Последнее представление

Лес под Дерри в тот вечер 1908 года был неестественно тих. Воздух, густой от запаха хвои и сырой земли, не шевелился. Роберт Грей, всё ещё в своём клоунском наряде с потускневшими красными помпонами, шёл по тропинке, ведя за руку мальчика. Мальчик лет семи, в коротких штанишках и рубашке, всхлипывал, утирая кулачком щёку. — Не плачь, дружок, — говорил Боб, и его голос, обычно звонкий и весёлый на арене, здесь звучал приглушённо и устало. Он почувствовал вину, за то что грубо общался с ребёнком. — Сейчас найдём твою маму. Она, наверное, тоже волнуется. Кричит. Ищет тебя. Роберт не любил леса. Под куполом цирка всё было ясно: границы манежа, свет софитов, смех по расписанию. Здесь же царил хаос корней и теней, и каждая ветка цеплялась за его пёстрый рукав, будто хотела удержать. Но когда раздался тот крик — пронзительный, полный настоящего ужаса, женский голос, выкрикнувший: "Джонни! Где ты?!" — Боб забыл о своём дискомфорте. В его груди, за нарисованной на гриме улыбкой, отозвалось что-то глубинное, отцовское. — Слышишь? Это же она! — воскликнул мальчик, и его пальчики вцепились в руку Боба ещё сильнее. Они свернули с тропы, пробираясь через папоротники. Крик повторился, ближе, но странно… плоский, лишённый эха, будто звучал не среди деревьев, а прямо в голове. — Мы идём! — крикнул Боб, подгоняемый внезапным холодком у основания позвоночника. Они вышли на небольшую поляну, освещённую косыми лучами заходящего солнца. Посреди неё, спиной к ним, стояла женщина в светлом платье. Она казалась неестественно неподвижной. — Мама! — мальчик рванулся вперёд, выскользнув из руки Боба. Тот успел лишь охнуть от напора мальчугана. И в этот момент женщина повернулась. Нет, она развернулась — её тело изогнулось под невозможным углом, не двигая ногами. Это была не мама. Это было НЕЧТО в платье. Контуры тела плыли, как дым, лицо было гладкой, безглазой маской. А из её открытого рта, чёрной бездны, снова вырвался тот же крик, но теперь в нём слышался не страх, а голод и древнее, беспримесное зло. Мальчик, добежав до существа, не крикнул. Он просто рассыпался, как горсть пепла, унесённая внезапным вихрем, которого физически не было. От него не осталось ни звука, ни памяти — лишь лёгкий серый налёт на траве. Боб замер, парализованный. Его мозг отказывался принимать увиденное. Грим на его лице, тёплый и жирный, внезапно стал казаться ледяной маской. — Где… где мальчик? — прошептал он, медленно отходя назад. — Мальчик? — прошипел голос, но исходил он не от женщины, а отовсюду сразу: из-под корней, из крон деревьев, из самой земли. — Мальчик был приманкой, мистер Грей. Вкусной, сочной приманкой. Но ужин… ужин — пришёл точно по расписанию. Фигура "женщины" вздыбилась, как чёрный прилив. Платье лопнуло, поглощённое растущей изнутри тьмой. Оно не принимало форму Пенивайза сразу. Сначала оно показало Бобу другой облик — тот, что лежал в основе всех его личин. Тот, что видели лишь обречённые в последнюю секунду. Тени сгустились, материализовавшись в нечто колоссальное и бесформенное. Не паук, не женщина, не клоун. Нечто древнее. На миг Бобу померещилось слияние тысяч спутанных, бледных тел, копошащихся в единой массе, мерцание бесчисленных глаз, похожих на яйца падали, и щупальца, сотканные из космического мрака. Но самым ужасным был Рот. Он раскрылся в самой сердцевине этого кошмара — огромная, зияющая пасть, ведущая в абсолютное ничто. А внутри, в самой её глубине, пульсировали и мерцали, притягивая взгляд, три огонька. Это не были светлячки. Это были Мёртвые огни — три источника бледного, гипнотического сияния, вращающиеся вокруг невидимой оси. Их свет не обещал спасения; он обещал бесконечность чистого, непостижимого ужаса, безумие, растянутое на вечность. В их мерцании Боб увидел всё, чего боялся: забвение, пустоту, и свою маленькую дочь Ингрид, стареющую и умирающую в одиночестве вдали от него. Голос зазвучал у него прямо в черепе, обходя уши. Он был составлен из шороха крыс в стенах, скрипа гаражных дверей, детского плача в тёмной комнате и собственного, искажённого ужасом голоса Боба. СМОТРИ, БОББИ. СМОТРИ НА НАС. ЭТО МЫ ТАКИЕ. ВСЕГДА БЫЛИ ТАКИМИ. ТЕПЕРЬ ТЫ БУДЕШЬ ТУТ С НАМИ. ВНИЗУ. БУДЕШЬ ЛЕТАТЬ. ВСЕ МЫ ТУТ ЛЕТАЕМ. Ужас, ледяной и окончательный, разбил паралич. Боб повернулся, чтобы бежать. Но земля под его ногами ожила. Из неё выросли бледные, тонкие руки — точные копии рук его дочери, Ингрид, — и мёртвой хваткой обхватили его лодыжки. Кости затрещали. Он рухнул на землю, крича от боли и отчаяния. Запах грима смешался с запахом гниющих листьев и... медной крови. Тень нависла над ним. Теперь она сжималась, принимая более знакомую, оттого лишь более кощунственную форму. Но процесс этот не был мгновенным. Оно играло. — Ой-ой-ой! — раздался веселый, булькающий голос прямо над ухом Боба, в то время как щупальце, холодное как мрак между мирами, нежно погладило его по щеке, оставляя за собой липкую, дурно пахнущую полосу. — Бедняжка упал! Потерял равновесие! Давай помогу тебе... стать симпатичнее! Из клубка теней вытянулась другая конечность, напоминающая то ли руку, то ли лапу. На её конце что-то щёлкнуло, и появились пальцы — длинные, костлявые, с острыми грязными ногтями. Они с нежностью хирурга коснулись лица Боба. Там, где они проводили, грим и кожа под ним не смывались, а... перестраивались. Боб почувствовал, как его собственная плоть двигается, подчиняясь чужой воле. Его собственный подбородок стал чуть массивнее, его губы растянулись в неизменную, неестественную улыбку. — Не шевелись, художник работает! — проскрипел голос, и теперь он звучал уже немного иначе — в нём появились знакомые мужчине интонации, его собственная манера чуть завышать конец фразы. — Видишь, Бобби? Я очень внимательный ученик! Я смотрел все твои представления. Знаю, как помахать ручкой, чтобы малышня хихикала. Знаю, как скривить губки, чтобы казаться глупеньким и безобидным. Ой, — существо притворно смутилось, — то есть я теперь буду казаться! Щупальце-рука оторвалось от его лица и принялось разглядывать себя, сгибая и разгибая новые суставы с мягким хрустом. — Но знаешь, что самое сложное? — голос стал заговорщицким, доверительным, каким Боб разговаривал с детьми на сцене. — Не костюмчик. Даже не личико. А вот эта штука... — оно ткнуло Грея в область солнечного сплетения. — Внутри. Сердце? Душа? Та самая тёплая каша, из-за которой ты переживаешь. Я столько навидался различных страданий, и не одно меня не впечатлило. — Ты так хорошо их заманивал, Бобби, — проскрипел он уже новым, но чудовищно пародийным голосом Боба. — А теперь... ПОЗАБОТЬСЯ О СЕБЕ. Я ГОЛОДЕН. ПЕРВОЕ ПРАВИЛО ПОДАЧИ ЕДЫ: МУЧАЙ, КАК МОЖЕШЬ. Истерзанное мясо довольно вкусное. Оно отдаёт приятным послевкусием. — захохотав, сказал монстр. Оно не просто убивало его. Оно разбирало. Сначала щупальце, тонкое как проволока и холодное как могила, обвило его горло, не давая закричать, а лишь позволило издать хриплый, клокочущий звук, плотно прижав кадык. Другое, покрытое чем-то липким и колючим, впилось ему в живот. Палец-щупальце другой конечности приложилось к тому, что становилось его губами, в пародии на жест "тише". Боль была неописуемой — не просто разрез, а ощущение, будто внутренности медленно вытягивают наружу, скручивая в узлы. Роберт дёргался и бился в немой агонии, глотая собственные слёзы и кровь. Он чувствовал, как его плоть теряет связность, как кости отделяются от суставов с тихим, влажным хрустом. Всё это время жёлтые глаза Пеннивайза смотрели на него с невинным, детским любопытством, а его новый, уродливый рот был растянут в пародии на сочувственную ухмылку. — Тсс-с-с, Бобби, — прошипело существо, и его голос, всё ещё несовершенная копия, был полон фальшивого сочувствия. — Не шуми. Ты же не хочешь испортить праздник? Они там так веселятся! Представь, если чей-то малыш услышит крик и... испугается. Мы же не хотим пугать детей, правда? Грей еле смотрел на него через темноту в глазах. — Вот и умничка, — проскрипело Оно. — А теперь давай поиграем в "Кусь-кусь"! Ты любил в неё играть с малышами, да? Делал вид, что кусаешь их за пальчик, а они визжали от восторга! — Голос стал сладким, вкрадчивым. — Но наша игра будет... по-настоящему вкусной. — Не надо... Пожалуйста... — выдохнул хрипло Боб пузырём крови. Боль невыносима. Из темноты выдвинулся не рот, а нечто, напоминающее часть механизма — острые, хитиновые жвала, мерцающие слюной, которая пахла медью и старыми конфетами. Они с нежностью коснулись его предплечья, там, где заканчивался рукав клоунского костюма. — Начнём с закуски! — весело объявило существо. Раздался негромкий, влажный хруст — звук, который заглушил бы любой крик. Боль была острой и ясной, как удар током. Жвала не откусили кусок — они сжались, дробя кость, разминая плоть в кровавую пасту, прежде чем это месиво было втянуто внутрь. Боб выгнулся, и из его горла вырвался беззвучный вой, заглушённый удавкой на шее. Его тело дёрнулось в немой судороге. — Агрх. Ыыыыыыы. — проскулил Грей, кривясь и забившись в конвульсиях. Он уже не понимал, где была реальность, а где боль. Всё смешалось. — Ой-ой! Чувствительный! — с сочувствием сказало Оно, жвала уже двигались выше, к плечу. — Но не волнуйся, я опытный! Я знаю, как есть, чтобы было... интересно. Я ел страх так много раз. Знаешь, какой самый вкусный кусочек? — Оно наклонилось, и его дыхание, пахнущее гниющим цирком и детскими страхами, обожгло лицо Боба. — Надежда. Прямо перед тем, как она гаснет. Жвала снова впились в плечо. На этот раз боль была не взрывной, а тлеющей, глубокой, будто раскалённый гвоздь ввинчивали в сустав. Существо не отрывало плоть, а методично, с наслаждением, перетирало её, превращая в биомассу. Боб видел, как ткань его костюма пропитывается тёмным, почти чёрным пятном, которое быстро растёт. Он закатил глаза, пытаясь уйти в себя, но тут же ощутил резкий укол в веко. — Не спать, Бобби! Представление ещё не кончилось! — весело напомнило Оно, оттягивая веко тонким шипом, чтобы не дать Грею потерять сознание. Оно любило мучить. Боб был вынужден смотреть, как его собственную плоть медленно, почти нежно, поглощают. — Смотри, какой я аккуратный! Ни капельки мимо. Я ведь теперь должен выглядеть опрятно, когда вернусь к нашей девочке. Она же не должна заподозрить, что папочка перекусил... чем-то лишним. Боб не услышал последних слов из-за разрывающей боли, поэтому не заподозрил ничего ещё более странного. Ему было итак отвратительно плохо. Он не знал, куда деть себя от боли. Ещё один хруст, теперь уже рёбер. Давление изнутри, невыносимое, будто его сжимали в гигантском кулаке. Он чувствовал, как осколки костей впиваются в лёгкие. Дышать стало невозможно. Каждый короткий, хриплый вдох приносил новую волну боли и вкус собственной крови во рту. А из шатра, сквозь звон в ушах, доносился взрыв смеха — клоун там, на арене, только что совершил особенно удачный трюк. — Слышишь? — прошептало Оно прямо в его разрываемую барабанную перепонку. — Они смеются. Для них это просто вечер в цирке. Для тебя — последний акт. Красиво, да? Тихий финал. Никто даже не узнает, что главного клоуна... заменили. — Его голос стал заговорщицким. — А хочешь, я тебе кое-что покажу? — вдруг преувеличенно радостно спросил "клоун" у своей измученной жертвы. Грей даже не повёл ухом. Он опять стал терять сознание. — Ой, смотри-ка, что у нас тут прячется под косточкой! — воскликнуло Оно тем же сладким, отеческим тоном, каким Боб читал сказки, вонзив до кости длинные как бритва когти в плечо. Грей взвыл, но тварь заглушила вой. — Целая коробочка со страшилками! Давай посмотрим... И показало. Боль в плече не исчезла. Она стала фоном, дрожащим экраном, на который проецировался кошмар. Видение. Боб Грей стоит за кулисами своего же шатра. Сквозь тяжёлый бархат занавеса доносятся звуки оркестра и одобрительный гул толпы. На авансцене, в луче прожектора, танцует его маленькая Ингрид. Но не та, что мечтала об этом. Эта — старше лет на десять, её лицо покрыто густым, трескающимся белым гримом. На ней пародия на его собственный костюм — слишком короткий, слишком яркий, с уродливыми большими помпонами. Она пытается повторить его коронную неуклюжую походку, но движения угловаты, полны отчаяния. Это не смешно. Это жалко и ужасно. — Папа, смотри! — кричит она со сцены, и её голос — точная копия голоса его покойной жены, умершей от чахотки в грязной съёмной комнате после очередных неудачных гастролей. — Я теперь Перивинкл! Я, как ты! Я, как мама! В толпе никто не смеётся. Они молча смотрят на это унылое зрелище. Запах неудачи, нищеты и пота, знакомый Бобу до тошноты, плывёт по залу. Он видит, как с каждым неловким пируэтом Ингрид тускнеют её глаза, как грим въедается в поры, становясь второй кожей — кожей неудачницы, бродячей артистки, обречённой повторить путь матери. Вернуться в реальность. Видение длилось миг, но оно вонзилось в мозг острее жвал. Боб застонал — не от боли в плече, а от боли в душе, которую ему только что вскрыли и ткнули в неё пальцем. — Ааа, вот оно! — с притворным восторгом воскликнуло Оно, наблюдая, как мука на лице Боба сменяет физическую агонию. — Самый сочный кусочек! Страх не за себя. Страх за неё. Что она станет жалкой пародией. Что она повторит судьбу. Что твоя любовь и запреты ничего не значили. — О-о-о-о-о. Должно быть, ты задаёшься вопросом, как я это всё делаю? — издевательски спросил клоун у мертвенно бледного Грея, придавая своему лицо наигранно удивлённый вид. Даже как будто сожалеющий о не знании его способности - человеку. — Видишь ли, я пожиратель миров. Я появился на вашей планетке ещё за долго до твоего рождения. До основания этого чудесного городка. Всего лишь во времена первых людей, индейцев. Я мооогуууу всёёёёёёёёёёёё. Хахахаахахахахах. — истерично рассмеялось существо и преувеличенно отстраняясь на расстояние выдвинутой руки от мужчины, игриво ударило Грея указательным пальцем правой руки по носу. Тот скривился и отвернул голову на сколько смог от твари. Плечо пульсировало от движения ещё большей болью. Она прошибла его, как удар молчии и он вскрикнул. — Не бойся! Я теперь о ней позабочусь! Я буду самым лучшим папой на свете! — Оно склонилось так близко, что Боб увидел, как в его жёлтых глазах начинают формироваться радужные оболочки, копируя цвет его собственных глаз. — Я буду помнить день её рождения! Буду читать сказки на ночь... тем, кого приведу к ней в гости! А знаешь, что я скажу ей, когда она станет старше и спросит, почему папа иногда... исчезает? Оно замолчало, давая ужасу проникнуть в каждую клетку Боба. — Я скажу, что ты её бросил. Что цирк и эти глупые людишки были тебе важнее. Что ты ушёл и не оглянулся. И знаешь что? Она поверит. Потому что я буду всегда рядом. А ты... ты станешь просто смутным воспоминанием. Картинкой в старой газете. Пятном на её сердце, которое я буду латать своими шутками. Это было хуже любой физической боли. Хуже ощущения, как другое щупальце впивалось ему в бок, вытягивая что-то живое и тёплое. Его главный страх — не смерть, а быть стёртым из памяти единственного любимого человека, стать причиной её боли — материализовался и говорил с ним его же голосом. — Не надо... — выдохнул Боб, и в его голосе не было ничего, кроме полного крушения. — Не делай этого с ней... Не смей. — хрипнул он, когда тварь стала сильнее сжимать горло и бока. Озо рта пошла кровь. — Но я уже делаю! — радостно воскликнуло существо, и теперь его голос был идентичен голосу Боба Грея. Оно отступило на шаг, всё ещё держа настоящего Боба, и тот увидел... себя. Точную свою копию в зеркальном отражении. Тот же костюм, те же морщинки у глаз, таже начинающая лысеть на макушке голова. Только глаза — эти жёлтые бездны с пульсирующими в глубине Мёртвыми огнями — выдавали чудовище. Новый Боб Грей заботливо поправил на себе помпон, повертел головой. — Ну как? Похож? — спросило оно, и на его лице отразилась абсолютно человеческая, отеческая нежность, которая через мгновение сменилась такой же абсолютной, ненасытной жадностью. Грей не ответил, а существо больше не могло терпеть игр. Оно снова прикоснулось жвалами к ране, но теперь это прикосновение было почти ласковым, исследующим. Боб еле застонал. Он и без того порвал голосовые связки от криков. Сил не было, даже чтоб застонать или попросить тварь остановиться. Она была беспощадна, а сил не хватало даже на то, чтоб держать глаза открытыми. — Я же говорил, что надежда — самая вкусная, сладкая, как карамель. — прошептало существо уродливым голосом на ухо мужчине. — А какая надежда слаще надежды отца? Надежды, что его дитя избежит его же судьбы... — Оно сделало паузу, давая словам просочиться, как яду. — Я позабочусь, чтобы она её не избежала. Я буду поощрять. Я буду хвалить её "талант". Я буду тем "папой", который всегда верил в её мечту стать звездой... пока она не сгорит дотла на самой дырявой арене в штате Мэн. Спасибо за рецепт, Бобби. Это будет... пронзительно грустно. Его голос стал заговорщицким. — Ну что, готов к кульминации? Десерт к главному аттракциону "Проглоти клоуна"? Ты же не против, если я... доем тебя до конца? Надо же нам с Ингрид стать одним целым. Папочка вернулся! И в этот момент рот на лице двойника перестал быть человеческим. Кожа по уголкам рта порвалась с тихим шелковым звуком, открывая ту самую бездну, ведущую к пульсирующим Мёртвым огням. Она была теперь так близко, что заполнила собой весь мир. Из неё потянулся не язык, а нечто вроде светящейся глотки, пульсирующей и липкой. Она обхватила его голову, как тёплый, влажный тюфяк. Боль прекратилась. Её сменило нечто иное — абсолютная, всепоглощающая тьма, втягивающая его внутрь. Он не чувствовал своего тела, только сознание, которое растворялось, как сахар в горячем чае. Последним, что он ощутил, был не звук, а вибрация — далёкий, всеобщий хохот из шатра, эхо которого докатилось и сюда, в лес, став похоронным маршем для Боба Грея. Последнее, что услышал настоящий Грей, был собственный, но абсолютно пустой голос, весело бубнящий уже как бы про себя: — И куда же мы денем трупик? О! Знаю! В цирковую пушку! Бум — и нет проблем! Ха-ха-ха... А потом — тишина. Полная, совершенная. Больше не было ни звука, ни света. Только процесс поглощения.

***

На поляне, спустя несколько минут, стоял Роберт Грей. Он аккуратно облизал губы, смахнув последнюю каплю, которая пыталась скатиться на его новый, идеально чистый костюм. Сделал шаг, поправил рукава одежды. Отряхнул помпон на своём костюме. Движения были чуть более резкими, угловатыми, будто существо внутри ещё привыкало к новой оболочке. Оно подняло руку, внимательно разглядывая пальцы. Оно повернулось и зашагало прочь из леса, по направлению к огням шатра. Его походка постепенно становилась всё более узнаваемой, всё более "человеческой" — чуть неуклюжей, по-клоунски подпрыгивающей. А в лесу, на опустевшей поляне, лежали лишь порванные клочья пёстрой ткани и два рыжих помпона, бессмысленно смотревшие в темнеющее небо. И тишину нарушал лишь новый звук — тихий, пробный смех, доносившийся уже из-за деревьев. Сначала он был сиплым и непривычным. Потом стал выше, веселее. И наконец, превратился в тот самый, леденящий душу, знакомый до слёз смех, который будет преследовать Дерри следующие десятилетия. Смех, который теперь звучал совершенно как у Боба Грея. Только в нём не было ничего человеческого.

***

В крошечной гримёрке пахло пылью и воском. Ингрид, девочка лет девяти, с щемящей тоской в сердце по матери, разбирала вещи отца. В руках она держала его фотографию в полном гриме — улыбающегося, доброго Пеннивайза. Вдруг скрипнула дверь. Ингрид вздрогнула и обернулась. На пороге, залитый тенью от стоявшей в углу лампы, стоял её отец. В своём костюме. Боб Грей. — Папа? — прошептала она, и сердце её забилось от облегчения и страха одновременно. Он выглядел… другим. Слишком прямым. Улыбка на его лице была слишком широкой, доходящей почти до ушей, но это был он. — Ингрид, — сказал он, и голос был почти отцовским, но в нём звенела какая-то фальшивая, металлическая нота. — Я вернулся. Гулял неподалёку. Выступление через десять минут. Выступаем вместе, помнишь? — он мягко улыбнулся ей. Он кивнула и стала смотреть на себя в зеркало. Ей нравился грим, который она сама придумала для своего образа. Он сделал шаг вперёд к девочке, и свет лампы упал на его лицо. На его бездонные, абсолютно чёрные глаза, в которых не отражался ни свет, ни любовь, ни что-либо человеческое, но девочка не заметила этого. Она знала, что это был он. Тем временем нужное количество людей собралось у сцены, ожидая выступления весёлого танцующего клоуна - Пеннивайза. — Дамы и господа! Мальчишки и девчонки! Подходите поближе, ведь сегодня ваш любимый друг Пеннивайз подготовил подарок! Ему стало скучно выступать одному и поэтому он решил выступить со своей дочкой! Поприветствуйте! Весёлый танцующий клоун - Пеннивайз и его дочка Перивинкл! Публика взорвалась громкими овациями и весёлыми криками. Детям понравилась такая идея. Взрослые улыбались, но никто не знал, кто на самом деле танцует свой фирменный танец с девочкой на сцене.