В тени прикосновений

‎Сумерки пробивались в комнату сквозь последние лучи догорающего заката. С их затуханием комната наполнилась глубокими вздохами в чужие губы. Лини упал на кровать, утягивая Итэра за собой. Их вечерние встречи уже становились некой традицией: пересечься на одной из многочисленных улиц Фонтейна, обменяться любезностями и как бы между делом предложить встретиться. А мальчики они заботливые, поэтому, чтобы никому не мешать, они по очереди снимают номера на одну ночь. ‎ ‎Лини выгнулся, рефлекторно стараясь избежать губ, скользящих по оголённым ключицам. Комната, освещаемая лишь стареньким настенным светильником, расплывалась перед замутнённым взглядом. Сценическая блузка мялась под его спиной, когда Итэр распахивал её шире с каждой расстёгнутой пуговкой. Оставленных им следов становилось всё больше на коже, что никогда не касается солнце. Зато касается путешественник. И это доводит Лини до колючих мурашек, громких вздохов и царапин на спине парня, что вытворяет с ним какие-то немыслимые вещи. Он ведёт губами по животу и груди. Легонько так прикусывает, чтобы тело фокусника пробило секундной дрожью. Выше, выше... И заключает его губы в далеко не первый и точно не последний поцелуй за этот вечер. Снова и снова пробует на вкус губы Лини, пока тот плавится под ним как шоколад. ‎ ‎Кожаные шорты становятся возмутительно тесными, на что фокусник жалуется, очаровательно хмуря светлые брови. Итэр послушно отстёгивает пажи и стягивает с Лини надоевшую одежду вместе с декоративными ремешками, откидывая всё в сторону стоявшего в углу скрипучего кресла. Между делом туда отправляется и блузка. Теперь перед Итэром открывался полноценный вид на ножки, обтянутые чулками. А ещё на стоящий член, натягивающий чёрное кружево. ‎ ‎— Я думал, ты пошутил, когда сказал, что наденешь это, — воспользовавшись вернувшейся возможностью снова задышать, выдохнул путешественник. ‎ ‎— Люблю удивлять людей, — улыбается в ответ Лини, дразняще водя стопой по его боку. ‎ ‎— Надеюсь, так, — натягивает и отпускает резинку кружевных трусов, чтобы та хлёстко врезалась в кожу, — ты удивляешь только меня. ‎ ‎— Ты что вообще обо мне думаешь?! — игривое поглаживание превращается в возмущённый пинок. ‎ ‎Итэр шикает и автоматом возвращает шлепком по ляжке. Лини делает театрально-обиженное лицо, а потом хихикает и тянет к нему руки, безмолвно приглашая в объятия. Но путешественник лишь по очереди целует каждую ручку и укладывает на свои голые плечи, чтобы опуститься лицом к бёдрам, обтянутым капроном. Пускает пальцы под край чулка, гладит, стягивает ниже, чтобы и там оставить багровые разводы. Обидно, что их не будет видно. Итэр хочет всем показать, что эта невероятная концентрация очарования принадлежит ему. Что только для него он так выгибается и хнычет. ‎ ‎Лини, разнеженный ласками и переполненный нетерпением, без единого слова тянет путешественника ближе к паху. Лишь дышит тяжело да смотрит в расфокусе. И Итэр понимает этот язык лучше, чем любой когда-либо изученный. В нём не бывает ошибок и недопониманий, ведь он целиком состоит из одних только чувств и эмоций. С долей сожаления он стаскивает красивое бельё с не менее красивых ног. Но оно вмиг сменяется сладким предвкушением. Таким же сладким, как вишнёвые духи фокусника. ‎ ‎Итэр оставляет ещё пару поцелуев на невозможно вкусных бёдрах, а затем, абсолютно не церемонясь, заглатывает на половину. Лини всего пробирает, но не столько от физических ощущений, сколько от вырывающихся наружу чувств. Тех, что вряд ли осмелиться озвучить: привязаться к путешественнику, который никогда не сидит на месте, было глупым упущением. Вольностью, которую он себе позволил, невзирая на невозможность взаимности, растворясь в бесконечной нежности, в которой топил его Итэр. ‎ ‎Тонкие пальцы фокусника сильнее сжимают чужие плечи, и он отпускает первый звонкий стон. Подавленный за опытом рвотный рефлекс помогает Итэру без труда брать в рот так, чтобы парень под ним всхлипывал и изгибался. Расслабленный Лини такой прелестный и податливый, что его хочется ласкать вечность, лишь бы наслаждаться этим видом как можно дольше: слипшимися ресничками, тушь с которых начала потихоньку течь и осыпаться; аккуратной грудью, украшенной засосами; припухшими губами с размазанной помадой, часть которой осталась на губах путешественника. Он выкрал Лини сразу после выступления, так что тот заглянул в гримёрку всего на пару минут. Знал бы он, как горячо смотрелся со смазанной помадой — всегда бы пользовался ей перед их свиданиями. Мысль о том, что он притягательный и желанный, приводит его в натуральный восторг. ‎ ‎Лини крупно вздрагивает: Итэр обращает всё внимание языка на головку, надрачивая рукой основание. Его голову заключают в ловушку потрясающих бёдер, сопровождая тягучими, словно карамель, стонами. Жар скапливается внизу живота, заставляет заёрзать под умелыми ласками и ухватиться за золотистые пряди, отвлекая от себя, чтобы не испачкать прелестное лицо путешественника. Лини оно так нравилось: он готов был круглые сутки щипать эти розовые щёчки, целовать вздёрнутый нос и покусанные губы, смотреть в глаза цвета древесной смолы. ‎ ‎Тело прошибает высоковольтным разрядом удовольствия. Итэр усаживается в подрагивающих прошедшим оргазмом ногах, разминает уставшие шею и поясницу, проводит пальцами по лицу. И только Лини успевает сфокусировать взгляд на том, что он стёр с щеки, как Итэр суёт эти блядские пальцы себе в рот. Глядя на это произведение порноискусства, на то, как он смазывает с лица сперму, мешая её с помадой, а потом слизывает, Лини готов кончить ещё раза три. Он садится, ловя головокружительные звёзды, и тыкается в его губы мокрым поцелуем. Ощущать собственный вкус было странно, но до постыдного возбуждающе. М-да, эта картина будет ещё долго стоять перед глазами. Рукой находит пояс его штанов, дёргает с приказным «снимай уже». Итэр ожидаемо слушается, после чего Лини толкает его на спину и седлает бёдра. ‎ ‎— Справишься или мне самому? — подначивает, крутя в руках склянку со смазкой, которую у него молча забирают, давая немой ответ. ‎ ‎Чердак конкретно перегрелся и находился в состоянии такого кайфа от всего происходящего, что Итэру было проще уткнуться в тёплую шею и наощупь начать его растягивать, успевая пропустить мысль о том, как от простого секса они пришли к затмевающему разум влечению. ‎ ‎Всё завертелось на вечеринке одной знаменитой в узких кругах особы. Лини получил на неё приглашение, как знакомый знакомого правого мизинца этой мадам, а Итэр по праву собственной популярности. Столкнулись они случайно, но под лёгким градусом безымянного шампанского быстро сцепились языками. ‎ ‎Фигурально, конечно. ‎ ‎Пока что. ‎ ‎В общем, слово за слово, и одноразовый перепихон повторяется ещё N-ое количество раз, ведь неожиданно вспыхнувшая между ними страсть не давала покоя, капризно требуя высвобождения. И они ей это позволяли. Закрывали глаза на то, что всё это уже давно вышло за рамки «простого секса», но позволяли. ‎ ‎Растяжка быстро надоедает вновь распалившемуся Лини, поэтому он решает скрасить свою скуку обрывистыми вздохами путешественника, которые выуживает из него, мягко касаясь члена и влажно целуя шею. Он прекрасно видел, как действуют на Итэра его поддразнивания и это заставляло самооценку пробивать фальшивое небо: пальцы внутри сбивались с ритма, дыхание становилось глубоким, пытаясь вернуться в норму, а шёпот, слетающий с губ, становился всё бессмысленней. Серьёзно, как что-то о том, какой Лини потрясающий, могло иметь хоть малейший смысл? Вот и Лини не понимал. Лишь сильнее брался за член, улавливая, что после почти половины часа, проведённой с нетронутым стояком, можно и не так запеть. Мысленно ругает себя, ведь не уделил должного внимания своему мальчику. Потом вспоминает, что этот мальчик вовсе не его, и что он сам взял всё в свои руки. И рот. ‎ ‎Загрузившись ненужным вопросом о том, чей же он тогда, Лини неловко роняет, что "достаточно" и выпрямляется над Итэром. Чувствовать проникающий внутрь член ему нравилось, но пока он свыкался с первым дискомфортом приятнее было ощущать на себе его руки, гладящие везде куда дотягивались, и очарованный взгляд, который в приступе сладострастного бреда мог показаться влюблённым. ‎ ‎Из приоткрытой двери узенького балкона сквозил прохладный воздух, остужая раскалившийся разум. Но даже самый промозглый ветер не потушит тот внутренний жар, который разжигает хныкающий на его члене Лини. Он уже успел взять ровный темп, и под хлюпающие звуки смазки Итэр перестаёт контролировать собственные стоны, разглядывая весь геометрический спектр пляшущих по потолку пятен. Его руки останавливаются на подпрыгивающих бёдрах, когда ладони самого Лини только начинают очередное путешествие по его голому торсу. Поглаживания получаются рваные из-за непрекращающихся фрикций, но это не мешает Итэру думать о том, что от уколов бесконечных мурашек он сегодня не отделается: они эхом расползались по всему телу, стоило пальцам фокусника нащупать рёбра или коснуться груди. ‎ ‎С каким бы неуёмным энтузиазмом Лини ни бросался седлать Итэра, на одном нём долго не проскачешь (энтузиазме. не Итэре.): уже через несколько минут ноги обречённо забились. Лини тихонько сполз, удобно умещаясь под боком, и самыми кончиками пальцев повернул к себе его лицо: ‎ ‎— Не сильно расстроишься, если я дальше рукой? — спросил кривенькой ухмылкой. ‎ ‎— Меня устроит что угодно, если это будешь ты, — пробормотал Итэр и поцеловал, пресекая возможный саркастичный ответ на подобную откровенность. ‎ ‎Лини закатил глаза. Целоваться ему тоже невероятно нравилось. Особенно как сейчас, когда Итэр вёл, мягко прикасаясь своим языком к его. Но его рот становится занят стоном, когда Лини начинает ему дрочить. Итэр чувствовал, как скоро он водит рукой по его члену, и как на шее цветут засосы. Краем глаза замечает у него такие же. ‎ ‎Оргазм настигает быстро. Не успевает Итэр перевести дыхание, как к нему уже лезут с поцелуями. А он-то и не против. Лениво отвечает, гладит по волосам. Лини такой тёплый и мягкий, что с ним хочется провести оставшуюся вечность. Лини вообще много какой: игривый, ласковый, страстный, нежный, иногда колкий. Прелестный фокусник, который завладел его сердцем так легко и естественно, будто именно для этого и был создан. Вот только по взглядам, которыми он по нему скользил, по тому, как пылко целовался и как горел желанием касаться, Итэр понимал, что не единственный, чьё сердце оказалось в чужих руках. Хоть сейчас язык и не повернётся назвать эти руки чужими. — Я бы сходил до душа... — пространно произнёс он, когда уставший Лини откатился от него на другую подушку. ‎ ‎— М-м, я бы тоже, — прозевавшись, сползает с кровати вслед за Итэром. ‎ ‎Уже позже, целуясь под струями горячей воды, оба придут к мысли, что хотят чего-то большего, чем «шесть вечера, 202-й номер». Но молча сойдутся на том, что это может подождать. Хотя бы до момента, когда они выспятся. ‎