{×Битва за свой свет×}

Она выстояла. Не отворачивалась. Смотрела, как опытные руки врача вскрывают грудную клетку, извлекают почерневшее от инфаркта сердце, как объясняют студентам, где была ошибка, где — неотвратимость. Она видела не просто тело, а историю болезни, историю жизни, закончившуюся здесь, на мраморном столе. Это было страшно, но это не было грязью и безнадегой, как говорил Игорь. Это была правда. Суровая, честная, без прикрас. И в этой правде была своя, странная, строгая красота познания. С этого дня её статус в отделении изменился. Из «уборщицы и посудомойки» она постепенно превратилась в младшего ассистента, в «костяные щипцы», как иногда с долей черного юмора называли таких помощников сами патологоанатомы. Арсений Павлович начал объяснять ей анатомию не по учебнику, а на реальном материале, тыча концом зонда в спавшиеся альвеолы легких курильщика или в изъеденную циррозом печень. — Смотри, — говорил он своим монотонным, лишенным эмоций голосом. — Вот она, цена. Красиво? Нет. Поучительно? Бесконечно. Аврора впитывала всё, как губка. Усталость была чудовищной, по ночам ей снились кошмары, переплетение человеческих органов с линиями из учебников, но по утрам она вставала и шла снова. Это был её фронт, её окоп. Здесь, в этом подвале, среди смерти, она чувствовала себя живее, чем в гостиной с хрустальными люстрами. Игорь, впрочем, тоже не сидел сложа руки. Его «работа» продолжалась. Аврора почти физически чувствовала, как кольцо вокруг неё сжимается. Сначала в больничной столовой «случайно» оказался сосед по дому, младший брат одного из подчинённых Игоря. Он громко, на всю столовую, восхищался её «силой духа» — мол, такая молодая, красивая, а вот — с мертвецами работает, не брезгует. Шёпоток пошёл по отделению, обрастая нелепыми подробностями. Потом к Валентине Семёновне зашел «старый друг», участковый, и за рюмкой чая намекнул, что, мол, присматривайте за новенькой, а то муж — человек влиятельный, переживает, что жена на непыльной работе устаёт. Старая патологоанатомичка ничего не сказала Авроре, только смотрела на неё ещё суше и жёстче. Но однажды, когда Аврора роняла на пол тяжёлый лоток с инструментами от бессонной ночи, Валентина Семёновна грубо взяла её за локоть, отвела в угол и прошипела: — Держись, дура. Если сбежишь — он победит. И ты сломаешься. А ты, я смотрю, не ломаная. Ради таких, как ты, я здесь и остаюсь. Это было самое длинное признание за всё время. После него Валентина Семёновна вернулась к своему вечному молчанию, но что-то в отделении изменилось. Старшая санитарка перестала совать ей самую грязную работу. Ассистент Арсения Павловича стал иногда объяснять ей сложные термины. Игорь ждал. Но Аврора не ломалась. Она засыхала как осенний лист, становилась почти прозрачной от усталости, но горела изнутри каким-то стальным, холодным огнём. Её успехи в вечерней школе были блестящими. Ещё несколько месяцев Аврора усиленно готовилась к экзаменам, которые в конечном итоге сдала и успешно поступила в институт на хирурга. Её мужу не нравились такие успехи жены, и он теперь постоянно пытался её нагружать дома, давал всякие обязанности, но Аврора не жаловалась и старалась всё выполнять. Восемь лет, разделившие 1976 и 1984, были для Авроры одним нескончаемым марш-броском по минному полю. Поступление в медицинский институт оказалось не финишем, а лишь новым рубежом, на котором Игорь перешел от выжидательной тактики к активному саботажу. На первом курсе были лекции, которые нельзя пропускать, чередовались с дежурствами в патологоанатомии — она ни за что не хотела уходить от Арсения Павловича, это была её точка опоры. Дома её ждали «нежные заботы» мужа: внезапные вечеринки для «нужных людей», которые Аврора должна была безупречно обслуживать, или поручение в два часа ночи перегладить ему рубашки, потому что завтра важное совещание. Она училась с учебником на кухне, пока варился борщ, заучивала латинские термины в ванной, на краю ванны. Сон стал роскошью, еда — топливом, которое глотали на бегу. На первой сессии она, бледная как полотно, сдала анатомию на «отлично». Преподаватель, старый профессор, посмотрев на её впалые глаза, сухо заметил: «Молодец, Петрова. Только на живых пациентах старайтесь выглядеть менее посмертно». На втором курсе появились первые клинические дисциплины, первые выходы в больницы. Игорь изобрёл новое «развлечение»: он стал дарить ей дорогие, непрактичные вещи — шелковое платье на утреннюю конференцию, каблуки для беготни по корпусам, — а потом с холодной яростью требовал, чтобы она их носила, «не позорила мужа». Она носила. Шла на занятия в шелке, чувствуя себя клоуном, а вечером, скинув изуродованные туфли, мыла полы в патологоанатомии. Её спас союз с однокурсниками. В её группе были отслужившие в Афгане, дети шахтеров и колхозников. Они быстро смекнули суть её «роскошной» жизни. Её покрывали, подменяли на перекличках, если Игорь «внезапно» требовал её присутствия дома, делились конспектами. Медицинское братство, о котором она читала, стало для неё не абстракцией, а щитом. На третьем и четвертом курсе была фармакология, патфизиология, пропедевтика. Начались настоящие дежурства в хирургическом отделении, сначала — санитаркой. Руки, привыкшие к холодному мрамору патологоанатомии, теперь учились живому прикосновению: ставить катетеры, делать перевязки, успокаивать пациентов перед операцией. Игорь, видя, что её не сломить, сменил тактику. Он пустил слух среди своего круга, что его жена «помешана на смерти» и «ей нравится копаться в кишках». В институт пошли анонимки о её «моральном разложении» и «недостойном поведении советской женщины». Вызвали на комсомольское собрание. Аврора стояла перед бюстом Ленина и, глядя в каменные лица активистов, чеканила: «Я дежурю в хирургии и патологоанатомии. Моя работа — доказательство верности клятве Гиппократа, которую я дам. Ваше дело — разбирать письма, а не людей». Её отстоял Арсений Павлович, лично приехавший в деканат и сказавший всего одну фразу: «Из неё выйдет хирург, какого вы не видели. А вы тут бумажки мараете». На пятом курсе началась хирургическая практика. Первая ассистенция на аппендэктомии. Первый самостоятельный шов на операционной ране. Дрожь в руках, которую она поборола, вспомнив ледяную точность Арсения Павловича за секционным столом. Мир сузился до операционной: свет ламп, команды старшего хирурга, биение живого, теплого органа под пальцами. В это время Игорь, пользуясь своими связями, устроил её мать на внеочередную сложную операцию в Москве. Он сделал это демонстративно, пока Аврора была на суточном дежурстве. «Вот как я забочусь о твоей семье, — сказал он потом. — А ты? Ты даже рядом не была». Это был удар ниже пояса. Чувство вины стало её новым, самым тяжелым грузом. На шестом курсе она стала старшекурсницей, опытной дежурной, на которую могли положиться. Её стали пускать на сложные операции, доверять ведение тяжелых больных. Одновременно она писала дипломную работу на стыке хирургии и патологической анатомии, под руководством Арсения Павловича. Работа была мрачной, блестящей и цинично-практичной: анализ ошибок, приведших пациента на секционный стол, и пути их предотвращения на операционном. Игорь почти махнул на неё рукой, погрузившись в новые бизнес-схемы эпохи «застоя». Их дом стал для него гостиницей, для неё — враждебными казармами. Она спала по четыре часа, жила между институтом, больницей и патологоанатомией. Её лицо потеряло юную мягкость, в уголках глаз залегла постоянная усталость, но взгляд стал острым, цепким, видящим — таким, каким бывает взгляд хирурга, оценивающего поле будущей операции. Настал восьмой курс и начались государственные экзамены. Диплом с отличием. Распределение. Этим летним днём она шла радостная: экзамены сданы, красный диплом на руках, а значит, теперь можно спокойно отоспаться и искать работу. Жизнь как будто налаживалась, но боль в сердце до сих пор осталась. Ей не хватало Кости, и ей хотелось, чтобы он увидел её старания за все эти годы. Он наверняка был бы рад этому, рад её успеху. С Игорем так ничего и не "срослось": вечные скандалы, и он даже поднимал на неё руку. Небо над городом было низким и грязно-молочным, предгрозовым. Аврора несла в руке плотный конверт с дипломом, чувствуя его вес не как бумаги, а как восьми лет своей жизни, спрессованных до состояния слитка. Грусть по Косте, эта старая, выгоревшая до пепла тоска, сейчас была особенно острой. Он был бы рад. Он был бы горд. А она могла бы, наконец, поднять голову и сказать: «Смотри, я смогла». Но он остался там, в прошлом, на той снежной дороге, где для нее «Костя верил» прозвучало как панихида. Она подняла голову, глотая горячий воздух, и увидела машину. Не его служебную «Волгу», а темно-синий «Москвич-412», стоявший у подъезда их дома. Из окна кухни, расположенной как раз над крыльцом, доносились приглушенные, но резкие голоса. Голос Игоря, холодный и напиленный сталью, и другой — старческий, хриплый, полный беспомощной ярости. Голос отца. Сердце у Авроры упало куда-то в ледяную пустоту. Петр приезжал редко, только когда деньги были совсем туги, и каждый его визит заканчивался скандалом и ее унижением. Она замерла у двери, не решаясь войти. — …Я тебе не чужак, я тестюшка! — доносилось сдавленное рычание Петра. — Ты обещал! Ты говорил, дочь в золоте утопит! А она что? Восемь лет, Игорь, шесть лет как закладная! Ходит как мертвая! — Петр Алексеевич, успокойтесь, — голос Игоря был сладок, как сироп, и от этого еще страшнее. — Вам же хуже будет. Давление, сердце. Выпейте воды. Вы все правильно понимаете. Она выросла, образование получила. Ценность, конечно, изменилась. Но обязательства — святое дело. Просто рынок, понимаете? Цены другие. Теперь она не невеста-девственница, а врач с почетной грамотой. Товар… специфический. Я свои вложения окупил сполна. Раздался глухой удар кулаком по столу. — Сукин сын! Я тебя посажу! Я во все инстанции пойду! Я скажу, как ты и твой папаша шантажировали меня! Тишина. Ледяная, плотная. Потом — тихий, мерный шаг Игоря. — Петр Алексеевич, — произнес он уже без тени сладости. — Вы придете. Напишете. И первое, что у вас спросят: на каком основании вы, отец, отдали свою несовершеннолетнюю дочь замуж за человека вдвое старше? Кто подписал разрешение в ЗАГСе? Кто получил трехкомнатную квартиру в центре города в качестве… как это назвать… свадебного подарка себе и своей новой сожительнице? Вы хотите обсудить это публично? Я — нет. Мне терять нечего. А вам, старику, — последние годы в приличном обществе. Уезжайте. Пока я вежливо прошу. Аврора прислонилась лбом к прохладной двери. Внутри все обрывалось. Не было даже гнева. Была пустота. Отец, этот жалкий, сломленный человек, который восемь лет назад обменял ее на обещания. Она была для них обоих товаром. Тогда и сейчас. Разница лишь в котировках. За дверью послышались шаркающие шаги, подавленные всхлипы. Она отскочила в сторону. Дверь распахнулась. Петр вышел, сгорбленный, красношеий, не видя ничего вокруг. Он споткнулся на ступеньке, чуть не упал, и Аврора невольно сделала шаг вперед, чтобы поддержать. Он поднял на нее глаза. В мутных, заплывших глазах на миг вспыхнуло что-то — стыд, злость, отчаяние. Он отшатнулся, как от прокаженной. — Ты… Ты всё слышала? — прохрипел он. Она молча кивнула. — Всё врешь! — вдруг выкрикнул он, срываясь на визгливый, старческий фальцет. — Всю жизнь мне пакостишь! И ему пакостишь! Мужик хороший, а ты… стерва неблагодарная! Красный диплом! Да кому ты такая нужна-то теперь, а?! Он повернулся и заковылял прочь, к остановке, бормоча что-то себе под нос, размахивая тростью. Аврора смотрела ему вслед. Не было жалости. Не было любви. Была лишь тяжелая, окончательная уверенность: вот он, ее корень. Гнилой, изъеденный мелкой алчностью и трусостью. И от него не убежишь. Он всегда будет частью ее истории. Она взялась за ручку двери, но дверь открылась изнутри. На пороге стоял Игорь. Он был в домашней шелковой рубашке, в руке — бокал с коньяком. Его лицо, все эти годы сохранявшее холодную, подтянутую мужественность, сейчас казалось уставшим. Но в глазах горел тот же, знакомый до боли, расчетливый интерес. — Поздравляю, доктор, — сказал он, отхлебнув коньяку. — Подслушивать — нехорошо. Но, думаю, ты все поняла. — Все, — тихо ответила она, не в силах сдвинуться с места. — Отец твой — мусор. Но он кое в чем прав. Ты стала… другой. Неудобной. Независимой, насколько это возможно в твоем положении. Красный диплом, рекомендация от светила патологоанатомии… — он усмехнулся. — Ты знаешь, что мне сегодня звонили из горздрава? Интересуются твоим распределением. Хотят направить в новую хирургическую клинику. Перспективно. Он сделал паузу, наблюдая, как это пропитывает ее, как в ее усталых глазах загорается крошечная, опасливая надежда. — Я, конечно, отказался, — закончил он просто, как будто сообщил, что хлеб кончился. Надежда погасла, не успев разгореться. Аврора почувствовала, как ноги становятся ватными. — Почему? — выдавила она. — Потому что я еще не получил то, за что заплатил, — его голос стал тише, интимнее, страшнее. — Я купил не девку, Аврора. Я купил твой дух. Твой бунт. Я хотел сломать его в морге, но ты оказалась крепче. Хотел задавить учебой — ты выплыла. Хотел опозорить — тебя покрыли твои однокашники. Ты все восемь лет боролась. И это было… чертовски интересно наблюдать. Но игра заканчивается, когда одна из сторон теряет интерес. Мне наскучило ждать, когда ты сломаешься. Пора подводить итоги. Он отступил вглубь прихожей, жестом приглашая ее войти. Дом, ее красивая, просторная тюрьма, пахнул полиролем, дорогими сигаретами и пустотой. — У тебя есть выбор, — сказал Игорь, ставя бокал на резную полку. — Первый — я оформляю тебя ординатором в ту самую клинику. Но не в хирургию. В патологоанатомическое отделение при ней. Навсегда. Твоя мечта о скальпеле и спасенных жизнях умрет там, в подвале, среди формалина. Ты будешь вскрывать тех, кого не смогли спасти другие. Это будет красиво. Символично. Аврора молчала, сжимая диплом так, что пальцы побелели. — Второй вариант, — продолжал он, подходя к ней вплотную. Он взял прядь ее волос, потер ее между пальцами. — Ты остаешься. Не как закладная. Как жена. Настоящая. Ты забываешь этого деревенского дурака Тихонова, которого уже нет восемь лет. Ты рожаешь мне наследника. А через год… я сам устрою тебя в ту самую клинику. В хирургию. У меня хватит влияния, чтобы стереть все твои «особенности». Ты будешь тем, кем хочешь. Но сначала — ты будешь моей. Окончательно. Без остатка. Он отпустил ее волосы. Аврора стояла, глядя ему прямо в глаза. Усталость, горечь, даже страх — всё это отступило, сжалось в маленький, холодный комок где-то глубоко внутри. На его месте появилась странная, почти отстранённая ясность. Он говорил о выборе, но оба его варианта вели в одну ловушку, только входы были с разных сторон. Всю свою взрослую жизнь она выбирала между двумя злами, и этот путь привёл её к этому порогу, где на неё смотрел её тюремщик, уверенный в своей победе. «Всё, что он предлагает — это смерть, — пронеслось в её голове. — Смерть мечты в первом случае. Смерть себя — во втором». — Нет, — сказала она тихо, но так чётко, что слово прозвучало как щелчок затвора. Игорь слегка наклонил голову, будто не расслышал. — Что «нет»? — Ни того, ни другого. Это не выбор. Это капитуляция. Я её не приму. В его глазах мелькнуло раздражение, быстро сменившееся презрительным любопытством. — И что ты предложишь, моя непокорная? Бежать? С дипломом, но без прописки, без жилья, с клеймом неблагонадёжной жены? Тебя раздавят в первый же месяц. Или ты надеешься на своих друзей-медиков? Они помогут советом, ночлегом на неделю. Но не больше. Система, Аврора, сильнее тебя. И я — часть этой системы. Она знала, что он прав. Но знала и другое — что если сейчас сдастся, то сломается навсегда. Дух, который он так хотел сломать, будет не просто сломан — он будет добровольно отдан в обмен на призрачный шанс. — Дай мне время, — сказала она неожиданно даже для себя. — Время? — он рассмеялся коротким, сухим смехом. — У нас было восемь лет, дорогая. — Не время для решений. Время для... перемирия. Два года. Дай мне два года на раздумье. Игорь замер, изучая её. Он искал в её лице хитрость, отчаяние, слабину. Но видел только это ледяное, выжженное спокойствие. — Два года? Для чего? Чтобы продолжить свою игру в независимость? — Чтобы понять, могу ли я... быть той, кого ты хочешь. Чтобы закончить дело. — Она сделала паузу, подбирая слова, которые могли бы достичь его расчётливого ума. — У меня начата научная работа с Арсением Павловичем. Она может стать диссертацией. Жена с учёной степенью — это другой статус для тебя. Более высокий. Я смогу принести тебе больше пользы как союзник, а не как сломленная рабыня. Но чтобы её закончить, нужны эти два года. Без давления. Без этой войны. Я устала, Игорь. И ты устал от этой войны. Дай нам обоим передышку. Два года перемирия. Я не буду поднимать вопрос об уходе. Ты не будешь давить на меня насчёт детей и патологоанатомии. Я просто буду работать. А потом... потом я дам тебе ответ. Он медленно вернулся к полке, снова взял бокал. Идея, несомненно, заинтересовала его. Ему всегда нравились долгосрочные инвестиции и многоходовые комбинации. Сломленная женщина — это трофей. Но женщина-врач с перспективами, связанная с ним долгом и договором, — это актив. Более сложный, но и более ценный. — И что я получу за эти два года, кроме твоего измождённого вида за обеденным столом? — спросил он, прикидывая. — Гарантию, что я не сбегу. Что не буду позорить тебя скандалами. Что буду исполнять роль жены на людях безупречно. А в остальное время — я буду работать на наш... общий будущий статус. И ты получишь время оценить, что для тебя выгоднее: иметь рядом биологический инкубатор или умного, полезного человека, который обязан тебе всем. Он долго смотрел на неё, а затем медленно кивнул. — Ладно. Два года. Перемирие. Но с условиями. Ты остаёшься жить здесь. Ты появляешься на всех моих официальных мероприятиях. Никаких разговоров о разводе, о прошлом. Ты закрываешь эту тему с Тихоновым навсегда, даже в своих мыслях. И работа — да. Но если через два года ты попытаешься отказаться... — Он не договорил, но его взгляд скользнул по конверту с дипломом в её руках. Последствия были понятны без слов. Он мог раздавить её карьеру, не прилагая усилий. — Через два года я дам ответ, — повторила Аврора, чувствуя, как в груди разливается не облегчение, а тяжесть нового, отсроченного приговора. Но это была её победа. Маленькая, хрупкая, купленная дорогой ценой — ещё двумя годами жизни в аду. Но это были её два года. Два года без требования рожать. Два года, чтобы дышать, работать, думать. Два года, чтобы найти выход из тупика, который казался единственной дорогой. Игорь повернулся и пошёл в гостиную, к телефону. «Перемирие» для него уже начиналось — надо было отозвать свой отказ в горздраве, создать видимость поддержки талантливой жены. Аврора прошла в свою комнату, закрыла дверь. Она села на кровать, всё ещё сжимая диплом. За окном грохнул первый раскат грома, и хлынул дождь. Она смотрела на струи, смывавшие пыль с городского асфальта. Два года. Семьсот тридцать дней. Это был не путь к свободе. Это была траншея, отрытая под огнём, для короткой передышки. Но и за это она была готова бороться. Потому что пока она боролась — она была жива. И пока она была жива — надежда, холодная и упрямая, как скальпель Арсения Павловича, тоже была жива. Где-то там, за горизонтом этих двух лет. Она села за стол и, взяв ручку с бумагой, снова принялась писать письмо своей матери. «Дорогая мамуля…» Начала писать Аврора, и в это письмо она вложила все свои переживания за эти восемь лет, рассказала про разговор с Игорем, что он просил забыть Костю, но она не могла этого сделать, что не знает, когда сможет навестить её. Письмо вышло длинным, скомканным, полным вычеркнутых фраз и клякс от слёз, которые она не сразу ощутила на щеках. Она писала о холоде мраморного стола, о строгой красоте познания, о студенческом братстве, о том, как дрожали её руки при первом шве и как затихало всё вокруг, когда под пальцами бился живой, спасённый орган. Она писала об отце и о том, что простила его, но забыть не может. И о Косте — несколько скупых, обожжённых строк: «Он верил в меня. И я выжила, чтобы оправдать эту веру. Всё остальное не имеет значения». Конверт она заклеила, не перечитывая. Завтра она опустит его в почтовый ящик на вокзале, подальше от глаз Игоря. Эта мысль принесла слабое, горькое утешение: хоть одна частица её правды уйдёт в мир, к единственному человеку, чья любовь не требовала расписки. — Костя! — раздался голос Светланы, прибежавшей с письмом в руке. От матери Авроры не было ни слуху ни духу, и сама Аврора за все время отправила своей матери только два письма. Это письмо было третьим. Тихонов уже давно выучился на милиционера и теперь занимался своими делами. Свою прошлую возлюбленную он старался не вспоминать, чтобы не начать снова пить, как в 1975 году, когда ему было всего девятнадцать. Он стоял и курил около отделения, отдыхал от работы, и тут Светлана. — Да, теть Свет, что случилось? — спросил Костя, потушив окурок о мусорное ведро и тут же выкинув его. — Аврорка моя письмо написала! — радостно произнесла женщина, подбежав к Тихонову. Костя замер, и сигаретный дым, который он только что выдохнул, застыл в знойном воздухе словно призрак. Сердце ударило разок, глухо и тяжело, будто забытый колокол. Имя, которое он запрещал себе думать, прозвучало так просто, будто не восемь лет молчания и боли, а всего пара дней. «Аврора». От этого слова всё внутри сжалось и оборвалось. — Что? — выдавил он, не веря ушам. Он взял конверт из рук Светланы. Бумага была простая, штемпель — городской. Почерк... Он узнал его сразу, даже спустя годы. Тот же наклон, те же резкие линии, но теперь в них чувствовалась усталая твердость, а не юношеская порывистость. Рука его не дрогнула, но в висках застучало. — Читай, читай скорее, милок! Она писала! Наконец-то! — Светлана всхлипывала, вытирая передником слезы радости и облегчения. Костя молча развернул письмо. Он отвел глаза от первых строк — «Дорогая мамуля...» — чувствуя, что читать это — все равно что подглядывать в замочную скважину в чужую боль. Но Светлана ждала, и он начал пробегать строчки. Сначала медленно, потом быстрее, почти жадно. Холод мраморного стола. Строгая красота правды. Студенческое братство. Дрожь в руках и первый живой шов. Отец... Игорь... Каждое слово было как удар хлыста. Он видел её не просто глазами, а всей своей израненной душой, помнившей девчонку в дешевом ситцевом платье, мечтавшую о справедливости. Теперь перед ним была женщина, прошедшая ад и не сломавшаяся. Его Аврора. И в то же время — уже не его. Их разделяла пропасть из восьми лет, лжи, принуждения и другого мужчины. И вот она — та самая строчка, обожженная и скупая, как шрам: «Он верил в меня. И я выжила, чтобы оправдать эту веру. Всё остальное не имеет значения». У него перехватило дыхание. Всё остальное не имеет значения. Вся его тихая, отчаянная жизнь здесь, в поселке, его попытки забыть, его служба, его одиночество — всё это рассыпалось в прах перед этими шестью словами. Она выжила. Ради его веры, которой он даже не знал, что обладает. Она прошла через мрак, но не сдалась. А он? Он старался не вспоминать, чтобы не сойти с ума. Он хоронил её в своей памяти, чтобы выжить. И в этом была его трусость. Непреложная, тяжелая, как гранитная плита. — Ну что, что она пишет? Как она? — приставала Светлана, вглядываясь в его потемневшее лицо. — Она... жива, — хрипло произнес Костя. — Она стала врачом. С красным дипломом. — Он не мог выдать больше. Не мог рассказать про цену этого диплома. Про холодного мужа-тюремщика. Про отца-предателя. Это была не его тайна. — Слава тебе Господи! — перекрестилась Светлана, заливаясь новыми слезами. — А когда приедет? Она пишет, когда навестит? Костя снова посмотрел на письмо. Ни слова о приезде. Только тяжесть, тоска и эта стальная решимость выстоять ещё два года. Два года в заложниках у собственной жизни. — Не пишет, — ответил он коротко. — Дела… работа. Игорь хочет от неё наследника и всё что только можно. Костя отвернулся, глядя на пыльную дорогу, уходящую вдаль. Машины проносились мимо, безликие и равнодушные, как и годы, пролетевшие без Авроры. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и злое, но сдерживал, заталкивал обратно. Злость на Игоря, на отца, на всю несправедливость мира, похитившую у него эту наивную девчонку с горящими глазами. Но больше всего — на себя. За то, что не смог защитить. За то, что его остановили. Светлана всё еще плакала, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Костя вздохнул и обнял её за плечи. — Пойдёмте, тёть Свет. Домой вам пора. Всё хорошо теперь. Она жива. Это главное. Он проводил её до калитки, убедился, что она добралась до дома, и вернулся к отделению, где ему было и место.