Одиночество на двоих

В Хоукинсе выглянуло солнце, спустя столько времени, но Уилл Байерс его не чувствовал. Он сидел за столом и пытался нарисовать дракона для новой партии. Карандаш скользил по бумаге, выводил крылья, чешую, а потом сам по себе стал зарисовывать другие очертания быстрыми штрихами. Сначала Уилл не обратил внимания на это, у него случались припадки неосознанного рисования. Как в детстве, когда Истязатель разума позволил Уиллу увидеть туннели под землей. Перевернув страницу блокнота, на новой стороне та же история. Вырисовывался силуэт. До боли знакомый. Это был он. Уилл швырнул карандаш, по коже прошел холод и волна мурашек от ног до шеи. Ком встал в горле. Он чувствовал это. То самое, что он пережил, когда бежал по лесу от демогоргана, или лежал в своей «Крепости Байерса» в Изнанке, слушая, как что-то ждет и ищет его снаружи. То одиночество и страх, не как пустота и каждый шаг в этой пустоте отдается бесконечным эхом. Он потянулся к стопке старых рисунков. Наверху лежал набросок красного неба с молниями. Он его слабо помнил. Пальцы провели по рисунку, как будто пытались вспомнить тот день, но вместо этого Уиллу показалось, что бумага была влажной. Он отдернул ладонь, и снова провел. В этот раз листок был сухой. Но в комнате запахло гнилостным запахом влажной земли. Как после грозы в том лесу. Сердце Уилла заколотилось не от испуга, а от осознания. Это был запах дома, но не того, где мама и Джонатан. Другого. «Не надо»- прошептал он в пустоту, но было уже поздно. Тени в углу комнаты сгустились. Они не шевелились, как в фильмах ужасов. Они просто стали гуще, плотнее, чем должны быть. И из этой плотности, будто начали проявляться очертания. Не монстра. Человека. Сидящего, оперевшись головой на руку. Уилл не мог пошевелиться. Он смотрел, как тень обретает детали: спину, очертания плеч, пальцы. Но тишина, что пришла с ним, была особенной. Это была тишина Изнанки: не отсутствие звука, а его поглощение, как болото, которое засасывает.  И тогда в голове Уилла, не как голос, а как его собственная, чужая мысль, возникло: «Ты снова рисуешь наш дом». Уилл стал задыхаться от паники: «Уходи». Тень в углу не шелохнулась, но мысль пришла снова, спокойная, словно его: «Куда? Ты принес его с собой в этот мир. Он в твоих снах. В твоих зарисовках на бумаге. Ты думал, сбежишь? Ты несешь его в себе, Уилл Байерс. Как шрам. Как воспоминание, которое невозможно забыть никогда». «Это не воспоминание. Это кошмар»- мысленно выпалил Уилл, сжимая руку в кулак. «В чем разница? - Голос искренне интересовался-  Кошмар - это правда, которую разум отказывается принять днем. А ты… ты принял. Ты прожил в этой правде дольше, чем кто-либо. Ты знаешь тишину, когда вокруг нет ничего живого. Ты чувствовал холод, который проникает не в кожу, а в душу. Разве кто-то еще в твоем солнечном, шумном мире понимает это?» Уилл закрыл глаза. Перед глазами поплыли пятна, но не цветные. Черно-красные. «Моя мама понимает. Мои друзья…Майк..». «Они сочувствуют. Они жалеют. Они боятся за тебя. Но они боятся того, что ты видел. Они хотят, чтобы ты выздоровел. То есть забыл все это. Стал таким, как они и шел дальше. А ты разве можешь?» Слезы предательски подступили. От ярости. От того, что эта… эта тень говорила правду. Он слышал это в их голосах: «Уилл, все в порядке. Это позади». Они не понимали, что ничего не позади. Это внутри всегда. Даже после победы.  «Что ты хочешь?» - мысленно выдохнул он, чувствуя, как сопротивление уходит, уступая место усталости от своей уязвимостью. «Я хочу посмотреть», — ответил голос И Уилл показал. Не нарочно, конечно. Просто перестал держать барьер между ними. Он выпустил наружу не кошмар про демогоргонов, а то, о чем никогда никому не говорил: поглощение Изнанкой. Ощущение, что время остановилось, и ты навеки застрял в одном и том же леденящем, беззвучном моменте. В ответ нахлынуло что-то другое. Это не были образы. Это был взрыв чувств. Не ярости, не ненависти, а начало. Сначала пришло изумление. Будто кто-то, кто десятилетия провел в полной темноте, впервые увидел свет. За изумлением хлынула волна такой всепоглощающей, космической тоски, что Уилл схватился за грудь. Это была тоска по чему-то, чего никогда не существовало: по цвету, по теплу, по жизни. По чувству, что ты не один, а вместе. И только потом, в этой тоске, как черная смола, обнажилась ярость. Не слепая или завистливая, а холодная. Ярость на весь мир за то, что он шумит, смеется, греется на солнце и не видит, не знает, не чувствует этой ледяной, совершенной пустоты в людях. Ярость на его собственную мать за то, что она испугалась его, ребенка. На Бреннера за чип и плен. На Одиннадцать. На всех, кто называл его чудовищем, не дав имени тому, что он чувствовал с самого начала. Уилл сидел, задыхаясь, слезы текли по щекам . Он не боялся этой ярости. Он понимал ее. Это был ключ, который подошел к замку его собственной души. Он ненавидел Изнанку, но часть его скучала по понятности того ада, потому что в этом аде не нужно было притворяться, не нужно было улыбаться, когда болит внутри и хочется кричать. Ты можешь это делать и все понимают.  Тень в углу пошевелилась. Она не встала, но контуры стали чуть четче. Уилл увидел, или ему показалось, как темные пальцы сжимаются и разжимаются. «Ты видишь? -Голос теперь звучал тише, без прежней отстраненности. В нем слышалась усталость и… желание- Они называют это злом. Безумием. Адом. Они не понимают, что это просто… правда. Никому неудобная правда о реальности. А ты… ее коснулся. Ты в ней жил. Ты единственный, кто знает. Не боится, а именно знает и принимает». Уилл медленно поднял голову и посмотрел прямо в тень. Он больше не видел в ней монстра Векну. Он видел мальчика. Видел помощника, который молча наблюдал за другими детьми. Видел существо, сросшееся с ним корнями в том аду. Все это был он. Генри. Один. Такой же заложник, как и Уилл. Только его тюрьма была больше и страшнее, заточив себя, он обрек на вечные страдания. «Теперь, - тень, наконец, растворилась, оставив после себя лишь обычную комнатную темноту, - ты не один. А дверь, однажды открытую, уже не закрыть» Когда через час в комнату зашла Джойс, чтобы позвать сына к ужину, она застала Уилла сидящим в темноте. - Уилл? Все в порядке, милый? - спросила она, включив свет. Уилл медленно повернул к ней лицо. На щеках были высохшие следы слез. - Да, мам, - тихо отозвался - Все в порядке. Просто… задумался. А его рука лежала на бумаге, и под ладонью карандашный набросок, сделанный будто без его ведома, изображал не дракона, как планировалось изначально, а силуэт. — Разговор с тенью Генри не давал Уиллу покоя. Он старался вернуться к обычной жизни. Пытался рисовать, но линии сползали в знакомые узоры: спирали, трещины, сгустки тьмы. Нужно было очиститься. Нужно было попробовать в последний раз. Он набрал номер Майка, пальцы дрожали. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из клетки, где его уже несколько лет держали в одиночестве. -Алло? - раздался голос Майка. Веселый, немного запыхавшийся. На заднем плане смеялась Оди. - Привет, это я, - ответил уилл.  - Уилл! Класс, что позвонил! Мы тут как раз… - Майк на секунду отвлекся, крикнул что-то Оди, и смех затих- Извини. Что там у тебя? «У меня внутри чудовище, и оно понимает меня лучше, чем когда-то ты» подумал Уилл, но Сказал: - Ничего особенного. Просто… скучаю. По нашему клубу. По тому, как мы что-то придумывали. - Да… это было круто, - голос Майка стал теплее, - Но знаешь, теперь все по-другому. Мы выросли. - Ага, - Уилл сглотнул- Выросли. Ты и Оди… у вас все серьезно, да? - Ну… да, - в голосе Майка послышалась легкое смущение. - Я понял, - солгал он. Пальцем он рисовал на пыльном столе спираль- Просто… иногда мне кажется, что мы с тобой… что ты единственный, кто меня по-настоящему знал. До всего этого ада. Когда я был просто Уиллом, а не… зомбачок или ещё кем-то. На том конце провода повисла долгая, тягучая пауза. Слишком долгая. - Уилл… - Майк начал медленно, подбирая слова,- Ты мой лучший друг. Ты будешь им всегда. Ты спас мне жизнь, черт возьми. И все, что с тобой случилось… это ужасно. Но… «Но» - Но мы не можем постоянно жить этим прошлым. Мы не можем вечно играть в D&D и делать вид, что ничего не изменилось. Изменилось все. Ты изменился. Я изменился, но знаешь что не изменилось?  -Что? - надеясь на шанс, Уилл спросил. -Наша дружба. Мы всегда может поговорить. И нужно научиться двигаться дальше, даже не смотря на трудности- голос Майка звучал серьезно.  ««Двигаться дальше». Куда? В солнечную пустоту, где я буду вечно призраком для них?» - То есть «двигаться дальше» это значит оставить все это позади? Будто ничего не было?-  Голос Уилла сорвался, в нем была обида. -Нет! Боже, нет, Уилл! - Майк почти крикнул, звуча искренне испуганным- Я не это имел в виду! Просто… Я не могу каждые пять минут вспоминать об Изнанке! Мне нужно… мне хочется иногда быть просто счастливым, без страха, понимаешь? И сейчас я счастлив, хотя бы потому что у меня есть ты, Дастин, Лукас и Оди!  Это был удар ниже пояса. Для Майка Уилл страх. Друг был просто парнем, который хочет быть счастливым с девочкой, которую любит и продолжать дружить. А Уилл со своей вечной травмой, своей тенью был препятствием для этого счастья. Уилл замолчал. В горле стоял ком. Он смотрел в окно на солнце, и оно вдруг показалось ему смешным. - Да, - прошептал он наконец, голос прозвучал безжизненно - Это нормально. Прости. Я… я тебя отвлекаю. - Уилл, подожди… Все в порядке, Майк. Правда. Я рад за тебя,-  Это была последняя ложь, которую он мог для него придумать. Для человека, которого он любил. Для Майка, который был спасением от смерти, - Пока. Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. В комнате снова воцарилась та самая тишина: вездесущая, абсолютная, знакомая. Он медленно подошел к мольберту, где висел начатый портрет Майка с широкой, беззаботной улыбкой. Он смотрел на эти нарисованные глаза, которые никогда не видели его по-настоящему. Уилл стал закрашивать черной краской. Сначала волосы, потом глаза, улыбку, превращая светлое лицо в плоское, черное пятно. Затем взял нож. Каждое движение было похоже на похороны, но он хоронил не Майка. Он хоронил надежду, что однажды кто-то полюбит его вместе со всей его тьмой. Так глупо. Когда от портрета ничего не осталось, он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается и замирает. Стало пусто. И в этой пустоте было облегчение. В комнате запахло грозой. Уилл не обернулся. Он знал, кто стоит за его спиной. - Ты слышал? - тихо спросил он. Холодная ладонь легла на его плечо. Прикосновение было невесомым, едва уловимым, только прохлада давала понять, что это он. «Да, - прозвучал в сознании голос, лишенный тепла - Он выбрал свой путь и это его право. Ты тоже можешь выбрать». Уилл сжал кулаки, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы: «Нет у меня никакого права выбирать больше. Я выбрал его, а он меня нет».  «Я чувствую как ты зол и бессилен. Ты не зол на него. Ты зол на ложь. На ложь, что все могло быть иначе, что Майкл примет тебя. На ложь, что твоя рана когда-нибудь заживет, и ты станешь таким, как он. Ты никогда им не будешь. И он, в глубине души, это чувствует. Он боится того, что ты видел. Чего ты несешь в себе».  - А ты не боишься? - выкрикнул Уилл. Генри сделал шаг вперед. «Боюсь? - в его мысленном голосе прозвучало искреннее недоумение- Я твоя тьма, твое одиночество, твое «не-как-все» это не дефект, Уилл. Это правда твоей природы. Мы два объекта одного явления. Ты выжил в моем мире. Я же родился из твоего страха. Мы уже связаны. Гораздо крепче, чем ты когда-либо будешь связан с ним. Но ты надеялся на Майкла. Это всегда болезненно. Надежда — самый живучий паразит» Уилл наконец обернулся. Генри стоял ближе и выглядел реальнее, чем когда-либо. Его призрачные черты были точными и яркими. В его глазах Уилл не увидел ни жалости, ни лжи. Он увидел отражение такой же дыры, как и у него. Такую же бездну. Любовь к Майку, мир света и простого счастья, захлопнули свои двери для Уилла. А дверь в мир тьмы и понимания открылась настежь. И Уилл переступил ее порог. —- Прошло пару дней. Генри больше не появился в комнате Уилла. И в один из вечеров он намеренно призвал Генри.   Он сидел на подоконнике, спиной к лунному свету.  Слушаю тебя, Уилл Байерс, - теперь Уилл не слышал голос в голове, Генри сам говорил.Я думал о чем ты мне сказал в прошлый раз и мне стало любопытно кое-то,-начал Уилл.  Генри ничего не ответил. Лишь ждал вопрос.  -А у тебя она была? Надежда?  Тень на подоконнике замерла. Казалось, само пространство затаило дыхание. Была. Одна. Я надеялся, что найду кого-то, кто увидит мир таким, каким вижу его я. Кто поймет необходимость… очищения. -Одиннадцать? - прошептал Уилл. -Она была сильной. Самой чистой. Идеальным инструментом. И самым горьким разочарованием. Она предпочла их хаос моему порядку. Их лицемерную любовь, моей правильной ненависти,- В его голосе не было злобы. Была усталая, бесконечная горечь, как у ученого, чья совершенная теория разбилась.  - Она выбрала людей, - сказал Уилл, и в собственных словах прозвучало некое горькое понимание,-  Даже с их лицемерием, со всей их жестокостью… она выбрала их. Потому что они могут любить. А ты… ты можешь только уничтожать. Ломать. Как меня. Тень на подоконнике пошевелилась. Генри медленно спустил ноги на пол. Его фигура, все еще лишенная четких черт, подошла ближе к Уиллу. -Ты думаешь, я не пробовал? - с блеском в глаза ответил он,-  Прежде чем возненавидеть, надо попытаться полюбить. Я смотрел их мысли, Уилл. Мысли моей матери, которая боялась собственного ребенка. В мысли детей на улице, которые видели отличающихся мишень для насмешек. В мысли Бреннера, который видел в нас оружие. Любовь - это то, что они дают тем, кто похож на них. Кто удобен. Кто вписывается. А я… я с первого дня был обречен не вписываться в этот мир. Моя любовь, если бы она могла быть… была бы иной. Возможно странной. Чудовищной с их точки зрения.  Он сделал шаг из тени. Уилл как будто отключился от реальности. Это была проекция памяти Генри Крила, каким он был в лаборатории. Молодой, с бледным, усталым лицом и глазами, в которых жила целая вселенная отверженности. Он был красивым. И от этой красоты становилось еще страшнее. Казалось, что красивое не может быть уродливым.  Ты говоришь так, как будто у тебя не было выбора, - сказал Уилл, чувствуя, как привычная жалость к себе начинает мутировать во что-то иное. В чувстве схожести, но не единства. -Выбор? - Генри тихо усмехнулся, и это был сухой, печальный тон-  Выбор между тем, чтобы быть сломанным ими, или сломать их первым? Между тем, чтобы вечно притворяться, или наконец показать свое истинное лицо? Я выбрал честность. Я стал тем, кем они все меня считали с самого начала. Чудовищем. И в этом была моя ошибка». Он подошел ближе и остановился в двух шагах. Уилл видел каждую деталь его лица. Напряжение в челюсти, тень под нижней губой. Тень теряла свою прозрачность и становилась более плотнее. Настолько, что можно было почувствовать, потрогать.  -Мир и вправду болен. Я ошибся лишь в лечении. Я решил, что боль можно исцелить болью. Что хаос можно победить большим хаосом. Я хотел создать новый, чистый мир… используя самые грязные инструменты. Я стал тем, против чего боролся. И знаешь что самое ужасное?- Он замолчал, задумался. И медленно начал-  Спустя все эти годы, в этом нечеловеческом облике… я начал скучать по их хаосу, по глупому, бессмысленному, неидеальному свету,  который они так щедро тратят друг на друга и так скупо на таких, как мы с тобой.  Это был конец прошлого Уилла. И начало нового. Генри стоял перед ним не как повелитель тьмы, а как ее уставший пленник. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде не было манипуляции, как в прошлом. Была нагота человека такой степени, перед которой нельзя было оставаться равнодушным. Уилл встал с кровати. Ноги сами понесли его к подоконнику. Он подошел вплотную, так, что видел, как в светлых глазах Генри отражается его собственное, искаженное болью лицо. - Мы с тобой… - начал Уилл, и голос его дрогнул- Мы как два обломка одного корабля. Ты тот, что пошел ко дну, захватив с собой весь ужас. А я тот, что остался на поверхности, чтобы вечно вспоминать, как мы разбились. И нас ненавидят за это. За то, что мы напоминаем им о крушении. Генри не ответил. Он просто смотрел. И в этой тишине Уилл услышал больше, чем в любых словах. Он услышал эхо собственного одиночества, усиленное в тысячу раз. Уилл увидел в этом красивом, трагичном лице мальчика, которого боялась мать, помощника, которого все использовали. Монстра, которого ненавидел весь мир и он сам. И тогда Уилл сделал это. Не потому что хотел. Потому что не мог иначе. Он поднял руку и прикоснулся пальцами к щеке Генри. Ожидал, что пройдет насквозь. Но нет. Он встретил сопротивление прохладное, плотное, настоящее, словно Генри живой человек, стоявший перед Уиллом. Но эта была не плоть в привычном понимании, она несла с собой и боль, которая чувствовалась и окружала повсюду.  Генри замер. Его ресницы дрогнули. Казалось, он забыл, как ощущается человеческое прикосновение, не несущее в себе страх или насилие. «Зачем?..» — мысль была шепотом, полным смятения. - Потому что я понимаю, - прошептал Уилл. Слезы, которых не было в голосе, выступили на глазах- И потому что меня тоже никто не касается. Не по-настоящему. Никак. Они боятся. Он видел, как в глазах Генри что-то происходит. Ледяная броня всеведения дала трещину. Сквозь нее проглянуло что-то человеческое, ранимое и невероятно сокровенное. Горе. Тоска. Одиночество. Генри медленно, будто против своей воли, склонил голову к Уиллу и коснулся его лба. Холодок был шоком, как удар током, но Уилл не отпрянул. Этот холод был честнее любого тепла. Их губы встретились и слились в тихом, отчаянном акте взаимного признания. Поцелуй Генри был холодным и неумелым, но в нем не было жажды обладания. Была жажда подтверждения. Подтверждения того, что он все еще может быть воспринят, что он существует не только как монстр. Уилл отвечал ему, и его собственные губы дрожали. Этот поцелуй не обещал страсти, но был взаимностью, которой не хватало им обоим.  Когда они наконец закончили, Генри смотрел на него, и его сущность стала нестабильной, мерцающей. В его глазах Уилл прочитал глубокое потрясение. Генри не исчез. Он медленно отступил на шаг, его форма постепенно теряя четкость, растворяясь в тенях комнаты, но его взгляд, полный немого изумления и какой-то новой, незнакомой боли, еще долго висел в воздухе даже после того, как сам растворился. Уилл остался стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к своим губам. На них все еще ощущался холод. Он знал, что ничего не будет как прежде. —- После того вечера в мире Уилла что-то сместилось. Не в лучшую и не в худшую сторону, просто исчезла неопределенность. Генри перестал быть ночным гостем. Он стал везде: постоянным, тихим, незримым для других, присутствовал. Сначала Уилл замечал его лишь краем сознания: легкое движение тени не в такт с его шагами, когда он шел в школу, едва уловимый холод по руке, когда учительница говорила что-то особенно бестолковое, мысленный вздох, доносившийся из ниоткуда, когда Дастин с энтузиазмом описывал свою новую радиолюбительскую технику. «Примитивное, но эффективное устройство для создания шума», - комментировал Генри, и Уилл, впервые за долгое время фыркнул, подавив смех.  Генри больше не появлялся в облике человека. Он был голосом, ощущением, взглядом, который Уилл чувствовал на своей спине, затылке. Иногда, в особо тяжелые моменты, когда он ловил на себе жалостливый взгляд матери или слышал, как в соседней комнате Джонатан смеется с Ненси, на стене напротив медленно расползалась тень, принимая очертания сидящей фигуры. Ничего больше. Просто знак: я здесь с тобой. И Уилл начал отвечать. Сначала мысленно, почти не замечая того. «Она снова смотрит, будто боится, что я рассыплюсь» думал он за завтраком, глядя, как Джойс украдкой наблюдает за ним. «Страх - это форма привязанности. Она не может починить тебя, поэтому пытается законсервировать своей заботой» приходил спокойный ответ от него. И от этих слов, странным образом, становилось легче, потому что в них не было лжи, не было сладкого утешения. Однажды вечером, когда Уилл пытался заставить себя сделать домашнее задание по английскому, тень на стне ожила. «Зачем ты это делаешь? Этот текст бессмысленен» Уилл отложил ручку. - Потому что так надо. Чтобы получить оценку и закончить школу. «Чтобы вписаться в систему. Забавно». - А у тебя есть варианты лучше? - с вызовом спросил Уилл вслух Тень замерла, а потом, к его изумлению, расширилась. Из нее проступили строчки не на бумаге, а прямо в воздухе пеплом. Это был отрывок из его же старого дневника, написанный вскоре после возвращения из Изнанки: «Иногда мне кажется, что я забыл, как дышать обычным воздухом. Что мои легкие теперь настроены на тот воздух». «Вот это ценно. Честный рассказ о состоянии в экстремальных условиях. А не этот,- тень дернулась в сторону учебника, - предсказуемый мусор». Уилл смотрел на слова из пепла. Их видел кто-то еще. Их не просто видели их признали значимыми. Сердце сжалось. - Ты … читал мой дневник? «Ты оставлял его открытым. Мысли имеют вес, Уилл. Особенно такие… насыщенные». И вместо того чтобы почувствовать злость, Уилл почувствовал… понятость. Даже его самые постыдные, детские страхи были удостоены внимания. Без осуждения.  Постепенно их общение стало ближе.  Уилл говорил о своем дне, о мимолетных чувствах, о чем-то. Генри отвечал, разбирая все что говорил Уилл или поддерживал. И в этих отношениях Уилл начал находить странное утешение. Мир, который Генри хотел построить, был жестоким, холодным и правильным, но в нем не было места самообманам.  Как-то раз, когда Уилл возвращался из школы, его догнала группа парней. Один из них, ухмыляясь, толкнул его. - Эй, зобичок, твоя мамка еще верит, что ты живой? Старая, знакомая волна жара от стыда и страха накатила на Уилла. Он опустил голову, собираясь просто пройти мимо. И вдруг в его сознании, ясно и четко, прозвучал голос Генри, но не сдержанный, а обеспокоенный: «Он Мартин Фиглюбер. Его отец бьет мать. Вчера вечером он слышал, как она плачет. Его собственная боль настолько невыносима, что единственный способ с ней жить это проецировать ее на того, кто кажется слабее». Уилл поднял голову и посмотрел прямо в глаза Мартина. Не со страхом. С новой информацией. Он увидел не тупую агрессию, а отражение чужой домашней боли. И что-то в его взгляде, может отсутствие привычного страха, заставило того парня отступить на шаг и неловко отвести глаза. Уилл прошел мимо, сердце колотилось, но уже по-другому. Не от унижения. От силы. - Спасибо, - прошептал он в пустоту. В ответ он почувствовал не слова, а нечто вроде холодного, одобрительного импульса. Как поглаживание по голове. В тот вечер Генри явился не как тень, а в почти что человеческом облике. Он стоял у окна в комнате Уилла. Генри любил смотреть в окно.  -Ты использовал знание как оружие. Не для нападения. Для защиты. Это…необычно ,- прозвучал спокойный голос.  - Это ты использовал. Я просто… посмотрел, - сказал Уилл, снимая рюкзак. Генри обернулся. Его глаза в полумраке казались самым чистым морем. Уилл вдруг осознал, как близко они стоят, он привык к этому присутствию. Как он начинает различать едва уловимые изменения в его энергетическом поле :  легкое возмущение Генри, когда Уилл расстроен, резкую, красную вспышку, когда извне исходила угроза. И с этим осознанием пришло другое. Физическое. В желании не просто чувствовать его взгляд, а ощутить его. Проверить, изменилась ли та тьма, из которой он состоял, после недель такого странного, близкого общения. Уилл сделал шаг вперед. Генри не отступил. - А что будет, если… - Уилл запнулся, не зная, как сформулировать этот вопрос-  Если мы станем едины?  Генри смотрел на него. В его взгляде не было прежней сдержанности. Был интерес иного порядка. Более личный. «Это неизученная территория, - мысль прозвучала тише- Мы оба… поврежденные образцы. Предсказать реакцию невозможно. Это может быть болезненно. Или…» Он не договорил - Или это может быть единственным, что не будет болезненно, - закончил за него Уилл. Он поднял руку, как в ту ночь, но на этот раз не для того, чтобы коснуться щеки. Его пальцы замерли в сантиметре от груди Генри, там, где у человека было бы сердце. Он чувствовал холод, но тянущееся притяжение Генри посмотл на его руку, потом снова в глаза. Его тень казалась более плотной, почти осязаемой. -Ты просишь о большем, чем понимание.  - Я прошу о том, что идет после понимания, - прошептал Уилл. Его собственный голос звучал полный решимости,- Я хочу… я не знаю, как это назвать. В воздухе повисло напряжение. Оно висело между ними как туча, которая сгущалась. Генри медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял свою руку. Его пальцы, уже не совсем призрачные, обхватили запястье Уилла. Холод был сильный, но Уилл не дрожал. Он позволил тому холодному прикосновению, вести. Кончики пальцев Уилла коснулись того места, где должно было быть сердце. И встретил пульсацию. Медленную, как удар часов. Это был ритм Изнанки. И в этот миг Уилл понял, что хочет не просто близости. Он хочет причаститься к этой силе, к тьме, которая стала его единственным убежищем. Он встретился взглядом с Генри. В глазах читалось то же желание перехода на следующий, неизведанный уровень их союза -Больше не будет пути назад- предупредил Генри Уилл кивнул, не в силах вымолвить слово. Он был готов. Готов на все, что угодно, лишь бы не возвращаться в тот мир, где его жалели, но не видели, где его любили, но не знали настоящего.  Он был готов переступить последнюю черту. — Уилл сел на кровать, не отводя взгляд. Его ладони вспотели, от волнения. - Покажи мне, - прошептал Уилл- Настоящего себя.  Генри сделал шаг. Матрас под его коленом не прогибался. Казалось, он не имеет веса, но прикосновения были самыми, что ни на есть, настоящие. Он поднял руку и остановил ее в сантиметре от щеки Уилла. Уилл почувствовал как холод прожигает кожу до мурашек. -Ты уверен? Это… не будет похоже на то, что ты знаешь , - предупредил Генри.  - Я ничего не знаю, - выдохнул Уилл- кроме тебя. И он поддался вперед, прижавшись щекой к этой холодной, пульсирующей ладони. Было прохладно, но с тем касание было теплым.  Генри вздрогнул. Казалось, само прикосновение было для него шоком. Его пальцы сомкнулись на лице Уилла осторожно. Он притянул его ближе. Их поцелуй той ночью был контрастным, горячим. Уилл ощутил на своих губах не мягкость, а прохладу. Не было слюны, не было тепла. Был обмен.  Отчаянная человеческая тоска Уилла встречала пустоту Генри и растворялась в ней. Руки Генри скользнули под рубашку Уилла. Его прикосновения становились теплее, будто очеловечивались. Уилл вздрогнул, когда большой палец Генри нашел шрам от истязателя разума на шее. Боль вспыхнула снова, но не старая, а свежая, как будто рана вскрывалась заново, но чтобы очиститься. -Да… — прошептал Уилл, впиваясь пальцами в плечи Генри- Прошу, овладей мной. Крил медленно растягивал пуговицы на рубашке, и каждый оголенный участок кожи целовал. Уилл, напряженный от прохлады и возбуждения, делал большего. Жажда быть заполненным этой тьмой, чтобы она вытеснила все остальное. Уилл протянул руку к волосам Генри. Он гладил и принимал его. Таким какой есть, даже если он Векна. Даже если он причина его боли.  Генри издал звук будто не голосом, а всей своей сущностью. Это был низкочастотный стон, от которого задрожали стекла в окне. Его руки обхватили талию Уилла, и он притянул его ближе. Оказавшись полностью в его власти, Уилл впервые почувствовал дикий, животный страх. Он был в ловушке. В ловушке у существа, способного разорвать его на части одной мыслью. И этот страх, острый и настоящий, смешался с возбуждением, создавая гремучий, опьяняющий коктейль. Генри склонился над ним. -Ты боишься- прошептал он Уиллу, и это было не вопрос. - Да, - выдохнул Уилл, глядя ему прямо в горящие глаза,- Но я не хочу, чтобы ты останавливался.  Что-то в глазах Генри дрогнуло. Что-то человеческое, утонувшее когда-то. Он поднес губы к шее Уилла и поцеловал. Зубы слегка сомкнулись на коже, не прокусывая, но обещая. Уилл выгнулся, издав тихий стон. Боль и невероятное, запретное наслаждение сплелись в одно целое. Генри, казалось, изучал каждую реакцию. Его холодный рот, его язык, скользил по сос»ам Уилла, заставляя их болезненно затвердеть. Его пальцы, скользнувшие вниз по животу, были одновременно невесомыми и едва теплыми. Когда он обхватил его «лен Уилл дрогнул. Контраст был невыносимым, его собственная пылающая плоть в прохладных руках. - Перестань… исследовать, - прорычал Уилл, хватая его за запястье. Что-то в его отчаянном приказе сломало последний барьер дистанции. Генри навис над ним, и теперь в его движениях появилась жадность, нацеленная на объединение. Подготовка была странной и нечеловеческой. Холодные, скользкие щупальца, тонкие, как паутина, вышли из кончиков пальцев Генри, обвивая Уилла там, где это было нужно, вызывая волны удовольствия.  Когда Генри вошел в него, мир словно остановился, настолько было необъяснимо приятно.  Не было боли в привычном смысле. Был Взрыв ощущений, лишенные какого-либо сравнения. Холод, прожигающий изнутри, заполняющий каждую часть внутри и каждую трещину в его душе. Он обвил ногами спину Генри, чувствуя  подобие прохладной кожи. Его пальцы впились в спину, не желая отпускать или отстраняться.  Генри двигался. Его толчки были не быстрыми, а глубокими. Каждое движение выбивало из Уилла стон. В какой-то момент Генри наклонился и прижался лбом ко лбу Уилла. Их взгляды встретились. В глубине горящих глаз Генри Уилл увидел наслаждение и экс»аз. Его толчки стали резче, глубже. Орг»з», накрывший Уилла, не имел ничего общего с тем, что он знал, это было не так, как от обычной Маст»»»»ии . Когда он пришел в себя, то понял, что плачет. Бесшумно. Слезы текли по вискам и капали на подушку. Он лежал на боку, а Генри был сзади, все еще внутри него. Одна рука Генри лежала на его груди, ладонь, которая чувствовала  как бешено колотится сердцем. Холод от нее проникал внутрь. Они лежали так в полной тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Уилла. Мир за окном не существовало больше. Первым заговорил Уилл, голос был хриплым: -Я стану таким, как ты? Рука на его груди слегка сжалась. -Нет. Ты останешься собой. Но… ты больше не будешь один в этой тьме.  Это не было признанием в любви. Это было клятвой. Клятвой более прочной и мрачной, чем любая любовь. Уилл кивнул, прижимаясь. Холод больше не жег.