на лицевой стороне.       Я улыбаюсь, читая все эти маленькие подробности о его молодости. О том, чем он, Гаррик и Боди занимались ради развлечения, о том, как он познакомился с Солей и остальными, лишь мимолётные проблески жизни, которую он вёл до восстания.       Но как бы мне ни нравилось узнавать все эти подробности о его прошлом… Меня больше всего беспокоят его нынешние секреты и то, как они повлияют на наше будущее. Как он может ожидать от меня доверия, когда он хранит столько секретов? Когда я даже не знаю, что он на самом деле ко мне чувствует?       К тому моменту, когда дверь в его комнату наконец со скрипом открывается, уже после наступления темноты, я уже перестала читать, книга лишь приятно давила мне на колени, пока я осматривала горный пейзаж за окном и звёзды над ним. Ксейден проскальзывает внутрь, его тени вокруг ног образуют едва заметную мешанину, и он закрывает дверь с тихим щелчком, характерным для человека, который никогда не может расслабиться.       Его глаза, ещё более тёмные в пульсирующих волнах магического света, скользят по мне, осматривая с головы до ног, словно видят меня впервые. — Ты всё ещё не спишь. — Его голос тихий, хриплый после долгого дня.       Я пожимаю плечами, пытаясь вести себя непринуждённо, хотя пульс у меня совсем не спокоен. — Я не хотела показаться самонадеянной. В конце концов, это твоя кровать.       — Если ты действительно так думаешь, то могла бы попросить отдельную комнату, — замечает он, пересекая комнату и направляясь к маленькому комоду в углу. Его голос напряжён и… обижен? — Но ты этого не сделала. Это наша комната, Ви. Наша кровать.       Но так ли это?       Я знаю, он сказал, что эта комната только для нас двоих, что он никого больше сюда не приведёт. Но всё же, наши отношения кажутся слишком сложными, чтобы просто делать вид, что всё в порядке. Поэтому я ничего не отвечаю, просто опускаю взгляд на книгу и надеюсь, что эта напряжённая неловкость не станет лейтмотивом всего вечера.       К счастью, он не настаивает, давая мне возможность самой разобраться в своих мыслях. Вместо этого он неторопливо и аккуратно снимает форменную рубашку, складывает её и вытаскивает чистую чёрную. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и не отрываю глаз от страницы передо мной, решив не смотреть на длинную линию его спины, на игру мышц на плечах. На то, как свет играет на его смуглой коже, как блестят серебристые шрамы.       — Ну… как прошла эта неделя здесь, в Сэмарре? — спрашиваю я, просто чтобы хоть как-то нарушить неловкое молчание, хотя и не уверена, что от этого стало менее неловко.       Он натягивает рубашку на голову, приглушая голос. — Ничего особенного. Разве что погода. Ночи были необычно холодными, по крайней мере, мне так сказали. Но, по крайней мере, небо было ясным.       Я киваю, мои глаза скользят по странице передо мной, но я не могу удержать ни слова. — То же самое в Басгиате, — бормочу я, переворачивая страницу, которую ещё не читала. — За исключением дождя во вторник — он промочил нас насквозь во время построения, и мы все были мокрыми на инструктаже.       И мы серьёзно сейчас говорим о погоде?       Я тихонько фыркнула и покачала головой, осознавая свою глупость, и взгляд Ксейдена метнулся ко мне, острый, но с весельем.       — Как там дела у первокурсников? — спрашивает он, и уже во второй раз за два дня я искренне рада, что разговор переключился на них.       Я пожимаю плечами, пытаясь вспомнить, что бы ему сказать. — Большинство из них держатся так же хорошо, как и следовало ожидать от людей, которые всю жизнь тренировались, чтобы стать всадниками. Испытания проходят успешно. Даже Слоун теперь принимает помощь и тренируется с Имоджен.       — А ты? — он поправляет край рубашки, голос его небрежный, но сосредоточенный. — Как дела?       Это вызывает у меня тихое, недовольное фырканье. — Разве Боди не держит тебя в курсе всего, что я делаю? — Я стараюсь говорить насмешливо, но в голосе слышится настоящая ирония. — Я выиграла все свои испытания благодаря твоим тренировкам. Мне ничего не угрожает, я не обуза.       При этих словах Ксейден нахмурился, плотно сжав губы. — Нет, Боди сообщает мне только о самых важных событиях на всех фронтах. Он не даёт подробных отчётов о твоих передвижениях или самочувствии. И хотя приятно слышать, что ты хорошо держишься, я не это имел в виду. — Он наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках.       — Тогда что ты имеешь в виду? — спрашиваю я резче, чем хотела. Боже, почему я никогда не знаю, чего от него ожидать? Как бы мне хотелось хотя бы раз узнать, что у него на уме, что у него на сердце.       Ксейден снимает ботинки, затем садится на край кровати и пристально смотрит на меня. — Что с тобой, Вайоленс? — спрашивает он тихим, серьёзным голосом. — Какой вопрос тебя мучает, на который ты не можешь ответить?       Я замираю, у меня перехватывает дыхание.       — Я понимаю, как это тебя мучает. — Его тон мягкий, почти нежный. — Это написано на твоём прекрасном лице. Что бы это ни было, просто спроси.       Я крепче сжимаю книгу на коленях. Он сказал, что я могу спросить его о чём угодно. Что он никогда не солжёт мне, расскажет всё, что я хочу знать. И спросить его о том, что он на самом деле ко мне чувствует, — это была бы идеальная проверка, не так ли? Это не стратегия и не секретная информация, ничего такого, что могло бы кому-либо навредить, если бы Дайн вырвал это воспоминание из моей памяти.       Но это сделало бы меня уязвимой перед Ксейденом, что я сейчас не уверена, что смогу это вынести.       — Что такое Тиррийский поцелуй?       Вопрос возник прежде, чем я успела о нём подумать. Хороший вопрос, и ничего такого, что стоило бы держать в секрете. Но я и не планировала его задавать, и румянец приливает к моим щекам, пока я готовлюсь к его дразнящему ответу.       Однако Ксейден замирает на месте, настолько неподвижно, что кажется, будто я застала его врасплох, а когда я поднимаю на него взгляд, то вижу на его лице выражение полного недоумения.       Но он быстро приходит в себя, и когда наконец заговаривает, его голос звучит осторожно, настороженно: — Зачем тебе это знать?       Я крепче сжимаю книгу на коленях. — Это так не работает, Ксейден. Ты обещал отвечать на мои вопросы, а не задавать их в ответ.       На его лице мелькает что-то — вина, сожаление, что-то, что я не могу понять. Он тяжело сглатывает, затем один раз кивает. — Ты права.       Он проводит рукой по волосам — это движение беспокойное, я очень редко его видела. — Я просто не ожидал… — Он сглатывает, его грудь тяжело поднимается и опускается. — Тиррийский поцелуй — это не то, что я могу объяснить, Вайолет. Не могу как следует. Я мог бы показать тебе, но…       — Но? — спрашиваю я, когда он не заканчивает.       Его взгляд приковывает мой, полный искреннего желания. — Но я обещал поцеловать тебя только по твоей просьбе.       У меня перехватило дыхание. Конечно. «Тиррийский поцелуй» — это не просто определение из какой-то книги, это… это поцелуй. Он поцелует меня.       Жар обжигает моё лицо, и я ненавижу то, что не могу это остановить. Конечно, я хочу его поцеловать. Я хотела этого каждый день со времён Рессона, даже когда говорила себе, что не должна. Даже когда пыталась убедить себя, что не могу ему доверять. Желание его никогда не было проблемой; это ни к чему не привело. Как и любовь к нему.       От этой боли у меня сжимается грудь, но решимость сжимается вместе с ней, терзая меня. Амари, помоги мне, я не хочу снова уйти, не получив от него честного ответа. Даже если это будет что-то такое пустяковое.       Я киваю, пульс бешено колотится в горле. — Я хочу, чтобы ты мне показал. Только поцелуи, правда.       На мгновение на его лице появляется тень чего-то грубого, но затем он сдерживает себя, превращая её в самую печальную, едва заметную улыбку. — Конечно.       Ксейден выпрямляется во весь рост, раскрываясь с хищнической грацией, и на мгновение я забываю, как дышать. Боже, он чертовски красив. Каждый его шаг ко мне обдуман, нетороплив, воздух между нами сгущается, пока не кажется, что мой пульс отдаётся эхом в тишине.       Остановившись передо мной, он протянул руку, и я, немного помедлив, лишь слегка захлопнула книгу, прежде чем пустить пальцы в его ладонь. Его ладонь тёплая, мозолистая, твёрдая, скольжение его кожи по моей заставляет меня сглотнуть. Я неуклюже возилась с книгой, чуть не уронив её на пол, но то, как его большой палец скользнул по тыльной стороне моей ладони, отвлекло меня от оставшейся концентрации.       Он медленно и плавно поднимает меня, пока я не оказываюсь рядом с ним посреди комнаты. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего, а другая рука поднимается, пальцы скользят по моей щеке, прежде чем обхватить моё лицо.       Клянусь, мир сужается до одного этого мгновения, до его взгляда, до обещания, висящего между нами.       Когда он наклоняется ко мне, это происходит мучительно медленно, его дыхание смешивается с моим, пока голова не начинает кружиться от предвкушения. Его аромат мяты и кожи витает в каждом моём вдохе, проникая в меня, наполняя меня.       И наконец, его губы коснулись моих.       Он такой нежный. Нежнее, чем я ожидала. В этом поцелуе нет того всепоглощающего огня, который обычно бывает в наших поцелуях, нет зубов, жара и бешеного столкновения тел. Только едва уловимое, осторожное, проверяющее давление.       В глубине моей груди сжимается нить разочарования…       ...пока я не поняла, что он не останавливается.       Поцелуй продолжается, растягиваясь, словно сахарная вата. Его губы задерживаются на моих, затем отстраняются ровно настолько, чтобы зависнуть в воздухе, наше дыхание переплетается, губы касаются, но не соприкасаются. От этого моё сердце бешено колотится, кожа покрывается мурашками от осознания, разрывающегося между желанием большего и желанием просто остаться в этом моменте навсегда.       Когда он продолжает, это происходит очень медленно, его губы скользят по моим с поразительной терпеливостью. Его язык едва касается меня, словно пёрышко, и исчезает, прежде чем я успеваю его догнать.       Боже, что происходит? Это ничто по сравнению с тем, как он целовал меня раньше, как мы разгромили мою комнату несколько месяцев назад. И все же, колени подкашиваются, жар разливается по животу, желание нарастает, невыносимое и неутихающее. Это так непривычно, так неожиданно, так…       Мы едва касаемся друг друга, только его рука всё ещё держит мою, другая лежит на моём лице, наши губы соединены в этом мучительно медленном ритме. Я жажду большего, поэтому слегка кладу руку ему на предплечье, и уже одно это прикосновение кажется мне гораздо более интимным, чем должно быть.       Моё тело дрожит от напряжения, пытаясь не прижаться к нему ближе. Но то, как Ксейден обнимает меня, ясно даёт понять, что расстояние — часть этого, часть тоски. Его рука крепче сжимает мою челюсть, поддерживая меня, удерживая прямо здесь — словно этим поцелуем мне нужно не только наслаждаться, но и пережить.       И мне это нравится.       Каждое прикосновение его губ затягивает меня всё глубже, каждый вдох отнимает у меня частичку, которую я уже не смогу вернуть. И, боже мой, я этого не хочу.       Это должно было быть пустяком, просто серией нежных, целомудренных поцелуев. И всё же я чувствую себя более уязвимой, более завладевшей им, чем когда он прижимал меня к себе. Всё это ощущается как самое интимное, что он когда-либо со мной делал. Всё моё тело дрожит от тоски по этой сладкой пытке, по медленному, страстному поцелую, которым он отдаёт мне всё, и этого всё ещё недостаточно.       Его губы неустанно скользят по моим с терпеливой страстью, невесомо, едва заметное скольжение, шёпот прикосновения. Его дыхание обжигает мои губы, проникая в меня так, словно он полон решимости разделить между нами каждый глоток воздуха. Время от времени он углубляет поцелуй, совсем чуть-чуть, медленно прижимаясь, прежде чем снова отстраниться, пока мы едва не соприкасаемся, позволяя мне преследовать его, так и не догоняя.       Когда его язык наконец скользит по моему, это мимолётно, один-единственный толчок, который пронизывает меня насквозь, прежде чем он отстраняется. Я задыхаюсь, и он делает это снова — дразня, уговаривая, пока я не начинаю прижиматься к нему, отчаянно желая ответить взаимностью, не дать ему отстраниться.       Это продолжается бесконечно, вне времени, без конца. Его губы скользят по моим, отступают, возвращаются. Его язык скользит ровно настолько, чтобы разжечь жажду, которая никогда не находит полного удовлетворения. Он дышит в меня, и я вдыхаю его, пока у меня не начинает кружиться голова, пока комната не начинает качаться, и единственное, что меня удерживает, — это крепкая хватка его руки на моей челюсти.       В моей груди тлеет странное пламя, не тот обжигающий огонь желания, который я так хорошо знаю, а что-то более сладкое, медленное, невыносимое. Кажется, оно разрывает меня на части, распутывает с каждым дрожащим вздохом.       Я не знаю, сколько времени мы так стоим. Минуту. Час. Вечность.       Но когда он наконец отстранился, мои губы покалывали, грудь тяжело вздымалась, а щёки были мокрыми от слёз, которые я даже не осознавала, что они текут. Его лоб прижимался к моему, дыхание было прерывистым, словно сдерживание дорого ему обошлось. Он тяжело сглотнул, прежде чем смог заговорить.       — Это, — шепчет он хриплым, почти дрожащим голосом, — тиррийский поцелуй. Не страсть. Не голод. Просто лёгкая близость, перевёрнутая с ног на голову. Мимолётные поцелуи из тех времён, когда любовь и брак не означали одно и то же. Сегодня это используется как обещание. — Он подходит ближе, совсем чуть-чуть, его большой палец легко касается моей нижней губы. — Обещание, что я мог бы целовать тебя всю оставшуюся жизнь и никогда не насытился бы этим.       …потому что, если я буду целовать тебя, когда я захочу, я просто навсегда прилипну к твоим губам.       Его слова, сказанные несколько недель назад, эхом звучат в моей голове, и я делаю прерывистый выдох, почти всхлипывая. Потому что я знаю, что это было.       Это было обещание, заявление. Произнесённое без единого слова, написанное каждым прикосновением наших губ.       Мне ещё нужно услышать, как он произнесёт эти слова. И всё же это успокоило что-то глубоко внутри меня, шаг в правильном направлении.       Он не просто ответил на мой вопрос.       Но также и то, что он раскрыл то, что у него на сердце, таким образом, который значит для него больше, чем слова.       Я прижимаюсь к нему, к его теплу, к его уверенности и спокойствию, и позволяю ещё нескольким слезам скатиться по щекам, слишком потрясённая и скованная, чтобы сдержать их. Я не совсем понимаю, к чему это приведёт. Станет ли он теперь более открытым, станет ли мне легче ему доверять. Но я знаю одно.       Этот момент, этот «поцелуй» — он был нашим.       Ридоку придётся искать ответы в другом месте.