I can be her

Дома было бесшумно и темно. Только луна за балконом освещала серым светом чужую, кажущуюся пустой, комнату. Разрушают эту идиллию скрип половиц. Дима идет по коридору босиком, в свете луны его тень растягивается и падает на стену. Зайдя в комнату, он осматривает коридор, боится быть пойманным. Закрывает дверь. Комната Сережи пахнет им: шампунем, запахом табака, разлитым пивом, которое оставило след запаха на дорогом стуле с подушкой — все это смешивается в запах, который был выучен давно. Кай нерешительно стоит, все еще пытаясь рационализировать свой поступок. Не найдя объяснения, он сдается. Подходит к кровати, смотрит на прикроватную тумбу, на которой стоит лампа, свет не включает. Так он будет слишком честным с собой. Обессиленный падает на кровать, рукой проводит по одеялу, кладет руку под подушку. Лицо утыкается в подушку.  Глаза моментально закрываются, а тело ощущается ватным. Дима чувствует сильный запах, тот самый, который после ночи в отеле снился ему ночами.  Тело, вопреки воле, отозвалось на этот запах глупым, постыдным спазмом внизу живота. Кай замер, пытаясь подавить это   — еще одну слабость, еще одно доказательство своего ослабевшего контроля и неправильности. Но чем больше он старался не думать, тем назойливее пульсировала кровь в висках и паху.  Сжав зубы, он прижался бедром к матрасу, к складке одеяла, пахнущей Сережей. Движение было резким, не для удовольствия, а чтобы вызвать боль, трение, разрядку. Он терся о ткань пахом, стиснув кулаки, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить хриплый предательский выдох.  Кончил Дима быстро, сухо, с ощущением нового липкого слоя грязи на коже. И только тогда, в тишине, наполненной собственным дыханием, он поверил: Да, Сережа все еще здесь. Впитался в ткань, въелся в кожу, остался под ногтями. И от этого не было спасения.  Он долго остается в таком положении.  Грудь Димы поднимается и опускается ровнее, чем когда-либо, мягкость кровати действует как успокоение для усталого тела певца. Кай сам не замечает, как отключается на несколько минут, а затем резко, но тихо смеется — без радости, горько. Он ощущает себя глупо. Уже несколько недель они с Майсом ведут себя будто соседи и не более. Отдаление старшему дается тяжело, а постоянные отсутствия младшего в квартире только усугубляют положение. И ведь Сережа пропадал не по работе, а из-за нее. Эрика. Та приходит в квартиру и сразу пахнет чем-то сладким, неуместным. Сидит на краю дивана в гостиной, пока ждет Сережу, а потом уводит его куда-то «тусить». Это выглядело слишком правильно, слишком удобно. Кай недавно услышал, как Майс по телефону говорил с ней вполголоса: «Ты настоящая, знаешь. Нормальная. С тобой все просто». Эти слова застряли в голове у Димы, но выбили почву из-под ног, стали манией, прокручиваясь в голове именно сейчас. Проще. Вот оно, то слово, которое объясняло все. Почему Сережа исчезал, почему отдалились, почему сделали вид, будто ничего не было. С Каем проще не было.  Дима переворачивается на спину. Смотрит в потолок комнаты, пытается выискать хоть одну трещину в нем. Все идеально. В голову приходит мысль. Но не сразу.  Если Майсу с ней легче, значит, будет легче с тем, кто похож на нее? С тем, кто не пугает? С тем, кого он может называть «нормальным» и не ненавидеть себя после? Кай зажмуривается. Больная, смешная, безумная идея медленно приобретает свою форму. Ведь Эрика всего лишь оболочка, если Дима постарается… Если он сможет дать Сереже безопасность, ту самую оболочку правильности, то тогда, возможно, Майс перестанет отталкивать. Он не будет бежать от него, как от прокаженного. Не будет замирать, когда их пальцы случайно касаются. Не будет смотреть, будто между ними стена, а не месяц молчания.  — Если ему так легче, то я могу, — тихо шепчет Дима, почти беззвучно.  Эта мысль не унижает, наоборот, странно успокаивает, дает отчаянную, неправильную надежду.                   

***

После той ночи Кай долго сидел у себя, глядя на собственные руки. Тонкие пальцы, длинные, чуть подрагивающие. Он думал о том, что в нем такого, что Сережа терпеть не может? Что делает девушку для него менее противной, чем сам Дима? Ответ пришел простым и жестоким: женственность. Это социально одобряемо, это понятно и правильно. Это не вызывает внутреннего конфликта, не бьет в самое уязвимое — быть желанным без чувства грязи.  И вот раннее утро, Кай стоит перед зеркалом в своей комнате. Он не смотрит на свое отражение в целом, а изучает отдельные детали: изгиб бровей, форму губ, линию шеи. Дима не видит себя, он видит тело, материал, который нужно обработать. Берет пинцет для бровей и делает первое, робкое движение. Его рука дрожит, но не от стыда, а от концентрации.  Кай почти всегда собирал отросшие волосы до плеч в низкий хвост, это делало челюсть более угловатой, острой, слишком резкой. Утром же он распустил их. Это казалось Диме негармоничным. На секунду он попытался собрать волосы обратно, но руки дрожали, а легкие неприятно сдавило. Кай выдохнул и прикрыл глаза, успокаивая себя, напоминая, для чего он это делает.  И когда Сережа зашел на кухню, отрезвляя себя кофе после очередной тусовки, он остановился в дверях. Не надолго, всего на несколько секунд, но этого хватило. Распущенные темные волосы падали на ключицы, закрывали шею, делали овал лица Димы мягче. Прорисовывалась хрупкость, которую Майс раньше не замечал.  — Че ты волосы распустил? — хрипло спросил Сережа, будто пытаясь не показать интерес. — Резинку потерял, — также спокойно ответил Кай. Это ложь. И напускное спокойствие, и простая потеря резинки. Но подано уверенно, что спорить было бессмысленно. Сережа смотрел еще пару секунд, а после отвернулся. Но Кай заметил, что тот смотрит дольше, чем нужно.  Вечером Дима достал из шкафа старый мягкий свитер: серый, растянутый, открытый в районе ключиц. Не женский, но женственный. Он надел его на голое тело.  Ночью предстояла огромная работа со сведением альбома, поэтому Кай решил приготовить себе кофе. Он тянется за чашкой на верхней полке. Свитер сползает, обнажая ключицу и острую линию плеча.  Майс, проходя мимо, случайно замечает это и спотыкается на ровном месте. Не потому что возбудился, а потому что образ не сошелся с привычной картинкой в голове. Разница между сосредоточенным и вечно все контролирующим старшим, и довольно хрупким и домашним Димой ударила по башке. Это смущало.  — Осторожнее там, — бормочет Сережа и уходит, чувствуя глупейший прилив тепла к щекам.  В студии они спорят из-за альбома. Не могут решить насчет песни, которая будет заканчивать альбом. Кай вместо язвительного сарказма использует совсем другой тон.  — Сереж, давай просто сделаем, как ты говоришь. Я доверяю, — вдруг мягко и устало говорит Дима, на лице спокойная улыбка. Он отходит к окну.  Майс остается невысказанным аргументом во рту, чувствуя, будто его лишили оружия, на которое он уже настроился. Ему становится странно пусто и спокойно. Приятно. Сережа так долго ждал, чтобы все контролирующий Дима отдал бразды правления хоть в каком-то деле, доверился. Это льстило.  Дима, стоящий у окна, впервые за несколько недель улыбнулся по-настоящему. Даже спиной ощущая, что ввел Сережу в замешательство, а после и поднял ему настроение.  Кай и раньше был весьма педантичным, особенно если дело касалось домашнего порядка, но сейчас вместо кричащего перфекциониста, который ругал Майса за неубранные вещи, стоял и молча аккуратно складывал вещи Сережи в шкаф. Это демонстрация нежности, которая должна была подействовать не хуже изменения внешнего вида. Дима поправлял воротник рубашки, которая бережно висела на вешалке. Гладил ткань ладонью. Разглаживал складку на джинсах. Это не было женским делом. Но это было тем, что делала бы Эрика. И Майс это почувствовал. — Ты чего, Дим, че ты это трогаешь? — спросил он, появившись в дверях, локтями опираясь на дверной проем.  Кай медленно поднял голову, пожал плечами.  — Просто прибирался, — негромко сказал Дима, пытаясь держать голос тихим. Он сказал это искренне. Почти.  Сережа застыл. Он даже не понял, что именно его выбило: то, как он стоял. Как был одет, выглядя крайне несобранным, этому способствовали растрепанные волосы и свитер. Это была мягкость, которую старший никогда не позволял себе раньше.  — Делай, что хочешь, — только и сказал Майс. Не грубо, не раздраженно, скорее «позволяю».  Кай понял, что он движется в правильном направлении.  Через несколько дней Дима нашел пакет. Случайно. Он заглянул в гардеробную Сережи за забытой толстовкой, а на полке, рядом с коробками от дорогих кроссовок, лежал неприметный, но явно дорогой пакет из бутика.  Рука потянулась к нему сама, будто уже знала, что внутри. Он вытащил его. Черное кружевное нижнее белье. Совершенно новое, перетянутое шелковой лентой, пахнущее чужими, цветочными духами. Эрика. Даже ее нижнее белье было неброским и дорогим.  Сначала Кая просто тошнило. Горло сжало спазмом. Он швырнул пакет, будто мог обжечься. Но ноги не двигались с места. Дима смотрел на этот клочок шелка и тюля, валявшийся на полу, и видел не белье, а доказательство.  Доказательство того, что Сережа способен на простые, ясные жесты. Что он знает, как делать правильно. Что для нее у него есть это, а для него, для Димы, только веревки, синяки и молчаливая ненависть то ли к себе, то ли к Диме.  Отвращение сменилось ледяной, ясной яростью. Или отчаянием. Уже неважно.  «Почему ей можно, а мне нельзя?» — бился пульсирующей болью голос в голове.  Кай поднял пакет. Его пальцы дрожали, когда развязывали ленту. Ткань оказалась холодной и скользкой. Он снял свои боксеры и стал натягивать это на себя. Кружево щекотало кожу, резинка легла не так, как надо, подчеркивая все неправильные изгибы его тела. Он подошел к зеркалу в гардеробе.  Отражение было изломанным и неверным. Мужские плечи, острые ключицы, плоский живот и этот абсурдный, нелепый акцент внизу, кричащий о его неуместности.  «Смотри, — шептало отражение. — Смотри, как ты не вписываешься. Даже в ее одежде ты — это ты» Его снова затрясло. Но теперь не от тошноты. От ненависти. Ненависти к телу, которое не могло стать правильным. Ненависть к Сереже, который купил это для кого-то другого. Ненависть к Эрике, которая могла просто надеть это и не чувствовать, как каждый стежок прожигает кожу стыдом.  Кай прикоснулся к кружеву около тазовых костей, а потом сжал его в кулак, пытаясь оторвать, содрать с себя. Ткань тянулась, но не рвалась. Прочная, качественная. Дима чувствовал, как резинка впивается в бледную кожу, оставляет красную полосу на заднице. Боль была ясной, простой, понятной. Она была физической. В ней не было этой душащей, невыносимой эмоциональной грязи. Дима замер, глядя в зеркало на свое искаженное болью лицо и скомканное кружево. И внезапно его заняла только одна, простая мысль:  — «А что, если он увидит?» — подумал Кай.  Не Эрику. Диму. Застрявшего в этом абсурде, этого жалкого парадийного шута.  Что будет в его глазах? Отвращение? Насмешку? Или ту самую, долгожданную реакцию? Любую. Лишь бы не это ледяное равнодушие. Эта мысль была больной, извращенной, последней каплей безумия. Но она заземлила Кая.  Дима расправил белье на себе пальцами, с маниакальной тщательностью поправил каждую складочку. Пригладил кружево. Вздохнул полной грудью, глядя своему отражению в глаза.  Кай повернулся и вышел из гардероба, оставляя на полу свои удобные боксеры. Следующий шаг был ясен, ведь Дима пойдет на встречу катастрофе. Осталось только дождаться Сережи.                       

***

          Дверь захлопнулась громче, чем планировал Сережа. Он вернулся за забытым паспортом, без него сегодня никак. В прихожей было тихо. Майс уже направился к своей комнате, как услышал шорох из дальнего конца коридора. Из полумрака вышла фигура, спиной к нему. Длинные темные волосы спадали на плечи. Худые ноги в чулках касались холодного пола. Белая, почти молочная юбка открывала вид на эти ноги. Глаза Майса поймали мягкий и сползающий свитер, который оголял одно плечо. Сережа на миг застыл, мозг автоматически выдал: «Эрика? Что за хрень?» Но что-то было не так, слишком знакомый наклон головы. Узнаваемая линия плеч, не округлая, а угловатая, хрупко-мужская. Походка чуть шаркающая, усталая, но все еще не утратившая своей мягкости и плавности. Фигура повернулась. Это не был резкий поворот. Это было медленное, почти нереальное движение. И Сережа узнал. Не лицо, оно было знакомым и чужим одновременно, с небрежно стершейся помадой на губах. Он узнал взгляд. Эти голубые, слишком ясные глаза, которые смотрели на него теперь не с вызовом, а с вымученной беззащитностью.  Мир на секунду перестал существовать. Мысли Майса стали сумбурными, их было много, они будто разделились. В один момент мозг кричал: «Это Дима. В юбке Эрики». С другой стороны, примитивная и животная часть уже реагировала телом. По спине пробежали мурашки, в животе екнуло. Кровь ударила ниже, создавая мгновенный, предательский импульс.  Это было влечение. Дикое, не к месту, невпопад. Не к девушке, а к конкретному человеку в этом абсурдном, но все равно сшибающем с ног образе.  — Я думал, ты приедешь позже, — тихо сказал Кай. Голос был у него хрипловатый, звучал приглушенно, будто из воды. Он сделал жест рукой, показывая на себя. — В этом… удобнее дома.  Произнося это, он поймал взгляд Сережи и прочел в нем все, что пытался все время прятать Майс. И теперь он либо развернется и уйдет, либо сломает это, разобьет, либо примет. Принять Сережа не сможет, останется только одно.  В груди Димы страха не было. Была легкость. Все правильно, теперь будет больно. Будет громко. Он будет кричать, может бить. Но это контакт. Кай смог вытащить его из удобного и нормального мира, затащив обратно в их персональный ад. И теперь они снова вместе.  Сережа не нашел слов. Не нашел ответа на слова Димы. Он мог только смотреть, видеть знакомые татуировки на тонких запястьях, выглядывающие из-под длинных рукавов. Смотреть на то, как кружевные чулки обтягивают знакомые икры. Видеть это немыслимое сочетание — своего Димы, и чужих, женских линий. Это неправильно, но удобно. И от этого еще хуже. — Ты ебанулся, — выдыхает Майс хрипло. Голос низкий, но в нем уже трещит паника.  Он делает шаг вперед. Еще один. Он выходит слишком быстрым, слишком резким. Запах, теперь от него не тошнит, теперь Дима пахнет более легко, с нотками ванили, что отчетливо напоминало Сереже о похожих духах Эрики. От этого тошнило, скручивало живот.  — Это что, блять, вещи Эрики? — переходит на крик Майс. Он делает шаг. Потом ещё один и резко останавливается, будто понял, что подошёл слишком близко.  Кай не отвечает. Стоит ровно. Только пальцы, сжатые в кулаки, выдают нервную дрожь. Но не отступает. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — выдыхает Сережа глухо. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Майс хватает его за запястье, грубо и резко, чтобы причинить боль. Кожа под его пальцами горячая и непривычно гладкая.  — Сними, Дим, —голос Сережи ломается, срывается на хрип. — Сними это! Сука, немедленно.  Дима делает короткий, шумный вдох. И Сережа видит, тот дрожит. Чтобы не думал Майс, Кай знает, это дрожь не от страха. Эта дрожь — напряжение, вибрация перед действием. Взгляд Димы не опускается. Он смотрит прямо, голубые глаза остекленевшие от концентрации.  И тогда Кай с медленно, с выверенной четкостью, кладет свою свободную ладонь на Сереже на грудь. Не на ткань футболки, а прямо на кожу около выреза. Пальцы растекаются жаркими точками по ключице, нащупывают хаотичный, быстрый пульс.  Майс дергается всем телом, будто током его ударило.  — Не трогай меня, — его собственный голос звучит чужим и надтреснутым. Он сжимает запястье сильнее, до хруста, пытаясь вернуть контроль через боль. — Я сказал тебе снять.  Дима руку не убирает. Наоборот, большой палец проводит по соску Сережи через тонкую ткань. Это не ласка. Демонстрация.  — Я не могу, — шепчет Кай, голос тихий, сосредоточенный.  — Почему?! Почему, блять?! — взрывается Майс.  Сережа в ярости тянет его за собой, прижимает спиной к стене, так что со стены срывается рамка с фотографией. Стекло бьется о пол. Майс накрывает Кая собой, дышит ему в лицо, жарко, рассержено.  Дима запрокидывает голову, обнажив горло, особенно выделяя кадык, служащий напоминанием. Его пальцы, вместо того чтобы оттолкнуть, впиваются в бока Сережи. Хватка твердая, почти болезненная. — Потому что на меня ты смотришь, а на нее нет, — с лукавой улыбкой шепчет Кай. Он наклоняется так близко, что губы почти касаются уголка челюсти Сережи. У Майса внутри все замирает. Рука сжимавшая запястье, немеет и разжимается сама собой. Ярость рассыпается в прах, оставляя за собой оглушительный гул в ушах и одно невыносимое, знание того, что Кай был прав. Тело обмякает, предает Сережу, пока мозг пытается оправдывать себя.  И тогда Дима делает последний, решающий шаг, телом вперед, стирая последние сантиметры между ними. Он чувствует, как в ответ Сережа прижимается, чувствует твердость, прижатую к своему бедру. Уголки его губ дергаются в чем-то, что могло бы быть улыбкой.  — Ты ведь хотел «правильную»? Так вот же она, возьми, если сможешь, — Кай шепчет прямо в губы, уже не скрывая брошенного вызова.  Его голое колено прижимается между бедер Сережи, легкое, но двусмысленное давление.  У Майса темнеет в глазах. От срыва контроля. Тот самый контроль, за который он цеплялся мертвой хваткой, самолично отпустил. Теперь Сережа не думает, он реагирует.  Руки Сережи сами находят бедра Кая, ладони двигаются под юбку, грубо сжимают. Он прижимает Диму к стене всем весом, и их рты сталкиваются в голодном поцелуе. Это не похоже на ласку и нежность, скорее столкновение. Их дыхание смешивается. Кай, словно ошалелый кусает нижнюю губу Майса до крови, когда тот особо больно сжимает бедро. Но разрешает младшему вести, наседать, из-за чего у Димы из губ вырывается короткий и яростный стон.  Сережа находит край свитера, заводит руки под нее, чтобы почувствовать голую кожу под пальцами. Не чужой шелк чулок, а настоящую, его кожу. Ладонь Майса прижимается к животу Кая, чувствуя, как тот вздрагивает и выгибается навстречу.  Взгляд у Майса бегает, не на Кая, не на юбку Эрики, не на чулки. В потолок, пока Дима целует в шею, в пол, пока руки снова находят бедра. Куда угодно, лишь бы не туда.  — Заткнись, просто заткнись, — рычит Сережа ему в губы, когда Кай лезет за очередным поцелуем, а ведь старший молчал. Майс поворачивает голову, уворачиваясь от поцелуя, слышит хриплый всхлип Кая. Сережа не обращает на это внимания, он не нежен. Он хватает Диму за предплечье и тащит за собой по коридору. Тот спотыкается, едва не наступает на разбитое стекло, но Сережа не дает упасть, подхватывает его, почти волочит до спальни.  Дверь в свою комнату закрывается Майсом. Свет не включает. Ему не нужно видеть лишнее. Сережа уже хотел толкнуть Кая на кровать, но увидел его на коленях. Тот опустился, не опуская глаз с чужого лица. Пальцы Димы сами потянулись к пряжке ремня, дрожали, расстегивая пуговицу.  — Встань, — говорит Сережа сразу.  Вид, который предстал перед ним, был одновременно прекрасным и неприличным. Собственный член, невыносимо твердый, болезненно дернулся в тесных джинсах. Тело предавало.  Кай достает чужой член, прежде чем Майс успевает сделать хоть что-то. Он оказывается перед его лицом, теплый, тяжелый, Дима инстинктивно приоткрывает рот, смотрит на Сережу. Но он отстраняет Кая рукой, беря его за подбородок.  — Не сейчас, хватит, — холодно сказал Майс, резко поднимая Кая за плечи с колен. Сережа толкает его на кровать. Кай падает на спину, юбка задирается, обнажая выглядывающие из-под нее кружевные трусы, натянутые на эрекцию. Дима моментально потянулся поправить юбку, скрыть себя, но осекся, кладя ладонь на матрас, сжимая простыню. Майс нависший над кроватью, медленно и с тяжелым, оценивающим интересом смотрит на Кая. Взгляд ползет по этому контрасту: ажурные черные кружева, знакомый изгиб члена под ними, тонкие бедра, обернутые в молочные чулки, подчеркивающие белый, почти прозрачный цвет кожи Димы. Сережа нависает сверху, одной рукой прижимает запястье Кая к матрасу, другой заводит руку под свитер, проводит ладонью от живота к груди. Пальцы натыкаются на бюстгальтер.  — И это тоже ее? — выдохнул Майс. В нем странная, нездоровая любознательность. Сережа помогает снять Диме, сам руки поднимает, через голову продевает.  Кай молча кивает, запрокидывая голову. Он взял это для того, чтобы Сережа сейчас вот так смотрел, чтобы трогал.  Наконец, пальцы цепляются за тонкую бретельку, тянут вниз, чтобы увидеть сосок. Грудь Кая была плоской, соски напряженными, нежно-розовыми на бледной татуированной коже. Не как у нее. На мужской груди это смотрелось как самая сюрреалистичная и самая откровенная вещь на свете.  Кружево, красный след от бретельки на плече, знакомые татуировки сводили с ума. Сережа наклонился и взял один сосок в рот, но не для ласки — он сжал его зубами. Дима вскрикнул, выгнувшись, его рука нашла волосы Майса, вцепилась не чтобы оттащить, а чтобы прижать ближе, почувствовать. Боль была яркой, чистой, правдивой во всем этом котле из желания и стыда.  Сережа переместил правую руку с запястья Кая на его низ. Под юбку, где ладонь нашла его член, вставший под кружевом, и сжала через ткань. Рука оказалась под резинкой, не стягивая, а просто отодвигая ткань в сторону. Пальцы Майса нашли вход, немного влажный, но все еще тугой. Кай вздрогнул, закусив губу.  А Сережа все понял. Дима готовился для него. Ступор. Голова Майса падает на чужое плечо. Тело предает, оно противно и извращенно реагирует, это заводит. Ненормально, но заводит дико.  От этого в паху у Сережи все болезненно сжалось. Он расстегнул свои джинсы, пытаясь сделать это одной рукой, освободил напряженный, почти багровый член и прижался им к кружевной ткани на промежности Димы. Тот выгнулся, тихо вздохнул.  — Нравится? Нравится изводить меня? Готовиться, блять, для меня? — прошипел Сережа, проводя головкой по влажному от возбуждения паху.  — Нравится, — прошептал Кай, впиваясь пальцами в простыни.  — Тогда раскройся, — ядовитым тоном ответил Майс. Это бесило, бесило, что Диме это приносит удовольствие.  Кай расставил ноги шире, когда Сережа плюнул себе на пальцы, грубо растирая слюной вход. Два пальца зашли в напряженное мышечное кольцо, растягивая его, раздвигая. Кай застонал, его ноги непроизвольно разъехались шире.  Никаких лишних прелюдий, нежности. Особенно, раз Дима удосужился сам себя растянуть. Сережа делал это не церемонясь, растягивая насильно, глядя на искаженное болью лицо Кая.  — Узко. В тебе так узко, красавица. Прямо как у девчонки, — сквозь зубы процедил Майс, не соображая, и двигая пальцами внутри.  Эти слова обожгли Диму сильнее, чем все физическое, чем вся боль. Эти слова не приносили облегчения, как он ожидал. Он прикрыл глаза.  Член Майса уперся в плохо растянутый, влажный вход. Он не стал ждать. Он вошел внутрь одним резким, жестким толчком.  Боль была ослепительной. Кай вскрикнул, высоко, но коротко, потому что закусил руку, чтобы заглушить этот звук. Она пронзала насквозь, она была очищающей и острой. Сережа замер на секунду, чувствуя, как дергающиеся мышцы Димы сжимают его, пытаясь вытолкнуть. Но он начал двигаться.  Особенного ритма не было. Каждый толчок отбрасывал тело Кая по кровати. Сережа держал его за бедра, впиваясь в кожу. Дима прижимался всем телом, губы сжимались, а из горла вырывался сдавленный звук, не от боли, от шока. Его ноги обвивают бедра Майса, пятки упираются в поясницу, заставляя войти глубже.  И в этот момент, когда их дыхание смешалось в прерывистый, хриплый ритм, Сережу осеняет. Этот ракурс. Распущенные волосы Кая на подушке, то, как его губы слегка приоткрылись от каждого толчка, все это было до боли знакомо. Только она смотрела на него снизу вверх с ожиданием, а не с этой невыносимой, все понимающей тишиной. Только у нее грудь было полной, а у Димы кости на грудной клетке можно было посчитать. Только она стонала высоко, а он хрипел или молчал, будто специально.  Она также обнимала его ногами. И с ней было… ничего. Не было этой сжигающей ярости, взрыва в крови, этого желания не просто трахнуть, а сломать, поглотить, стереть грань между болью и обладанием. «Нормально», — пронеслось в голове. А здесь, внутри Димы, все горело. Ненавистью и чем-то таким, от чего живот сводило.  Рука Майса потянулась к горлу Кая, чтобы причинить боль, ощутить чужой пульс, перекрыть невыносимую картинку, которая накладывалась на сетчатку. Пальцы легли на кадык, сжали. Дима затрепетал под ним, терпя, и Сережа почувствовал, как внутри него сфинктер сжался еще сильнее.  — Смотри на меня. Смотри, кто тебя имеет, — выдохнул Майс прямо в его ухо.  Сережа ускорил ритм, шлепки становились громче. Он не сводил глаз с лица Кая, но мозг подкидывал воспоминания непроизвольно. Майс утыкается лицом в шею Димы, в то место, где пахло его потом, где не чувствовалось ее духов, где можно было спрятаться от воспоминаний.  Кай молчит. Он только дышит, хрипло и прерывисто, только давление на горло спадает. Его собственный член, зажатый между их животами, твердый с размазанным по головке преэякулятом, хоть он даже не трогал его. Это стыдно и извращенно, быть возбужденным вопреки полученной боли.  Диме казалось, что его разрывает на части. От боли растяжения внутри, от рвущих душу слов Сережи, от уродливой близости, от того, что желаемое оборачивается кошмаром, от неконтролируемого удовольствия, которое вилось внутри. Слезы потекли по вискам, бесконтрольно. Кай плакал тихо, почти беззвучно, чтобы Майс не увидел. Дима обнял его за плечи, царапая широкую спину ногтями.  Ритм сбивается, становясь неровным. Сережа смотрел вниз, на место их соединения, на то, как его член, блестящий от смазки, входит и выходит из покрасневшего отверстия. Майс чувствовал, как нарастает спазм внизу живота. Сжал горло Кая сильнее.  — Кончай со мной. Слышишь? Кончай, — приказал он хрипло.  Дима, казалось и не собирался сопротивляться. И словно подчиняясь приказу, измученное тело Кая затряслось в немом оргазме. Сперма выбрызгивала ему на впалый живот. Ногти царапали спину, мышцы внутри судорожно сжались вокруг члена Сережи. Собственная разрядка Майса накатила волной. Он вогнал себя в Диму до предела, всаживая сперму глубоко внутрь. Все замерло. Тишину нарушали два хриплых дыхания. Хватка Сережи ослабилась. Он отстранился. Вытащил из него свой мягкий член.  Они оба смотрели туда, вниз. В полумраке, между бледных, слегка дрожащих бедер Кая, из растянутого входа медленно, густой белой каплей вытекала сперма. Она стекала на небрежно отодвинутую юбку, простыню, оставляя влажный след. Без мысли, движимый желанием намеренно унизить, заставить почувствовать себя так, как всегда чувствует себя Майс. Сережа опустился между его ног. Широкими, грубыми движениями языка он собирал свою сперму, ввел язык внутрь, чтобы вычистить всю грязь. Его язык работал глубоко, настойчиво, вылизывая то место, которое только что насиловал. Вкус был соленым, горьким, своим и чужим одновременно.  Этого оказалось достаточно. Тело Димы, перегруженное болью, стыдом и этой чудовищной, интимной лаской, снова сжалось в болезненном спазме. Кай задрожал, его пальцы вцепились в волосы Сережи не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности. Он кончил второй раз молча, лишь с легкой дрожью в бедрах, почти без спермы, по-сухому. Майс отстранился, облизал губы. Если обвести взглядом Диму, можно заметить синяки на бедрах, по щекам размазанную тушь, капли спермы на бедрах. Он откинулся на кровать, глядя в потолок. Сережа чувствовал пустоту и желание сделать то же самое снова. И ненависть к себе за это желание.  Но он молчит. Просто лежит рядом, понимая — они вместе уничтожили последнее, что между ними могло быть святого.                              

***

Свет в прихожей был ярким и холодным. Эрика ждала, прислонившись к косяку, перебирая вещи в сумочке. Она говорила что-то про новый бар, про тех, кто там будет.  Сережа стоял к ней спиной, натягивал футболку через голову. Ткань мягко скользнула вниз, обтянув рельеф спины. И Эрика замолкла.  На спине Майса, между позвоночником и лопатками, проступали четкие, багровые линии. Длинные, будто от ногтей. Эрика знала эти следы, не в буквальном смысле, но их природу. Острая близость, переходящая в боль. Футболка упала окончательно, скрыв тело. Сережа обернулся, его лицо слегка усталое, сосредоточенное на выборе обуви.  — Что? — спросил он, заметив ее взгляд.  Эрика медленно перевела глаза на его лицо. Она искала там вину, насмешку, объяснение. Но там было лишь привычное равнодушие.  — Ничего. Просто подумала, тебе идет, — сказала Кикнадзе, и ее собственный голос прозвучал странно плоским. — Пойдем, а то опоздаем.  Эрика решила молчать, дурой не была. Сережа открыл дверь, холодный воздух лестничной клетки ворвался в коридор, сметая запах кофе и духов. Они вышли. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, оставляя квартиру пустой.