Call Me by My Name

      Никто не звал Акутагаву по имени.       В трущобах все обращались к нему как попало: «эй, ты», «безумное дьявольское отродье», «безмолвная бессердечная псина».       И Акутагава, слыша эти прозвища, не испытывал ненависти. ведь к тем, кого не считают человеком, не обращаются по-человечески.       Он же человеком не был.       Он — «сирота», «бедняк» и ещё тысяча ярлыков, которые люди были готовы на него наклеить.       Акутагава принимал их без сопротивления, — крыть ему было нечем.       Лишь после того, как бандиты убили сирот, и Акутагава впервые испытал чувство гнева, он почувствовал себя человеком. Но мир всё ещё не подтверждал ему это.       Дазай взял его под своё крыло, но продолжил прекрасную традицию и начал называть его «слабаком». А если Акутагава и слышал свою фамилию, то после неё всегда следовал поток оскорблений или удар кулаком.       На то, чтобы ему услышать своё имя из уст Дазая, ему потребовалось шесть лет.       Шесть лет, за которые он успел потерять веру в то, что однажды заслужит то, что Дазай перестанет говорить его существованию «нет».       Это случилось после того, как Дазай сказал ему, что он стал сильней. От переизбытка чувств Акутагава грохнулся в обморок, и когда очнулся, то увидел, что Дазай навис над ним, загораживая бежевым плащом солнечный свет.       — Приём и подъём, Рюноске, — Дазай помахал рукой перед его лицом. — Земля холодная, ты же не хочешь заболеть?       Глаза Акутагавы — по пять рублей, и он в шаге от того, чтобы снова потерять сознание, ведь Дазай впервые назвал его так, как Акутагава всегда хотел.       Историческое событие, как день восстания декабристов, или как тот самый августовский день, в который с лица земли стёрлась Хиросима.       Но если тогда город сотрясло от ядерного взрыва, то сейчас — сердце Акутагавы разбомбило. Пожар любви в его глазах даже за версту во всей красе, мощи и неохладимом пыле — ярчайше видно.       Он резко поднялся, вцепился в ворот Дазая и, сам не зная, что творит, поцеловал его жадно, своим рвением будто умоляя Дазая подтвердить, что ему не послышалось, что всё это было взаправду.       Что Дазай больше не видит в нём слабака, он больше не зовёт его по кличке, как собаку.       И Дазай дал ему вкусить сладость притворного принятия.       Дазай успел перецеловать пол-Йокогамы, и если этот поцелуй так нужен Акутагаве — ему не сложно на пару минут передать кислородную маску.       Дазай перехватил инициативу, углубил поцелуй и цепко взялся за его лицо. Повёл в зеркальном танце языков, а потом стал толкаться то в дёсны, то проходиться языком по кромке зубов. С любопытством исследовал, от чего больше всего Акутагаву поведёт.       От какого по счёту дразнящего укуса в губы он потеряет власть над собой и будет просить ещё и ещё. И будет ли этого поцелуя достаточно, чтобы Акутагава согласился делать ради него всё — даже подписать самому себе смертный приговор или умереть за того, кого он считает врагом.       Акутагава шумно дышал, едва слышно постанывал и открыто прижимался к Дазаю телом, горящим от желания. Но Дазай не пытался оттолкнуть Акутагаву, как однажды поступил с Ацуши, а, напротив, прижал к себе покрепче, прекрасно ощущая, как он жаждет.       Дазай спокойно отреагировал на его тягу, и Акутагава впервые ощутил себя нормальным. Заслуживающим право на существование. Упоительнее этого — только услышать «я тебя признаю» однажды.       На вкус Дазай — гвоздичный цикорий и лимонный кофе, и после этого поцелуя наверняка во рту останется лишь привкус пластикового стаканчика и сладковатая горечь. Тоска по тому, что вечное счастье — невозможно, тебе уготовано лишь испытать его однажды, а потом вспоминать последующие годы.       Но разве это плохо? Акутагава дважды испытал счастье за всю свою жизнь: он долгие годы погибал среди пустынных дюн, полных шакалов, а Дазай отсрочил его смерть, сначала — отведав в трущобах пиратов, а сейчас — ненадолго одолжив ему воду. Показал ему, что жар мексиканского солнца не сжигает дотла, а даёт надежду на то, что ещё не всё кончено.       Что все твои радужные мечты исполнятся попозже.       Но только как сейчас — лживо и ненадолго.       Дазай ни разу не закрыл глаза во время поцелуя, и по его непроницаемому лицу было не понять его истинных эмоций. Акутагава же весь растворился в поцелуе, сомкнул веки и даже не заметил, как Дазай смотрел на него волком.       Что хоть он и прижимал к себе Акутагаву, носки его туфель были развёрнуты в сторону.       Вскоре Дазай оторвался от припухших губ Акутагавы и его бледного лица, залитого гранатовым румянцем. Оно всё пылало, и скрыть свою страстную радость у Акутагавы не было и шанса.       Дазай не стал акцентировать на этом внимание, и вместо этого сказал непривычно мягко:       — Всё-всё, — шутливо отмахнулся он. — Большего не жди. Это была разовая акция, просто награда за то, что ты на миссии хорошо постарался, — заключил он, отошёл от Акутагавы на приличное расстояние и спрятал руки в карманы.       Акутагава совсем не обиделся и спокойно кивнул, ведь он так уже получил всё, что ему было надо. Признание своей силы и звук своего имени, срывающийся с губ Дазая.       На большее он и не претендовал, и поэтому плевать, если Дазай никогда не назовёт его своим именем.       Главное, что сам Акутагава давно себя называет «Осаму».       Ему этого достаточно.