{×Битва за свой свет×}

Утром Костя поднялся с кровати другим человеком. Ушла внешняя бравада, показная уверенность. Осталась лишь выжженная решимость, проросшая сквозь слои страха и боли. Он посмотрел на своё отражение в зеркале: глаза запали, под ними залегли тени, но взгляд был твёрд и немигающ. Больше никаких иллюзий. Только трезвый расчёт и холодная воля к победе. Он вышел из комнаты, стараясь не смотреть на отца и Веру. Не хотел видеть в их глазах отголоски ночного кошмара, не хотел чувствовать их страх. Говорить было незачем. Всё уже было сказано, решено. С этого дня начиналась новая жизнь, в которой не было места слабости и сомнениям. Костя решительно направился к двери. Вера окликнула его: — Кость, ты куда? Он обернулся, встретив её полный слёз взгляд. В его собственных глазах не было ни капли жалости к себе, лишь твёрдая решимость. — Батьке нужно помочь по двору, — ответил он, стараясь не выдать внутреннего смятения. — А после ещё дров нарублю. Аврора всё так же сидела в своей комнате. Вчера Игорь пытался сделать ей предложение, но она наотрез отказалась, и именно это стало причиной того, что отец Авроры и Игорь явились к Тихоновым. В любом случае, она не знала об этом и оставалась, как всегда, в неведении. Костя теперь даже и не пытался соваться на территорию, где жила Аврора, просто мог наблюдать и ничего не делать. — Аврора, позавтракай хотя бы, — стояла на пороге комнаты мать Авроры. — Не хочу, — тихо ответила Аврора. Мать вздохнула, опустилась на край кровати. — Доченька, нельзя так… Нельзя себя изводить. — А что ещё остаётся? — голос Авроры дрогнул, но она не обернулась. — Я лучше быстрее умру от голода. Мать погладила её по волосам, и это простое, нежное прикосновение вызвало у Авроры новый приступ отчаяния. Здесь, дома, её жалели, но были так же бессильны, как и она сама. Отец накануне вернулся поздно, не заглядывая к ней, с опухшим от выпивки лицом и пустым взглядом. Он был уже не отцом, а тенью, пешкой в чужой игре. — Он приедет сегодня вечером, — тихо, как бы стыдясь, сказала мать. — Игорь. С цветами. Отец… Петя велел встретить его как следует. Аврора резко дёрнулась, наконец повернувшись лицом к матери. В её глазах, обычно таких ясных, бушевала буря из боли и ненависти. — Мама, я не могу! Ты же понимаешь? Я не выйду к нему. Я скорее умру! — Ты не умрёшь, — в голосе матери прозвучала странная, выстраданная твёрдость. — Ты будешь жить. Мы все будем жить. К вечеру Аврора физически ощущала надвигающуюся беду. Каждый звук на улице заставлял её вздрагивать. Сердце ныло тупой, неослабевающей болью. Она почти не сомневалась, что Костя не придёт. Но в самой глубине души теплился крошечный, истерзанный огонёк надежды. А что если?.. Что если он найдёт выход? Что если он сейчас стоит под её окном? Но под окном было пусто. Только синий вечерний снег да редкие прохожие. Когда во двор с глухим рокотом въехал знакомый «Москвич» Игоря, этот огонёк погас окончательно. Аврора отшатнулась от окна, будто её ударили. Мать внизу, на кухне, разбила тарелку – звонкий, нервный звук. Отец уже шёл открывать дверь, его шаги были тяжёлыми и притворно-радушными. Аврора замерла посреди комнаты, превратившись в слух. Снизу доносились приглушённые голоса: бас отца, льстивый и подобострастный, бархатный, уверенный голос Игоря. Потом шаги по лестнице. Не один, а двое. Отец вёл гостя в её комнату. Это было частью ритуала унижения. Дверь открылась. Игорь стоял на пороге, в дорогом пальто, с лицом, на котором застыла вежливая, ничего не выражающая улыбка. В руках он держал огромный букет роз, такой яркий и ненужный в этой убогой обстановке. — Аврора, — сказал отец, не глядя на неё. — Встречай гостя. — Здравствуй, Аврора Петровна, — Игорь сделал шаг вперёд, протягивая цветы. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её бледному, искажённому гримасой лицу. — Я приехал, как и обещал. Она не двинулась с места, не подняла руки. Её взгляд был пуст и направлен куда-то мимо него, в стену. В комнате повисло тягостное молчание. Отец нервно кашлянул. Игорь, не смутившись, положил цветы на комод и снял пальто. Он сделал это так, как будто был здесь хозяином. — Я хочу поговорить с Авророй наедине, Пётр Игнатьевич, — сказал он отцу, и это прозвучало как приказ. Отец, бормоча что-то невнятное, вышел, прикрыв за собой дверь. Игорь медленно обвёл взглядом комнату, потом снова остановил его на девушке. — Ну что, одумалась? — спросил он тихо, без прежней слащавости. — Или ждёшь своего рыцаря на белом… нет, на рыжем «Запорожце»? Аврора молчала, сжимая кулаки, чтобы не задрожать. — Он не придёт, — констатировал Игорь, подходя ближе. — Он умный парень. Понял, с кем связываеться. Жаль, что так поздно. Игорь сделал паузу, его лицо озарилось странной мыслью, и он усмехнулся одними уголками губ. — Кстати, о твоём бывшем. Интересные новости. Он вытащил из кармана пачку дорогих сигар, не спеша отрезал кончик, давая тягостной паузе наполниться леденящим страхом. Аврора невольно подняла на него глаза. — Решил, видимо, что деревенская жизнь и любовь всей его жизни – это не для него, — продолжил Игорь, прикуривая. — Собрал манатки и решил смыться обратно в своё училище. Раньше срока. Нервы, наверное, не выдержали. Или совесть заговорила. Сердце Авроры упало и замерло. — Что… что ты говоришь? — вырвалось у неё шепотом. — Говорю, твой Костя сегодня днём сел на автобус до города. Вон на тот, что на повороте у шоссе вечно заносит зимой, — Игорь сделал глубокую затяжку, выпустил дым колечком. — И вот ведь какая ирония судьбы. Автобус этот… ну, ты знаешь, лёд, водила не справился. На полном ходу — в кювет. Аврора почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за спинку стула. — Ты… ты врешь. Как всегда. — Вру? — Игорь подошёл вплотную. Его дыхание, пахнущее дорогим табаком и чем-то металлическим, обожгло её лицо. — Звонил мой знакомый из районного отделения. ДТП с жертвами. Среди пассажиров опознали того самого Тихонова Костю. Что, не веришь? Можешь сама позвонить, спросить. Или, может, ждёшь, что он тебе подтвердит? Он наблюдал, как с каждой его фразой жизнь покидает её лицо, как глаза расширяются от ужаса и неверия, переходящего в осознание чего-то окончательного и необратимого. В её молчании звучала целая симфония крушения. — Так что, милая Аврора Петровна, — Игорь положил свою тяжелую руку ей на плечо, и она не дрогнула, окаменев, — твои иллюзии кончились. Все твои надежды. Теперь у тебя есть только я. И это надолго. Он наклонился и поцеловал её в мёртвые, холодные губы. Она не сопротивлялась. Всё внутри неё было разбито. Слова Игоря, произнесённые с такой спокойной, леденящей уверенностью, звенели в ушах, как погребальный колокол. Автобус. Лёд. Кювет. Жертвы. Костя. Игорь отошёл, удовлетворённо глядя на свой триумф. Он добился своего не только силой и угрозами. Он убил последнюю надежду. И сделал это одним ударом. — Приведи себя в порядок, — сказал он деловито. — Спускайся вниз. Будем ужинать. С семьёй. — Ты… ты врёшь. Ты бы не стал так спокойно говорить об этом… Я не поверю тебе, пока не услышу эту новость от отца Кости, — резко повысила голос Аврора. Из глаз полились слезы, и теперь она дала волю чувствам; голос сорвался на крик, а в груди сильно защемило. Игорь скривился, словно от зубной боли. Этот всплеск отчаяния нарушил его тщательно выстроенную картину мира, где Аврора должна была быть сломленной, безмолвной марионеткой. Он ожидал покорности, а получил крик, полный боли и неверия. — Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Позвоню прямо сейчас. При тебе. Он подошёл к телефону на тумбочке в коридоре, куда Аврора последовала за ним, быстро набрав номер Тихоновых с записки девушки, которая оставляла его у телефона. Послышались гудки. Аврора замерла, вцепившись в спинку стула, словно утопающий за соломинку. Из динамика раздался хриплый, сломленный голос отца Кости. — Да? — Это Игорь, — сухо сказал он. — Мне нужно подтверждение… касательно аварии. Кости Тихонова. В трубке повисла гнетущая тишина. Потом раздался надрывный, полный невыразимого горя стон. — Костя… Костенька мой… Умер… Аврора закричала. Нечеловеческим, раздирающим душу криком. Мир померк. Костя стоял рядом с отцом около комода с телефоном и слушал крик Авроры, её всхлипывания и то, как она умоляла мать сказать ей, что это ложь, что Костя жив, а не мертв. Владимир молча положил трубку. Его рука дрожала, и он не сразу смог поставить аппарат на рычаг. Костя стоял рядом, бледный как полотно, глядя в пустоту. Крик Авроры, прорвавшийся сквозь динамик, разрезал тишину дома Тихоновых острее любого ножа. — Боже… что мы наделали… — прошептал Владимир, опускаясь на стул. Он схватился за голову. — Мы же… мы же убили её. Костя не отвечал. Он слышал этот крик. Слышал, как в нём разбивается не только надежда, но и сама душа. И он был автором этого предательства. Он был живым, дышал, стоял здесь, а она там, в аду, который они с отцом помогли для неё устроить. — Я должен ей всё сказать, — глухо проговорил Костя, делая шаг к двери. — Сейчас. Прямо сейчас. Я не могу… — Нельзя! — Владимир вскочил, перегородив ему путь. В его глазах горел не только страх, но и отчаянная, выстраданная логика. — Ты слышал Игоря? Он там. Он только что подтвердил ей «смерть». Если ты появишься сейчас — он поймёт, что его обвели вокруг пальца. И тогда… тогда он не станет церемониться. Не с нами, не с ней. Он придёт и сделает так, чтобы эта «смерть» стала реальностью. Для тебя. И, возможно, для неё тоже, чтобы преподать урок. — Но она же… она же сходит с ума там! — Костя тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. В ушах всё ещё стоял её вопль. — Мы не можем этого допустить! — Мы должны, — жёстко сказал Владимир, хватая сына за плечи. — Кость, послушай меня. Это было ужасно. Чудовищно. Но это был единственный шанс. Единственный способ выбить у них из-под ног почву. Игорь думает, что тебя нет. Ты мёртв для него. Для системы его отца. Ты — призрак. А призрака нельзя прижать, нельзя убить, с ним нельзя договориться. Ты свободен действовать. — Какие действия?! — почти закричал Костя, вырываясь. — Она там в лапах этого урода, а я тут призраком прикидываюсь! — Именно так! — Владимир пристально смотрел ему в глаза. — Ты будешь призраком. Его кошмаром. Ты поступишь в училище. Ты выжмешь из учёбы всё. Берись за ум, Костя. Костя отстранился от отца, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы перевести дух. Слова Владимира, жёсткие и безжалостные, как наждак, обдирали душу, но в них была чудовищная правда. Отчаяние в крике Авроры било в набат, требуя немедленного действия, любого, кроме этого предательственного бездействия. Но бежать к ней сейчас значило подписать им обоим смертный приговор. Сила Игоря была в его уверенности, в его праве безнаказанно давить. Эта уверенность только что дала трещину — он поверил в смерть Кости. Это и было их единственным оружием. — Но как она… — начал Костя. — Она будет жить с этой болью, — перебил Владимир, и его лицо исказила гримаса собственной муки. — И мы будем. Это цена. Мы заплатим её сейчас, чтобы потом… чтобы потом у неё, у нас всех, было это «потом». Костя рухнул на стул, сломленный тяжестью происходящего. Её боль звенела в нем, как колокольный набат, отзываясь мучительным эхом в каждой клетке тела. Он представлял ее лицо, искаженное горем, слезы, ручьями стекающие по щекам, и сердце разрывалось от бессилия. Он хотел броситься к ней, обнять, утонуть в ее отчаянии, но знал, что это было бы лишь новым витком ада. Родители Авроры пытались поднять с пола девушку за плечи, которая громко рыдала и тонула в своих слезах. Ей было трудно поверить в его смерть, но отец Кости сам подтвердил смерть сына. Аврора не поднималась. Её тело, обмякшее и безвольное, словно налилось свинцом. Рыдания перешли в тихие, надрывающие внутренности всхлипы, а потом и вовсе замолкли. Она лежала на холодном полу, уставившись в потолок мокрыми, ничего не видящими глазами. Мир сузился до размеров этой комнаты, до узора трещин на штукатурке, до далёкого, будто из другого измерения, голоса Игоря внизу. Он смеялся, чокаясь с её отцом. Мать тщетно пыталась приподнять её, обнять, но Аврора была безжизненна, как тряпичная кукла. Её пальцы лишь слабо царапали по полу. — Встань, доченька, пожалуйста… — умоляла мать, и её собственные слёзы капали на щёку Авроры. Та даже не моргнула. Потом, когда мать в отчаянии опустилась рядом, прижимая к себе это остывающее тело, из груди Авроры вырвался звук. Не крик, а хриплый, безвоздушный стон, полный такой безысходной тьмы, что у матери похолодело внутри. — Я не буду… с ним… — прошептала Аврора, губы её почти не двигались. — Не буду. Лучше я… я наложу на себя руки. Повешусь. Или вены вскрою в ванной. Он найдёт меня мёртвой. Пусть находит. — Молчи! Не смей такое говорить! — испуганно зажала ей рот ладонью мать, оглядываясь на дверь. Но в её голосе был не столько укор, сколько животный, панический страх. Она понимала, что это не пустая угроза. В глазах дочери, в их стеклянной, ушедшей в себя глубине, не было ни капли театральности. Только холодное, законченное решение. — Всё равно умру… — тихо, но чётко продолжила Аврора, отстраняя материнскую руку. Её голос был ровным и страшным. — От голода. Или с собой покончу. Зачем мне жить? Его нет. Кости нет. И меня тоже нет. Я хочу к нему. Я хочу к Косте... Он снова звонил снизу, звеня ножом о бокал. Отец, пьяный и жалкий, топал на лестнице, крича, чтобы «невеста» немедленно спускалась и не портила праздник. Мать в ужасе металась между дочерью, лежащей на полу, и дверью, за которой нарастало раздражение мужчин. В её глазах читалась полная безнадёжность. Она не могла защитить, не могла утешить. Она могла лишь быть свидетелем. Аврора медленно, как автомат, поднялась. Её движения были механическими, лишёнными жизни. Она не смотрела на мать, не смотрела на себя в зеркало. Прошла мимо, спустилась по лестнице, не касаясь перил. Её бледное лицо с мёртвыми глазами было прекрасной и страшной маской скорби. В столовой за столом, уставленном дешёвой водкой и салатами, сидели её отец и Игорь. Увидев её, Игорь ухмыльнулся. Отец мотнул головой: «Садись, чего встала как столб?» Она села. Прямо напротив Игоря. Смотрела не на него, а сквозь него. Он налил ей водки в рюмку. —Выпей. Согреешься. Она взяла рюмку.Подняла. Потом медленно, не меняя выражения лица, выплеснула содержимое ему в лицо. На секунду воцарилась ледяная тишина. Отец ахнул и вскочил. Игорь не двинулся с места. Алкоголь стекал по его щеке на дорогую рубашку. В его глазах вспыхнула не ярость, а что-то гораздо более опасное – холодное, бездушное любопытство хищника, которому добыча всё ещё пытается сопротивляться. — Извинись! Немедленно! – завопил отец, хватая Аврору за руку. — Нет. Чтоб ты сдох, мразь! Это ты виноват в его смерти! Ты! Слышишь меня?! — снова закричала на Игоря Аврора, и получила от отца пощечину. Да такую сильную, что услышала звон в ушах. Аврора отвернула голову, прижав ладонь к месту удара, и почувствовала жар. Руки тряслись, и она стала ненавидеть отца ещё больше. — Вот и воспитание, Пётр Игнатьевич, — спокойно, вытирая лицо салфеткой, произнёс Игорь. — Но ничего. Перевоспитаем. Он встал, подошёл к Авроре. Она не отпрянула. Он взял её за подбородок, грубо повернул её лицо к свету. — Мёртвые не воскресают, Аврора Петровна. И герои не приходят на помощь. Твой мир теперь здесь. Со мной. И если ты думаешь о самоубийстве… — он понизил голос до ледяного шёпота, который слышала только она, — …то глубоко ошибаешься. Если с тобой что-то случится, твоя мать отправится в психушку. Официально. С диагнозом. Навсегда. А отец… ну, у отца найдутся ещё долги, о которых он и не подозревает. Большие долги. Расплачиваться будет в лучшем случае тюрьмой. Ты поняла меня? Твоя жизнь теперь — залог их существования. Убьёшь себя — убьёшь их. Медленно и мучительно. В его глазах не было блефа. Аврора это видела. Он был способен на всё. Последний выход — превратить свою смерть в оружие — был отрезан. Теперь её гибель стала бы не освобождением, а приговором для тех, кого она, вопреки всему, жалела. Силы, державшие её в оцепенении, покинули её. Она сникла, и Игорь, удовлетворённо кивнув, отпустил её. — А теперь извинись, — мягко сказал он. Аврора закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Внутри ничего, кроме пепла и ледяной, безжизненной тяжести. — Извините, — прошептала она в пустоту. — Не слышу. — Извините. — Вот и хорошо. Садись. Ешь. Она села, но почувствовала сопротивление внутри себя, когда взглянула на вилку. Ей не хотелось брать её в руки, но её заставляли. Игорь сел напротив, неторопливо развернул салфетку, положил её на колени. Его движения были размеренными, почти ритуальными — будто он закреплял новый порядок вещей. — Завтра в девять утра за нами приедет машина, — произнёс он будничным тоном, будто сообщал расписание автобуса. — Собери вещи. Немного. Только самое необходимое. Аврора медленно подняла взгляд. — Куда? — голос звучал глухо, без интереса. — В город. Там мы сыграем свадьбу. Слова повисли в воздухе, как ледяные осколки. Отец Авроры поперхнулся водкой, но тут же натянул на лицо подобострастную улыбку. Мать замерла с ложкой в руке, не решаясь даже вздохнуть. — Что?.. — Аврора сжала край скатерти. — Какая свадьба? — Наша, — Игорь откинулся на стуле, скрестив руки. — Не пышная, конечно. Без толпы гостей. Тихо, по‑семейному. Регистрация, скромный ужин. Всё как положено. — Я не пойду за тебя, — она произнесла это без крика, почти шёпотом, но в голосе звенела сталь. — Пойдешь, — он даже не повысил тона. — Потому что у тебя больше нет «не пойду». Есть только «когда» и «как». Ты можешь сделать это спокойно, без сцен. Или… — он обвёл взглядом комнату, задерживаясь на лицах родителей, — …с последствиями для всех присутствующих. Мать всхлипнула, но тут же прикрыла рот рукой. Отец уставился в тарелку, будто в ней был ответ на все вопросы. — Почему именно завтра? — Аврора смотрела в стол, боясь поднять глаза и увидеть подтверждение его слов в лицах родных. — Потому что завтра — лучший день. Потому что завтра ты ещё не успела придумать новый способ сопротивления. Потому что завтра я хочу видеть тебя в белом. Не в траурном, а свадебном. — Ты сумасшедший, — она покачала головой, но это был не протест, а констатация факта. — Нет. Я реалист. И я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы защитить их. — Он кивнул на родителей. — Это твоя слабость. И твоя сила. Завтра ты станешь моей женой. А потом… потом мы начнём привыкать друг к другу. — Никогда, — прошептала она. — Посмотрим, — Игорь поднялся, отодвигая стул. — В девять утра. Машина. Не опаздывай. Иначе я поднимусь за тобой сам. Он вышел, оставив за собой тяжёлый, почти осязаемый след своей воли. Дверь захлопнулась, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и сдавленным плачем матери. Аврора сидела неподвижно, глядя на пустую рюмку, в которой ещё дрожали капли водки. Её мысли были как осколки стекла — острые, беспорядочные, но все сходятся в одной точке: завтра. Завтра её жизнь закончится. Или начнётся. Она медленно поднялась, не глядя на родителей, и направилась к лестнице. — Доченька… — мать потянулась к ней, но Аврора отстранилась. — Не надо. В своей комнате она заперлась, прислонилась к двери, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — холодные, беззвучные. Подошла к окну. Снег всё шёл, укрывая мир белым покрывалом, будто пытаясь стереть следы вчерашнего кошмара. Утром Аврора делала все как робот. В голове не было мыслей, она даже не могла понять, что делает, просто выполняла приказы. Возможно, так повлияла ночь, когда она вспоминала своего возлюбленного, бывшего возлюбленного. Теперь это слово нужно было привыкать использовать в прошедшем времени. «Был». Он был. И больше не будет. Она надела то платье, которое положила ей на стул мать — простое шерстяное, синего цвета. Не белое. Не свадебное. Это был её последний, немой протест. Игорь, увидев её в дверях, лишь усмехнулся уголком губ, но ничего не сказал. Его молчание было страшнее любой насмешки. Оно означало, что детали не имели значения. Главное — факт. Машина, «Волга» с затемнёнными стёклами, ждала во дворе. Отец суетился, пытаясь поднести чемодан, но шофёр, угрюмый мужчина в кожаной куртке, молча взял его сам. Мать стояла на крыльце, закусив губу, чтобы не разрыдаться. Их глаза встретились на секунду. В глазах матери было столько вины, мольбы и бессилия, что Аврора поспешно отвернулась. Смотреть было невыносимо. — Садись, — коротко бросил Игорь, открывая дверцу. Она села. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и чем-то чуждым, казённым. Игорь разместился рядом. Машина тронулась, плавно выкатила со двора, оставляя за спиной старый деревянный дом, мать на крыльце и всю прежнюю жизнь. Аврора не оглядывалась. Она смотрела вперёд, на убегающую ленту заснеженной дороги. В горле стоял холодный ком. Слёз больше не было. Была только пустота, густая и бездонная, как болотная трясина. Владимир ходил по комнате, курил одну самокрутку за другой. План, который казался таким жёстким и логичным, теперь рассыпался в прах, обнажая свою чудовищную суть. Они убили в ней надежду. Они выжгли душу. И всё ради какой-то призрачной возможности в будущем. — Не выходит, батя, — хрипло проговорил Костя под утро. — Не могу я так. Владимир остановился у окна. За стеклом брезжил серый снежный рассвет. — Что ты можешь? Пойти и сказать, что жив? Игорь здесь, в деревне. У него связи, власть. Он не просто уедет. Он сломает тебя на моих глазах. А её… — он замолчал, сглотнув ком. — Её сломает окончательно. Надолго. Может, навсегда. — А сейчас она не сломана? — Костя сел на кровати. Глаза горели лихорадочным блеском. — Ты слышал её! Она умрёт там. Духом умрёт. Или телом. Я не переживу этого. Он встал и начал быстро одеваться. — Что ты делаешь? — То, что должен был сделать вчера. Я не знаю, что буду делать. Может, вытащу её силой. Может, убью этого подонка. Но я не могу сидеть здесь, пока её жизнь катят под откос. Владимир взглянул на сына и увидел в его глазах то самое, чего не хватало вчера, — неистовую, слепую, готовую на всё ярость. Ярость отчаяния. Он понял, что остановить его уже нельзя. Любой расчёт, любая логика разбивались об этот взгляд. — Хорошо, — тихо сказал Владимир. — Но не один. Костя остановился, застёгивая телогрейку. — Что? — Я сказал, не один. Если идти — то вместе. И не с пустыми руками. Он подошёл к старому сундуку, отодвинул его, сорвал половицу. Оттуда он вытащил длинный, завёрнутый в промасленную тряпицу предмет. Развернул. В слабом свете зари тускло блеснул синий металл обреза старого армейского карабина. — Откуда?.. — Отложил на чёрный день, — мрачно усмехнулся Владимир. — Похоже, он наступил. Костя сжал кулаки, глядя на оружие. В груди бушевала буря — страх, ярость, отчаяние сплетались в один жгучий ком. — Бать, ты понимаешь, что это?.. — голос Кости дрогнул. — Понимаю, — перебил Владимир, аккуратно укладывая обрез обратно в тряпицу. — Но другого выхода нет. Игорь не остановится. Он уже показал, на что способен. Аврора в его руках — это бомба с тикающим механизмом. Костя резко выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Ладно. Собираемся. Но сначала — к её дому. Может, ещё не поздно. Они вышли в серое утро. Снег хрустел под ногами, воздух резал лёгкие ледяной свежестью. Каждый шаг отдавался в голове Кости глухим набатом: «Только бы успеть. Только бы…» Дом Авроры выглядел пустынным и безжизненным. Ворота приоткрыты, на снегу — следы шин и ног. Костя рванулся к крыльцу, Владимир — за ним. На пороге их встретил Пётр Игнатьевич — осунувшийся, с потухшим взглядом. — Пришли… — пробормотал он, отступая в сторону. — Где она?! — Костя схватил его за воротник. — Говори! — Увезли… — Пётр обессиленно опёрся о косяк. — Игорь. Сказал — в город. Какой — не знаю. Ни я, ни жена… никто не знает. Костя пошатнулся, будто его ударили в грудь. Владимир крепко взял сына за плечо. — Когда точно? — голос Владимира звучал ровно, почти холодно. — Минут двадцать, может, полчаса… — Пётр провёл рукой по лицу. — Он даже не сказал, куда. Только — «в город». Машина чёрная, «Волга». Номер не запомнил. — Чёрт! — Костя ударил кулаком в стену. — Почему не остановили?! — А это уже не твоё дело, — ответил Пётр, скрестив руки на груди. Отец Авроры уже не был таким уверенным, каким был, когда у него забрали Аврору из родительского дома. Как будто до него дошло осознание его поступка, но сделать уже ничего не мог. Костя замер, сжав кулаки. Внутри всё кипело от бессилия и ярости. «В город… Но в какой? Куда они её повезли?» Владимир положил руку на плечо сына, сдерживая его порыв. — Спокойно, Костя. Паника нам не поможет. Нужно думать. — Думать?! — голос Кости сорвался. — Пока мы тут «думаем», она там… с ним! — Именно поэтому — спокойно, — Владимир говорил тихо, но твёрдо. — Игорь не дурак. Он предусмотрел все варианты. Если бы хотел просто спрятать её в соседней деревне — оставил бы здесь. Значит, увез далеко. Костя молчал, явно теряя всякую надежду на то, чтобы пешком идти в погоню за ними. Аврору увезли.