Echoes of the March Tragedy

«Я храм воздвиг на долгие века,

Он обветшает, может истончится весь,

Но ты зайди в него спустя года.

Любовь к тебе жива, пока я есть.»

***

21.07.1979

      Под холодным взглядом Бреннера Лаборатория встретила её колючей проволокой и вооруженными охранниками. После нескольких проверок документов её провели в главный вестибюль. Здесь пахло озоном, хлоркой и дорогим табаком.       Хотя запах антисептика перекрывал все. Белые стены, идеально вымытый пол и едкий аромат санитарии. Немного смахивает на психушку. От такого и голова может разболеться.       Девушку встретил сам доктор Мартин Бреннер. Его седые волосы были безупречно уложены, а костюм не имел ни единой складки.       — Мисс Вэнс. Ваша диссертация впечатлила наш отдел, — его голос был мягким, но в нем слышалась сталь. — Нам нужны люди с вашим... специфическим взглядом на природу. Вы не боитесь того, что другие называют «уродством».       Лиза вежливо улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в руках.        — Природа не бывает уродливой, доктор Бреннер. Она бывает лишь непонятой.       Он удовлетворительно кивнул. Следующий час Элизабет подписывала нескончаемые бумаги. Какие-то заявления, документы о конфиденциальности. Эта лаборатория — настоящая неприступная крепость и там происходит что-то очень секретное. Устроится на работу в такое место это успех.       Лиза переехала сюда четыре дня назад. Она заезжала в город на рассвете. На заднем сиденье её машины лежали коробки с микроскопами и старыми дневниками её отца-энтомолога. Проезжая мимо знака «Добро пожаловать в Хоукинс», она почувствовала странный укол в груди.       Она чувствовала легкое головокружение от возвращения в этот город. Хоукинс для неё — это запах сосен и старая газета с заголовком «Трагедия в доме Крилов». Она давно убедила себя, что Генри мертв. Доктор Бреннер лично подтвердил это её отцу много лет назад.       Её новая квартира находится на втором этаже старого викторианского дома на тихой улице, утопающей в кленах. Войдя внутрь, сразу попадаешь в гостиную с диваном у окна, заваленный вязаными пледами. Рядом с ним располагался дубовый стол. Стены увешаны собственным зарисовками.       Кухня отделена от комнаты барной стойкой из светлого дерева. На полках рядом стоят ровные ряды баночек с чаем, мятой и шиповником. На подоконнике в глиняных горшках растут папоротники. Здесь всегда стоит тихий гул холодильника, на котором прикреплена одна-единственная старая фотография: маленькая Лиза в саду, еще до того, как все изменилось.       Спальня была маленькой, в нее помещались только кровать и высокий книжный шкаф. Постельное белье всегда пахло лавандой.       Несмотря на чистоту и свет, в квартире чувствовалось одиночество. Здесь не было второго кресла для гостя или лишней посуды. Это пространство, словно, создано для одного человека, который живет в своих мыслях и воспоминаниях.       Во второй половине дня мистер Бреннер лично отвел Элизабет в сектор «биологической разведки». Когда они спустились на нижние уровни, Лиза заметила, что стены здесь были покрыты странной слизью, а воздух стал тяжелым и влажным.       Её подвели к герметичному боксу. Внутри, в стеклянном резервуаре, извивалась живая лоза, принесенная «оттуда». Она пульсировала тусклым желтым светом и пыталась дотянуться до стекла, когда Лиза подошла ближе.       — Ваш отец был великим энтомологом, Элизабет, — говорит Бреннер, не глядя на неё. — Мы надеемся, что вы унаследовали его проницательность. Нам нужно понять, как эта экосистема взаимодействует с нашим миром.

***

      20:15. Лаборатория почти опустела, в коридорах включено тусклое дежурное освещение.       Лиза выключила лампу на своем рабочем столе. Её первый день был выматывающим: бесконечные инструкции Бреннера, изучение пугающих образцов «ткани» Изнанки. Она надела пиджак, взяла сумку и вышла в пустой коридор, направляясь к лифтам. Мысли её далеко: она думает о том, что Хоукинс совсем не изменился, в отличие от её жизни.       Она нажала кнопку вызова. Лифт со скрежетом поднимается. Двери медленно разъезжаются.       Внутри лифта, прислонившись к задней стенке, стоял одинокий санитар в белоснежной форме. Он держал в руках тележку с чистым бельем. Лиза зашла внутрь, едва взглянув на него, и нажала кнопку первого этажа. Двери закрываются.       В замкнутом пространстве пахло озоном и жженой бумагой. Лиза посмотрела на свое отражение в зеркальной поверхности дверей, поправляя воротник пиджака. В зеркале она заметила, что санитар не сводит с неё глаз. Его взгляд тяжелый, лишенный той отстраненности, которая обычно бывает у персонала.       — Первый день в таком месте всегда самый трудный, не так ли? — негромко произнес он.       Лиза вздрогнула. Этот голос — спокойный, мелодичный, с едва уловимыми интонациями, которые она слышала сотни раз в своих детских снах. Она медленно повернулась к нему.       Санитар сделал шаг вперед, выходя из тени в тусклый свет лампы лифта.       — Простите? — её голос прозвучал неуверенно. Она посмотрела на его лицо и почувствовала, как в груди всё холодеет. Бледная кожа, высокий лоб и глаза... глаза, которые она видела в последний раз перед тем, как его, окровавленного, унесла скорая.       Лиза невольно отступила назад, прижимаясь спиной к холодным дверям лифта. Её сумка соскальзывает с плеча и с глухим стуком падает на пол.

***

      За время в лаборатории Генри научился извлекать себе выгоду. Он обладал редкой, почти пугающей красотой. Высокий, статный, с копной светлых волос и пронзительными голубыми глазами, он выглядел как ожившая статуя эпохи Ренессанса в мире серых стен и белых халатов. Его движения были подчеркнуто мягкими и грациозными, а голос — тихим и обволакивающим.       В стерильной и напряженной атмосфере лаборатории, где все были измотаны секретностью и давлением Бреннера, Генри стал своего рода «отдушиной» для женской половины персонала. Молодые медсестры и сотрудницы администрации буквально сходили по нему с ума.        В столовой только и разговоров было, что о «том самом красавчике-санитаре». Девушки менялись сменами, чтобы попасть в его блок, и «случайно» задерживались в коридорах, когда он проходил мимо с тележкой.       Генри прекрасно знал о своем влиянии. Он обладал талантом слушать так, будто собеседница — единственный человек во вселенной. Одна легкая улыбка или мимолетный комплимент могли заставить молодую ассистентку краснеть весь оставшийся день.       Однако за этой ангельской внешностью скрывался холодный расчет. Генри презирал этих женщин, считая их такими же «лживыми паразитами», как и всех остальных людей, но он виртуозно использовал их симпатию в своих целях.       Улыбнувшись секретарше Бреннера, он мог невзначай заглянуть в журнал посещений или узнать расписание проверок. Влюбленные в него медсестры часто «не замечали», как он проводит лишнее время в комнате отдыха детей или берет дополнительные порции еды. Он умел создать момент фальшивой близости — коснуться руки, посмотреть в глаза с немой мольбой — чтобы на мгновение завладеть ключами или пропуском, который «забыла» на столе очарованная им сотрудница.       Несмотря на всеобщее обожание, Генри был бесконечно одинок. Эти женщины любили маску, которую он носил — образ доброго, немного печального санитара. Никто из них не видел монстра внутри.       Он позволял им «любить» себя, получая от этого практическую пользу, но внутри чувствовал лишь брезгливость. Он ждал. Он чувствовал, что этот мир — лишь временная остановка. И когда в лифт зашла Лиза, весь этот гарем «поклонниц» в один миг перестал для него существовать, ведь она была единственной, кто знал его настоящее лицо.       Когда двери лифта закрылись, мир Генри, который он годами выстраивал из холодного расчета и лжи, на мгновение рассыпался.       Первым чувством был не просто шок, а ментальный удар. Генри подавлял в себе человеческие воспоминания, считая их слабостью, но при виде Лизы его разум непроизвольно выбросил проекцию: чердак, запах старой бумаги, маленькая девочка, которая не отводит взгляд от паука.        В этот момент маска обаятельного санитара, которую он носил так виртуозно, едва не треснула. Он почувствовал редкое для него физическое проявление эмоции — забытый ритм сердца, почувствовал острое, почти болезненное торжество. Она жива. Она не забыла. Она вернулась.       Генри намеренно заговорил первым. Ему было необходимо услышать её голос, чтобы убедиться, что это не галлюцинация, вызванная экспериментами Бреннера.        Когда она обернулась и он увидел в её глазах этот знакомый, первобытный узнающий страх, смешанный с нежностью, он почувствовал почти божественный экстаз. «Ты узнала меня», — пронеслось в его голове. Это было высшее признание его сущности. Для него это было важнее любой победы над Бреннером — Лиза всё еще видела в нем Генри, даже под слоем белой формы и фальшивой личностью.       Он не просто хотел её обнять — он хотел поглотить её жизнь, сделать её своей союзницей, своей королевой в том мире, который он собирался построить. В тот момент он окончательно решил: Элизабет Вэнс больше никогда не покинет Хоукинс. Она — его трофей, его память и его единственная слабость, которую он превратит в свою силу.

***

      Лиза невольно отступила назад, прижимаясь спиной к холодным дверям лифта. Её сумка соскальзывает с плеча и с глухим стуком падает на пол.       — Ты... — шепчет она. — Это невозможно. Генри?       Он чуть склонил голову набок, наблюдая за её реакцией с почти научным интересом. На его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.       — В этом здании «невозможное» — это просто должностная инструкция, Лиза, — отвечает он. Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними. — Мне сказали, что ты уехала.        — Они сказали, что ты мертв! — Лиза задыхается, её сердце колотится о ребра. — Мой отец... Бреннер... они все говорили, что ты не вышел из комы!       Лифт остановился на первом этаже. Раздался мелодичный звонок, двери начинают открываться. Генри быстро протягивает руку и нажимает кнопку «Стоп», блокируя двери в полуоткрытом состоянии. Теперь они одни в этом зависшем пространстве.       — Они лгали тебе точно так же, как они лгут мне каждый день, — он смотрит ей прямо в глаза, и в этом взгляде Лиза видит не монстра, а того самого одинокого ребенка, которого она когда-то защищала от насмешек. — Но ты вернулась. Значит, мир всё-таки имеет чувство юмора.       Глаза девушки наполнились слезами. В один миг она бросилась ему в объятия, словно пытаясь осознать, что он снова рядом.       — Я думала, что больше никогда тебя не увижу… — послышался шепот от Лизы. Генри на это лишь слегка улыбнулся и погладил её по спине. Затем он отстранился и поднял упавшую сумку, бережно протягивая ей.       — Иди домой, Элизабет Вэнс, — тихо говорит он, отпуская кнопку дверей. — Постарайся уснуть. Нам обоим нужно привыкнуть к тому, что призраки умеют возвращаться.