{×Битва за свой свет×}

Дверь с легким скрипом закрылась за Игорем. Аврора застыла на месте, будто высеченная из льда. В ушах гудело от его слов, в груди колотилось сердце, но в глубине души уже работал холодный, безошибочный механизм выживания. Она дышала медленно и глубоко, заставляя кислород наполнять каждую клетку, вытесняя панику ясностью. «Сосуд. Инкубатор». Эти слова жгли, как раскаленное железо, но они же и отрезвляли. Он показал свои карты. Теперь она видела всю глубину его плана. Это была не просто месть, не просто желание вернуть контроль. Это был патологический акт присвоения. Он хотел поглотить не только её, но и её будущее, её плоть и кровь, превратив всё в продолжение самого себя. В такой войне не могло быть компромиссов. Либо он уничтожит её и ребёнка, либо она должна была найти способ уничтожить его. Но как? Силы были катастрофически неравны. Он был прав в одном: закон, система, деньги — всё было на его стороне. Костя и Глухов… Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Нет, думать о них сейчас было нельзя. Думать о предательстве, о том, что Костя не ринулся на помощь, — это вело в пропасть бессилия. Надо было исходить из фактов: она одна. В психдиспансере. Беременна. Врач Воронцов проявил человечность, но он не чудотворец. Она подошла к маленькому зеркалу над умывальником. Отражение было пугающим: огромные глаза на исхудавшем лице, тени под ними, губы, искусанные до крови. Но в этих глазах, в самой их глубине, горел не угасший огонь. Огонь матери, которую загнали в угол. «Ты не одна», — шепнула она своему отражению, положив руку на еще плоский живот. — «У нас с тобой всё получится». Дверь снова открылась, негромко, без стука. На пороге стояла дежурная медсестра, та самая суровая, что принимала её в первую ночь. В руках у неё был стакан воды и маленькое бумажное блюдце с таблетками. — Принимайте, — сказала она, ставя стакан на тумбочку. Аврора посмотрела на белые пилюли. Успокоительное. Снотворное. То, что должно было сделать её покорной, затуманить сознание, сломать волю. — Спасибо, — тихо ответила Аврора. — Я выпью позже. Сейчас тошнит. Медсестра — её звали Валентина Степановна — пристально посмотрела на неё. Её взгляд был профессионально-холодным, но в нём не было жестокости. Была усталость и привычка. — Воронцов говорил, что вас тошнит. Приказал не давить с таблетками, если не хотите. Но есть надо. — Я поем, — пообещала Аврора. И это была правда. Валентина Степановна кивнула и вышла, оставив дверь приоткрытой. Аврора услышала её шаги, удаляющиеся по коридору, и приглушенный разговор с кем-то ещё. Она взяла таблетки, подошла к унитазу и спустила воду, бросив их туда. Не сегодня. Сегодня ей нужна была ясность. Нужно было отдохнуть. Аврора вернулась к кровати, но не легла, а села, поджав под себя ноги. Тело выматывала дрожь, но разум работал с лихорадочной четкостью. Она представила себе больницу как крепость — с коридорами, постами, выходами. Вспомнила дорогу сюда, полуразбитую «Волгу» милиции, слякотную улицу, ворота с колючей проволокой поверху. Мысль о побеге была чистым безумием. Даже если бы чудом удалось выбраться из палаты и пройти по коридору, что дальше? Она была в больничной пижаме, без денег, документов, зимой. И её бы мгновенно нашли по наряду, как сбежавшую психически нездоровую пациентку. Это был не выход. Выход должен был быть другим. Легальным. Или таким, чтобы легальным казался. Сон не шёл. Аврора ворочалась на жесткой койке, прислушиваясь к ночным звукам диспансера. Скрип сапога дежурного санитара, приглушенный плач из соседней палаты, гул городского трафика где-то вдалеке – всё это сплеталось в монотонный, тревожный фон. Но внутри неё бился другой ритм. Неистовый, живой. Ребёнок. Она думала об Игоре. О его ледяных глазах, когда он произносил: «Инкубатор». Шантаж был идеальным, выверенным до последней запятой. Он использовал бы её состояние, беременность, закон – всё, чтобы привязать её навечно. А потом… Потом мог случиться «несчастный случай». Или она, «не справившись с послеродовой депрессией», навсегда осталась бы в стенах подобного заведения. Он бы позаботился о наследнике. Один. Мысли о Косте были острее ножа. Верить ли ей, что это был ход Глухова, отчаянная попытка выиграть время? Или это всё-таки было предательством, удобным способом избавиться от проблемы? «Это не навсегда». Эти слова теперь отзывались не надеждой, а жуткой двусмысленностью. Что не навсегда? Её пребывание здесь? Или их любовь? А ребёнок… Сказать ему? Но как? Телефонов нет, свидания запрещены, письма наверняка просматривают. И если даже весть каким-то чудом дойдёт – что он сможет сделать? Ордер-то настоящий. Силы слишком неравны. Но сдаваться было нельзя. Нельзя. Ради того крошечного биения жизни, которое теперь было частью её самой. Утром, едва занялся рассвет, Аврора встала и подошла к окну. Небо было свинцово-серым, предвещая снег. Во дворе, за высоким забором с колючей проволокой поверху, медленно, как тени, двигались фигуры других пациентов под присмотром санитаров. За забором казался другой мир – недоступный и чужой. Аврора прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как стынет её дыхание, оставляя мутный кружок. Эта картина — серая, унылая, зарешеченная — была отражением её будущего, которое рисовал Игорь. Но за стеклом была и надежда — та самая колючая проволока означала границу, которую он не мог пересечь так же свободно, как порог её старого дома. Здесь, как ни парадоксально, у неё было больше возможностей, чем в его «заботе». В дверь постучали, и вошла новая смена — медсестра, не Валентина Степановна, а молодая, с любопытными глазами. Она принесла завтрак. — Кушайте, пока горячее, — сказала она, ставя на тумбочку тарелку с манной кашей. — Доктор Воронцов просил передать, что после завтрака зайдёт. Сердце Авроры ёкнуло. Надежда? Или новая проверка? Она заставила себя съесть почти всю кашу, запивая сладким чаем. Еда всё ещё была безвкусной, но теперь она представляла, как каждая ложка даёт силы не ей одной. Андрей Петрович пришёл, как и обещал. Он закрыл за собой дверь, его лицо было озабоченным. — Как самочувствие? — спросил он, садясь на стул. — Терпимо, — ответила Аврора. — Утром снова тошнило, но слабее. Воронцов кивнул, делая заметку в карте. — Это может быть как признаком беременности, так и следствием стресса. Аврора Петровна, я не могу не спросить… Ваш супруг был вчера. Наблюдательная медсестра отметила, что после его визита вы были сильно возбуждены. Аврора вздохнула. Скрывать от этого человека, который проявил к ней человечность, было бессмысленно. — Он знает, — тихо сказала она. — Я ему сказала. Лицо Воронцова стало каменным. — Я так и предполагал. И каковы были… его реакции? — Он сказал, что ребёнок будет его наследником. Что будет растить его как своего. Или… — голос Авроры сорвался, но она взяла себя в руки, — или позаботится, чтобы беременность прервалась. «Несчастный случай». В кабинете повисла тяжёлая тишина. — Я понимаю, — наконец произнёс Воронцов. Он снял очки, протёр глаза. — Ситуация выходит за все мыслимые рамки врачебной этики. Я не могу, просто не имею права держать вас здесь, в этих условиях, под такой угрозой. — Но вы и не можете меня просто отпустить, — констатировала Аврора. — Ордер есть. Он как законный муж… — Есть нюансы, — перебил её Воронцов. Его взгляд стал острым, профессионально-расчётливым. — Вы беременны. Это соматическое состояние, требующее наблюдения гинеколога. Наш диспансер для этого не предназначен. Я могу инициировать вашу временную перевозку в обычный стационар, в гинекологическое отделение, для комплексного обследования. Это стандартная процедура при выявлении сопутствующих заболеваний у пациенток психоневрологического профиля. Аврора замерла, боясь поверить. — Но… он же будет против. Он захочет забрать меня «домой», под свою опеку. — Именно поэтому оформление должно быть максимально срочным и официальным, — сказал Воронцов, уже строя план. — Я сегодня же направлю запрос главному врачу и оформлю все бумаги как экстренный перевод по медицинским показаниям. Основание — подозрение на внематочную беременность, требующую срочной дифференциальной диагностики в условиях хирургического стационара. Это серьёзно, срочно и не предполагает отказов со стороны родственников. Пока он будет разбираться в бумагах и звонить своим «знакомым», вы уже будете в другой больнице. Там другие порядки, другой коллектив. И, что важно, — он сделал паузу, — там будет гинеколог, женщина, которую я лично знаю. Она… не любит, когда на её пациенток оказывают давление. В глазах Авроры впервые за много дней вспыхнул настоящий, живой огонь надежды. — Андрей Петрович… Зачем вы это делаете? Вы рискуете. Врач взглянул на неё усталыми, но твёрдыми глазами. — Я много лет проработал здесь. Видел, как ломают людей. Иногда злом, чаще — безразличием и бюрократией. Но я стал врачом, чтобы помогать. Иногда помощь — это не просто выписать таблетку. Иногда это — принять сторону слабого. Вы — не психически больны, Аврора Петровна. Вы — жертва. И теперь вы — мать. Это достаточные причины. Он встал. — Собирайте вещи. Точнее, то, что у вас есть. Перевод оформят сегодня после обеда. Я сделаю всё возможное. А вы… постарайтесь не волноваться. И ешьте. Вам нужны силы. После его ухода Аврора несколько минут просто сидела, пытаясь осмыслить этот внезапный поворот. Побег? Нет, не побег. Законный манёвр внутри системы, лазейка, которую находит для неё человек в белом халате. Это был шанс. Возможно, последний. Она подошла к своим скудным больничным пожиткам: пижама, тапочки, халат. Аврора сложила вещи, её руки всё ещё слегка дрожали, но уже не от страха, а от нервного, лихорадочного возбуждения. Каждая минута тянулась мучительно долго. Она прислушивалась к каждому звуку за дверью, ожидая то ли шагов санитаров с каталкой, то ли, что было страшнее, голоса Игоря. Он мог вернуться в любой момент, чтобы «обсудить детали». Обед принесли и забрали почти нетронутым. Аврора не могла заставить себя есть. Комок нервного ожидания стоял в горле. Она прислушивалась к каждому звуку за дверью, ожидая то ли шагов санитаров с каталкой, то ли, что было страшнее, голоса Игоря. Он мог вернуться в любой момент, чтобы «обсудить детали». Обед принесли и забрали почти нетронутым. Аврора не могла заставить себя есть. Комок нервного ожидания стоял в горле. Она снова подошла к окну. Снег наконец пошёл — крупный, мокрый, затягивая серый двор и колючую проволоку в белесую пелену. Он скрадывал контуры, делал мир мягче, не таким острым и враждебным. «Внематочная». Мысль об этом диагнозе-прикрытии заставила её непроизвольно положить руку на живот. «Прости, малыш, это всего лишь игра. Мы должны выбраться отсюда», — мысленно прошептала она. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть и обернуться. Дверь открылась. На пороге стояли двое санитаров — не те привычные, угрюмые, а новые, молодые, с равнодушно-деловыми лицами. За ними — Валентина Степановна с бумагами в руках. — Петрова, собирайтесь. Перевод в другую больницу, — сказала она без предисловий, но в её голосе не было обычной сухости. Был просто профессиональный тон. — Куда? — спросила Аврора, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В первую городскую, гинекология. По экстренным показаниям. Вот направление. — Медсестра протянула ей листок, но санитары уже вошли в палату, один из них взял её тощий узелок. — Вас довезут на «скорой». Идёмте. Это было слишком быстро, слишком гладко. Аврора почувствовала подозрительную лёгкость происходящего. Она вышла в коридор, и её взгляд инстинктивно метнулся к посту дежурной медсестры. Там, у телефона, стоял Андрей Петрович. Он что-то говорил в трубку, его лицо было сосредоточенным. Их взгляды встретились на секунду. Он едва заметно кивнул. Всё идёт по плану. Провожая её мимо, он отложил трубку и сделал шаг навстречу. — Всё в порядке, Аврора Петровна. В первой городской вас уже ждут. Доктор Савельева, Галина Константиновна. Очень хороший специалист, — он говорил громко, для протокола, но вложил в эти слова иной смысл. Она на вашей стороне. — Спасибо, — прошептала Аврора. Санитары мягко, но настойчиво взяли её под руки, повели по длинному, пахнущему лекарствами и дезинфекцией коридору к выходу. Двери открывались перед ними, последний взгляд на зелёные стены, на глазки в дверях, из-за которых за ней наблюдали все эти дни. На душе было странное чувство — не радости, а головокружительной, опасной невесомости, как будто шагнула с обрыва и теперь летишь, не зная, что внизу. На улице, у чёрного хода диспансера, действительно ждала «скорая» — белая «буханка» с красным крестом. Снег падал ей на лицо, таял холодными каплями. Воздух, морозный и свежий, после больничной затхлости ударил в голову, закружил её. Это был первый глоток свободы за много дней. Неполной, обманчивой, но свободы. Её усадили в кузов, один из санитаров сел рядом. Двери захлопнулись, и машина, взревев сиреной, тронулась, резко выезжая с территории. Сердце Авроры бешено колотилось. Она смотрела в маленькое окошко на убегающие назад заборы диспансера, на грязный снег, на серые дома. Казалось, она вырвалась. Но куда? В другую ловушку? Или на поле битвы, где у неё появился хоть какой-то шанс? Водитель «скорой» был молчаливым, суровым мужчиной. Санитар рядом с ней, тот, что помоложе, поглядывал на неё с туповатым любопытством. — Ты чего, правда, психованная? — вдруг спросил он, глядя на её больничную одежду и бледное лицо. Аврора медленно повернула к нему голову. В её глазах, потухших за дни заточения, вспыхнул холодный, ясный огонь. — Нет, — тихо, но очень чётко сказала она. Санитар отвёл взгляд, смущённо хмыкнул и уткнулся в окно. Больше вопросов не было. Больница №1 была старым, громадным зданием из жёлтого кирпича. «Скорая» въехала во внутренний двор, резко затормозила у дверей приёмного покоя. Процедура была отработана: бумаги, быстрые вопросы, передача пациента. Здесь, в гинекологическом отделении, пахло по-другому — не хлоркой и тоской, а лекарствами, стерильностью и слабым, едва уловимым запахом крови. Её приняла дежурная медсестра, которая, просмотрев бумаги, проводила в палату. Это была обычная трёхместная палата, но сейчас в ней никого не было. Чистота, белые простыни, тумбочки. Вид на заснеженные тополя во дворе. — Раздевайтесь, надевайте это, — медсестра протянула ей больничную рубашку. — Вас осмотрит доктор Савельева. Аврора переоделась. Трясущимися руками она завязывала тесёмки на грубом хлопковом платье. Она снова была пациенткой, но здесь, в этом новом месте, чувствовала себя менее уязвимой. Здесь был другой закон. Закон тела, а не разума. Не прошло и получаса, как дверь открылась, и вошла женщина лет пятидесяти, в белом халате, с умными, внимательными глазами за очками в тонкой оправе. Галина Константиновна Савельева. — Аврора Петровна? — её голос был низким, спокойным. — Я ваш лечащий врач. Садитесь, пожалуйста. Аврора села на край кровати. Врач присела напротив, положив на колени толстую, новую историю болезни. — Андрей Петрович Воронцов мне кое-что рассказал, — начала она без предисловий, опуская голос. — Не всё, но достаточно, чтобы понять: вы в крайне сложной ситуации. Давайте по порядку. Сначала — о вашем состоянии. Месячные когда были в последний раз? Аврора назвала дату. Врач кивнула, делая записи. Задала ещё несколько уточняющих вопросов о самочувствии, провела осторожный, профессиональный осмотр на кушетке, за ширмой. — По клинической картине и анализу ХГЧ — беременность малого срока, маточная. Признаков внематочной, слава богу, не вижу, — сказала она, возвращаясь к столу. — Но, учитывая ваш стресс, недоедание, истощение, — угроза прерывания очень высока. Вам нужен абсолютный покой, гормональная поддержка, усиленное питание. Всё это мы можем обеспечить здесь. Но… — Галина Константиновна сняла очки и посмотрела на Аврору прямо. — Андрей Петрович намекнул, что покой вам могут нарушить. Что есть человек, заинтересованный в вашем… нездоровье. — Мой муж, — глухо подтвердила Аврора. — Он знает о беременности и рассматривает её как своё имущество или как проблему, которую нужно устранить. Лицо Савельевой стало строгим, почти суровым. — Я так и поняла. — Она помолчала, обдумывая. — В этой больнице свои порядки. Без моего разрешения вас не может навестить никто, даже муж. Я могу сослаться на строгий постельный режим, угрозу выкидыша и инфекционный контроль. — Спасибо, — тихо пробормотала Аврора. — Не за что. Ладно, отдыхайте, мамочка, — вздохнула женщина и поднялась с места. Аврора осталась одна в тишине палаты. Слова врачихи звучали как обещание защиты, но за стенами больницы по-прежнему существовал Игорь с его связями, деньгами и патологическим упорством. Она легла на спину, положив ладони на живот, и закрыла глаза. Нужно было копить силы. Каждую кроху. На следующий день Галина Константиновна пришла снова, уже не одна, а с двумя студентами-практикантами. Осмотр был более тщательным, с подробным расспросом о всех деталях самочувствия. Аврора отвечала четко, видя, как одобрительно кивает врач. Это была игра, в которой она должна была выглядеть идеальной пациенткой — ослабленной, но сотрудничающей, чтобы обосновать необходимость длительной госпитализации. После обхода принесли завтрак: гречневая каша с котлетой на пару, компот. Аврора съела всё, преодолевая тошноту. Каждая ложка была актом сопротивления. День тянулся медленно, но уже без того густого, беспросветного ужаса, который был в психдиспансере. Здесь, в обычной больнице, оставалась иллюзия нормальности. Через окно доносились обычные городские звуки: гул трамвая, голоса во дворе. Это напоминало, что за стенами существует жизнь, в которую ей предстояло вернуться или ворваться с боем. Ближе к вечеру в палату вошла медсестра, неся на подносе лекарства и маленький бумажный пакет. — Вам передача, — сухо сказала она, ставя пакет на тумбочку. Сердце Авроры упало. Кто? Игорь уже нашёл её? Она с опаской развязала бечёвку. Внутри лежали несколько яблок, пачка печенья и сложенный вчетверо листок бумаги. На яблоке была наклеена этикетка из магазина «Океан». Ее мир сузился до этого листка. Дрожащими пальцами она развернула его. «Аврора, держись, прости, что мы так поступили с тобой. Почту передаст отец. Я тебя люблю. Я знаю, что тебя перевели в новый участок, знаю, что ты беременна от этого урода, но я тебя вытащу оттуда». Недолго пришлось думать, чтобы понять, от кого это. — Прости? Прости?! — прошипела себе под нос Аврора и просто смяла эту записку, выбросив её в мусорку вместе с его подачками. Это было ей не нужно. Ей он был нужен тогда, когда её как психичку забирали под руки двое санитаров, а не сейчас его забота. Она так зла на него! Если бы это была часть его плана, то он бы её предупредил или же предупредил бы Аврору через Светлану, а так он молчал и всё сделал тихо. Просто избавился от неё, когда понял, что уже достаточно проблем из-за неё нахватался, хотя она вовсе и забыла про то, что это всё сделал Степанов. Похоже, ему сообщили всю ситуацию наоборот, что она была беременна от Игоря, и Костя так легко этому поверил. Злость кипела в ней, густая и чёрная, вытесняя даже страх перед Игорем. Она злилась на Костю за его готовность поверить худшему, за эти жалкие яблоки вместо действий, за то, что он позволил Глухову провернуть эту чудовищную комбинацию с психдиспансером, не предупредив её. Но больше всего она злилась на саму себя — за ту долю секунды, когда, развернув записку, она всё-таки надеялась. Надеялась на признание, на понимание, на союз. — Нет, — сурово сказала она себе, глядя в потолок, где ползали тени от фонаря во дворе. — Теперь ты одна. Ребёнок и ты. И выжить надо вам двоим. Утром пришла Галина Константиновна. Взгляд её сразу упал на нетронутые яблоки и печенье на тумбочке. — Отказ от передач? — спросила она, поднимая бровь. — От этой — да, — твёрдо ответила Аврора. — Больше от этого человека ничего принимать не буду и видеть не хочу. Врач ничего не спросила, только кивнула, делая пометку в карте. «Психоэмоциональный статус нестабилен. Контакты ограничить». — Хорошо. Сегодня у вас УЗИ. Подтвердим срок, посмотрим, как всё развивается. И поговорим о дальнейшем. УЗИ было странным, щекочущим холодом ощущением. Аврора лежала, уставившись в белый потолок, стараясь не смотреть на экран, который был развёрнут к врачу. Боялась. Боялась увидеть пустоту. Боялась услышать плохие новости. — Ну вот, — тихо сказала врач-узист, пожилая женщина с добрыми руками. — Смотрите. Плодное яйцо в полости матки. Желточный мешочек есть. Сердечко… — она прибавила звук, и тишину кабинета вдруг заполнил частый, стремительный, как крылья колибри, стук. — Бьётся. Всё в порядке. Срок совсем маленький, 5-6 недель. Но жизнь есть. Аврора не выдержала, повернула голову. На экране в серо-белых разводах пульсировала маленькая, чуть вытянутая точка. Там. Это и было оно. Не абстрактная «беременность», а живое, уже бьющееся существо. Её ребёнок. Их с Костей ребёнок. Комок подкатил к горлу, но на этот раз не от тошноты. Она сглотнула слёзы, стиснув зубы. Нет, плакать нельзя. Силы нужны. — Спасибо, — хрипло выдохнула она. После УЗИ, вернувшись в палату, она почувствовала странный прилив сил. Не надежду — слишком эфемерное чувство, — а жёсткую, стальную решимость. Теперь она знала точно: внутри неё бьётся сердце. И она не отдаст его Игорю. Никогда. Галина Константиновна зашла вечером, уже без студентов. — Всё хорошо, с медицинской точки зрения, — начала она. — Но я не могу вас держать здесь вечно. Максимум неделя-полторы, пока не стабилизируем гормональный фон. Дальше — либо выписка, либо… — она запнулась. — Всё равно уже как-то, — ответила Аврора так безразлично, что врач на мгновение удивилась. — Пусть забирает. — Ну ладно, — ответила женщина спустя пару минут неловкой тишины, — как ваше самочувствие? — Неплохое, — вздохнула она. На третий день пребывания в гинекологическом отделении началось. Аврора завтракала, заставляя себя проглотить ещё ложку пресной овсянки, когда дверь палаты резко распахнулась. На пороге стоял Игорь. Не один. С ним был мужчина в дорогом пальто и с портфелем — адвокат, судя по уверенному, напористому виду. А чуть поодаль, в коридоре, маячила фигура главного врача больницы, пожилого, озабоченного человека. — Вот она, моя бедная жена, — с неподдельной, леденящей душу нежностью в голосе произнёс Игорь, делая шаг вперед. — Аврора, дорогая… Аврора отставила тарелку. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Он нашёл её. И пришёл не с пустыми руками. Галина Константиновна, которая как раз заканчивала обход, резко встала со стула у соседней койки, преграждая ему путь. — Вы кто? Визиты без разрешения лечащего врача запрещены, тем более в таком состоянии пациентки, — её голос звучал холодно и профессионально. — Я её законный муж, Игорь Викторович Семёнов, — отчеканил Игорь, не сводя с Авроры взгляда ползучей, липкой «заботы». — А это — доверенный представитель нашей семьи, юрист Михаил Аркадьевич. Мы здесь, чтобы забрать Аврору домой, под надлежащий уход. Больничные условия, как видите, ей не помогли. Она нуждается в домашней заботе. Адвокат молча достал из портфеля папку, развернул её перед главврачом, который беспомощно переминался с ноги на ногу. — Вот заключение частной психиатрической клиники «Нейро-Вита» о нецелесообразности дальнейшего пребывания в государственном стационаре. Вот ходатайство о переводе под домашнее наблюдение с прикреплённой сиделкой и лечащим психиатром. И вот, — он положил сверху последний лист, — решение районного суда об отмене принудительной госпитализации в психоневрологический диспансер в связи с изменением обстоятельств. Основание — беременность пациентки и необходимость обеспечения специальных условий. Все документы заверены. Галина Константиновна бросила взгляд на бумаги, потом на лицо Авроры, которое отражало безразличие, ей было уже всё равно. К Игорю Аврора всё равно привыкла, и ей было на него всё равно. — В таком случае, — Галина Константиновна сдалась, её голос стал усталым, — вам следует подписать бумаги об отказе от дальнейшего стационарного лечения и снять с себя ответственность. Мы не можем удерживать пациента против воли мужа при наличии таких документов. Игорь торжествующе улыбнулся. Это была не улыбка счастья, а холодный, отточенный жест победы. Его план сработал идеально: давление, связи, деньги и вовремя подоспевшая «частная клиника», которую, Аврора была уверена, он контролировал так же, как всё остальное. — Конечно, доктор. Мы всё подпишем. Аврора, одевайся. Машина ждёт внизу, — его тон не допускал возражений. Аврора медленно поднялась с кровати. Внутри всё леденело. Она видела беспомощность в глазах Галины Константиновны, видела, как главврач уже спешит расписаться в бумагах, лишь бы избежать скандала. Система, в которую она едва успела вцепиться ногтями, снова выскользнула из рук. Игорь был вездесущ. И он был безжалостен. Она переоделась, когда все вышли из палаты, она особо не торопилась, просто спокойно одевалась как ни в чём не бывало.