Песнь о Сияющей

             На далёком, скалистом острове, забытом даже тенями богов, жила смертная, чьё имя давно унёс ветер из людской памяти. Когда-то о ней вспоминали всякий раз, когда беда входила в дом.Она умела исцелять тело снадобьями и молитвами, а душу – песней. Люди радовались чуду, но не знали, что их молитвы остаются без ответа: ведь боги давно покинули эти земли, в наказание за грехи предков, чьи имена стёрлись из истории человечества, оставив лишь смутные легенды.       Но не древние легенды интересовали людей – они создавали новые, свои, рождая славу прямо из восхищения. Прозвали они целительницу чудотворную Матерью Душ и начали воспевать её имя на радость ветрам. И вскоре сам ветер понёс её славу по острову, вплетая её историю в шорох листвы и шум прибоя. Так, ещё при жизни она стала преданием.       Говорили, будто красотой могла она соперничать с златокудрой Афродитой, была мудра, словно воспитанница всевидящей Афины, сильна духом, как верная спутница Артемиды-охотницы, и быстра на помощь, как крылатый Гермес. Музыка её, рождённая из ветра, воды и света, уносила печали и возвращала заблудшим надежду – как маяк, что ведёт моряков сквозь бурю Посейдона.       Сама же девушка казалась тихими, спокойными волнами, цвет и свет которых отбивался в столь невероятных глазах синевой залитых, в центре которых словно островок безопасности и тепла, разлился цвет исцеляющей земли-матери.       Но даже самые ласковые и тихие волны однажды находят свою скалу, о которую разбиваются в пену.       В одну особенно тёмную ночь к их острову прибило женщину – и не одну: её живот был тяжёл от младенца, глаза полны слёз горя и безысходности, а душа металась от страха и несправедливости. Сторожительница острова, юная Целительница с морем в глазах, сердце которой знало истину, поняла: перед ней – беглянка от Зевса Олимпийского да гнева царицы Геры. Помочь – значит бросить вызов богине. Но Матерь Душ не могла отвернуться от страдалицы.       Рождение состоялось в ту же ночь, под крылом хранительницы. Первый громогласный крик ребёнка, раздавшийся в тишине ночи, как молния божественного отца, принёс столько радости, сколько и горя: крик дитя услыхала волоокая Гера – никто не ускользнёт от её взгляда. И в ту же ночь жизнь матери, не успевшей даже докормить своё дитя, оборвалась.       Светлоликая Целительница не вынесла горя – горькими слезами заливаясь от обиды на несправедливый мир, прижала младенца к груди, оплакивая его матушку. Прозрачные слёзы омыли его, даруя защиту вечную, которую не предвидел никто. Истинная была её сила: слёзы, чистые и искренние, как роса, исходящая из глубины души, наполнили жизнь ребёнка абсолютной защитой от болезней и душевных страданий.       Даже сердце ревнивой богини Геры, не выдержало, тронутая и униженная одновременно, не убила смертную за помощь противнице, а одарила её проклятием долголетия, чтобы та могла видеть уходящих в царство темноё Аида и не знать конца самой, да чтоб испытания и невзгоды постепенно испили чистоту её сердца досуха наказывая за слепое сострадание.              Шли дни, недели, месяцы, годы. Младенец исправно рос под присмотром светлоликой наставницы, которая день и ночь пыталась обучать его всему, чем сама владела: врачеванию, милосердию, искусству помощи, терпению. Но совсем другое было уготовано ему судьбою. Стал сын громовержца Зевса, великим воином, силой не уступавший самому Отцу богов, посвящая каждую свободную минуту тренировкам, да боям на далеких землях. А ту, что матушку ему заменила – наставницу жизни и опору свою, брал с собой, чтобы та на мир посмотрела и его, чуть что, в последний путь провела.       Дома же, в родных краях, наряду с светлыми легендами о Матери Душ родился шепот злой: мол как у такой солнцеликой девы мог родиться столь нелюдимый, своенравный, грубый и непреклонный юноша, что отталкивал людей и доверял, мягок был лишь к своей названой матери. Но не теряла Святая Целительница веры. Песнями о доброте она усмиряла гнев сына инокровного, находила ключик к каждой душе, и злые языки замолкали, стоило лишь арфе зазвучать в её нежных руках. Она верила: придёт день, когда сердце закалённого воина наполнится светом и обожанием, и он полюбит не только её.       И настал тот день. Душа юного полубога изменилась: что-то внутри неконтролируемо вспыхнуло светлым, теплым, всепоглощающим чувством – огромной, необузданной любовью. Он встретил девушку. Неожиданностью всплыло, что была она порицаема жителями: «Ни навыков полезных, ни красоты», - шептались они. Но для сына Матери Душ её глаза сияли ярче солнечного дня и звездной ночи, волосы переливались золотом колосьев пшеницы, что была редкостью на их скалистых просторах, от чего ещё ценнее, а голос звучал как материнская песня, согревающая сердце.       Тут же пожелал он жениться. Попросил одобрения и поддержки у наставницы жизни – важно его душе это было. И получив благословление и напутствие быть ласковым и беречь, не сдержал эмоций вечнохмурый сын Короля богов, и закружил вечно молодую деву в старой привычке. Счастливый смех снова окутал их скромный забытый всеми остров, проносясь ветром над морской гладью. Вскоре и отец девушки чарующей согласился, даруя право забрать её: своей сделать, заботиться и оберегать. Оставил жених обещания: наследника назовут в честь отца невесты, будет он таким же бесстрашным как отец и мудрым, как мать, а дочку он будет беречь как самое главное в его жизни сокровище, которое ни в одном сражении не добыть, и будь он проклят и Матерь Душ не мать ему с того самого дня, если позволит он супруге обожаемой слезы ронять от горя. Громкую свадьбу отгуляли, а более счастливой пары на всем земном шаре было не сыскать. Но недолгим было счастье, ни одно из обещаний выполнить не получилось.       В воинском деле полубог, что силой на Зевса всемогущего похож, преуспел, оставив за собой вечную славу и кровавый след на множестве далеких земель. Приплыли соратники, помощи просить, но не прошло и дня, как случилось горе: на остров, ранее неизвестный, напали враги. Три жарких дня и три долгие ночи шла ожесточённая битва – земля дрожала, а море отражало огонь сражения бушуя страшными штормами. На третью ночь юного полубога поразила шальная стрела обычного воина – выпущенная богиней-охотницей Артемидой меткой – не ему призназначалась судьбою, но вмешался бог Эол, властитель ветров, да проказник известный, направил прямиком в сердце, только недавно наполненное любовью. Наставница, стоявшая рядом, ощущала боль его души, но не могла его спасти. Она в отчаянии пела песню, чтобы успокоить ураган и шторм души его, чтобы свет её сердца охранял того, кто был ей родным не по крови, а за личным выбором, даже если сама судьба отвернулась.       Сердце молодое сделало последний удар и в этот момент остров замер: смех и радость, что некогда наполняли его, стихли, оставив лишь шепот волн и тихую, тускнеющую надежду. Прошли сутки, вторые, третьи – забывшуюся в горе Целительницу никто не смел беспокоить, решили они сами сына великого схоронить, не беспокоя нежное сломленное сердце, но никогда беда не приходит одна.       Только что ставшая супругой полубога возлюбленная не вынесла разлуки. Три дня и три ночи она безутешно умирала в своем горе. Ни снадобья, ни родной отец, ни вера в лучшее не могли спасти её. Жизнь её оборвалась вместе с последним ударом сердца её мужа, светлоголового, ей больше не было нужды существовать. Но никто не знал, что под сердцем она уже носила дитя, кровь которого соединяла божественное и человеческое. Горем убитая, без страха и сомнений, она поднялась на самую высокую скалу и шагнула в пропасть, обрекши себя и нерождённое дитя на смерть. Море поглотило её, сделав частью себя – не остались безучастными морские нимфы. Слушать счастливый смех той, что умерла в горе было одним из излюбленных занятий, они не могли позволить, чтобы её история канула в тишину. Так родилась богиня Селантида — Морская покровительница тех, кто в горе. Она оберегает младенцев и матерей, защищает тех, кто тонет не в воде, а в скорби, и иногда помогает морякам достигать берегов, где их ждут родные, чтобы никто больше не повторил её судьбу.              Узнав о смерти новообретенной любимой дочери, взвыла Светлоликая Целительница не в силах исцелить собственную душу. В отчаянии воззвала она ко всем богам, чьи имена знала, умоляя о невозможном – обменять свою жизнь на жизнь сына. Сначала её молитвы были тихи, как осенний дождь, но вскоре голос стал песнью – ноты боли, что вырвались из её уст, достигли самых верхних небес. Казалось, пела не женщина – сама скорбь обрела голос, обнажив всю глубину её безутешного сердца и отчаянную мольбу о спасении сына.Аполлон, сребролукий бог света, услышал её и не смог остаться на Олимпе безучастным. Спустился он к смертной, и, увидев ту, чьё сердце всё ещё сияло, несмотря на страдание, узнал в ней то, что давно потерял – чистую, бескорыстную душу. Он долго слушал её пение. И чем дольше слушал, тем сильнее билось его собственное сердце – то ли от сострадания, то ли от восхищения: столько чистоты, столько света, искренности и жертвенности жило в смертной женщине, чьи молитвы годами не были услышаны. Узнав историю её жизни, невольно в душе взыграл отзвук своей родной матушки – Лето, которая так же бежала на неизвестный остров от гнева Геры и разродилась ими с Артемидой в полном одиночестве. Наполнилась душа молодого бога уважением и благодарностью к смертной. Тогда он протянул ей руку и сказал:       – Пойдём со мной. Твой голос не должен принадлежать только земле.       Так поднялась Целительница на Олимп – не как богиня, а как смертная, отмеченная проклятием бессмертия, даром, обращённым в бремя. Но и там, среди бессмертных, её песнь не угасла.       Поселил Солнеликий бог девушку подле себя, помог успокоить страдающую душу, насколько это было возможно, усилил голос чарующий своим светом, научил пользоваться силой песни как лекарством, превращать свет души в исцеляющее пламя, но лишь себя изцелить у неё не выходило. Когда она заводила песнь на небесах, даже Музы умолкали. Аполлон, гордый и взволнованный, рассказал об этом своему отцу. И сам Зевс, владыка грома, пожелал услышать ту, чьё пение исцеляет боль.       В ту же минуту предстала Мать Душ перед ним без страха, в простом платье, струящемся, как морская пена под солнцем – первый подарок Аполлона. Она не преклонила колени – лишь тихо вдохнула и запела.       И замолк Олимп на долгое, бесконечное мгновенье. Гром стих, ветер смолк, даже молнии притушили свой свет. Её голос звучал не как музыка, а как дыхание Вселенной – чистый и глубокий, наполненный любовью и болью.       Зевс слушал, не шелохнувшись. Когда же последняя нота затихла, он поднялся и сказал:       – Ты хранила свет моего сына, когда мир отворачивался от него. Ты спасла то, что не спасли боги. За это я дарую тебе силу, что не знает преград, потому вплетаю я в твою песнь мощь небес – чтобы сам шторм замирал, слушая тебя. Пусть твой голос станет дорогой, по которой души возвращаются к свету.       Он коснулся её уст, вплетая в песнь отклик своей мощи и воли – гром и сияние небес.       С того дня голос Обычной смертной, но с такой особенной судьбой стал не просто мелодией, но стихией. В нём звучал свет Аполлона и власть Зевса, нежность смертной и вечность бессмертной. Когда она пела, море замирало, ветер склонялся, а души, потерянные во мраке, находили путь домой. Стоило вложить в песню желание и даже горы расступались, а звёзды меняли свой ход, внимая её воле. Но она не искала власти: сила её была тиха, как дыхание утреннего света.И потому, даже обладая могуществом, равным божественному, она никогда не пользовалась им ради себя – лишь чтобы исцелить, защитить, или вернуть утраченное. Так снискала она уважение богов и любовь смертных ещё прежде, чем стала бессмертной.       Хотел Аполлон, в один особенно хороший день, сделать её провидицей, хранительницей гармонии. Но та пала к его ногам, умоляя:       – Молю! Отправь меня к сыну, о Златокудрый! Хочу увидеть его, спасти от забвения. Не оставила я ему даже монеты для переправы, томится он у реки Стикс без покоя, и душа его, ещё юная, может рассеяться, как дым над водой. Не выдержит сердце моё такого исхода.       Аполлон, тронутый её горем и чистотой, сотворил для неё особый инструмент – арфу, созданную из самой её сущности: струны сплетены из света её души, её дыхания и нот её голоса. Корпус арфы был украшен драгоценными жемчужинами, что отражали её свет, переливаясь всеми оттенками моря и рассвета. Каждый звук оживлял память о ней, её любви и страдании, а музыка несла исцеление, силу и надежду смертным. Теперь, касаясь струн, она могла продолжать помогать миру даже на границе между смертным и божественным, находясь на Олимпе подле Златовласого Бога Солнца и её свет стал бессмертным.       В тот же день, Аполлон, тронутый её мольбой, не мог оставить просьбу без действия. Среброликий солнечный бог спустился в Подземное Царство, где властвовал Аид, и начал искать сына Целительницы. Но как только он пришёл к берегам Стикса, понял ужасную правду: мальчик уже пересёк реку, но не к жизни, а скитался в темноте, заблудший между мирами, потерянный для всех живых. Тьма охватывала его душу, и каждый шаг отдавался эхом пустоты. Сердце Аполлона сжалось от боли за подругу. Он видел, как невинная душа страдает, и понял, что без согласия Аида вернуть его нельзя. Вернулся тот к Целительнице, поведал всю правду, добавляя:       – Ты знаешь – сказал он тихо, – ни один смертный не может перейти Стикс по своей воле. Даже я не властен вернуть жизнь без согласия Аида.       Но Мать Душ была непреклонна в своем желании. Не знало сердце Солнечного Бога с того момента покоя. И вскоре сдался Среблолукий Аполлон, не выдержав страданий последовательницы, отправился с Гермесом в Подземное царство, где царила вечная тишина, Аида уговаривать. Тогда, собрав всю мощь и сострадание своего света, он обратился к владыке подземного мира.       – Позволь ей увидеть сына, – молвил он, – не как бог, но как друг, что знает цену утраты.       Отказал Аид с порога сыновьям Зевса, но Персефона, Повелительница теней и душ, подстрекаемая Гермесом Быстроногим, вступилась за просьбу Бога искусств, и не смог Аид устоять перед супругой обожаемой, уготовил Аид суровый, но справедливый ответ:       – Пусть придёт она в моё царство, но не как тень, а как живая. Плоть её будет страдать от тьмы, не созданной для смертных. Если сможет пройти Стикс, не пролив ни слезы, – получит то, что ищет. Но если хоть одна капля коснётся моих вод – останется здесь навеки, между жизнью и смертью пленницей.       Передал Аполлон условия, за подругу новую боясь, да переживая, но та, полная тревоги и решимости, не колеблясь согласилась. В ту же ночь подарила Муза новорожденная Аполлону, что так много для неё сделал, ракушку с родного острова, где когдато заключилась песнь её души и смех ещё совсем малого ребёнка.       Аполлон, принял подарок, напитав своим божественным светом – с тех пор каждый, кто желаем услышать смех родной, да голос знакомый должен лишь приложиться ухом к ракушке морской.        Тревожась, окутал её светом, дабы тьма Подземелья не смогла коснуться её, и вместе с Гермесом повёл к самому берегу Стикса – ибо Гермес, вестник дорог и проводник душ, не мог остаться в стороне, да и не мог он такое развлечение пропустить.       Тьма была густой, как ночь без звёзд. Молчание давило тяжелее камня.       Монстры тянулись к ней, желая разорвать кожу и добраться до души, вода пыталась утянуть вниз – не будь у неё света божественного, дарованного Солнцем во плоти, она давно бы сгорела кислотой Стикса. Но она не дрогнула. В каждой тени видела свет глаз родных, в каждом шорохе –дыхание сына. И когда отчаяние почти овладело, она начинала петь – тихо, почти шепотом, но сила её голоса разгоняла мрак, дно уступало, а чудовища растворялись, словно их и не было.       И когда перед ней открылся берег, она увидела его – юного, прекрасного, стоящего посреди тумана. Он не сразу понял, что перед ним мать: её тело сияло мягким светом, а глаза отражали море и небо одновременно изнутри подсвечиваясь.       – Мама?... — его голос дрогнул, будто в нём звучали и боль, и надежда.       Она кивнула, улыбнулась впервые за многие годы, и слёзы блеснули в её глазах – не от скорби, а от счастья.       – Да, душа моя, мой родной мальчик…       Слёзы дрогнули на ресницах, но не упали – она помнила условие и не могла позволить себе потерять этот шанс пока не окажется на твердой земле. Она должна была пожертвовать своими эмоциями сейчас ради спасения души того, что целой жизнью для неё стал. Одна секунда, последний шаг. Громко засмеялась колокольчиками серебряными девушка, ведь сын, таким привычным и родным движением, подхватил вечно юную, но сильную девушку, что мать ему заменила и закружил в их собственном ритуале. Слился их смех в счастье общее, а свет внутри девы прекрасной засветил с новой силой – больше это не просто подарок Аполлона, теперь это её собственный свет, внутренней чистотой и мощью подпитанный.       В ту же секунду река Стикс вспыхнула серебром, словно признав её волю сильнее смерти, отчаяния и страданий. Аид, наблюдая издалека, поднялся со своего трона, и его голос разнёсся по всему Подземному царству, каждый услышал роковые слова:       – Ни одна смертная не проходила мою реку живой. Но ты не нарушила ни слова. Твоя душа чиста, воля крепка, как камень, а сердце – неподвластно ни мне, ни судьбе.       Возрадовались Мать Душ и сын её. Но Аид, умилённый чистотой их связи и всё ещё восхищённый непреклонной волей девушки, добавил:       – Я не могу вернуть его к жизни смертного, – сказал он, – но его душу я пропускаю дальше. Через недолгое время она обретёт путь, который ведёт к свету, к земле живых, но не к прежней судьбе, иную найдёт, счастливую.       Мать Душ взглянула на сына – светлоголового, юного, со шрамами прошлой жизни, того, кого пережитое закалило, но оставило дитём в душе. Он стоял перед ней, и казалось, что момент можно растянуть на бесконечность. Целительница не смогла сдержаться: боль прощания с её собственным, пусть и не родным по крови сыном, была невыносима. Слёзы градом стекали по щекам, но сердце её переполняли благодарность и тепло. Испытание было пройденно, теперь она может оплакать расставание, как то ощущается душой.       – Я… я всегда буду рядом с тобой, — тихо сказала она, касаясь его лица. – В каждом твоём шаге, в каждом твоём вздохе. Даже если меня нет рядом, я буду светом в твоей душе, куда бы ты не оправился.       Душа полубога всё ещё не вышла из мрака долгого забвения, разум путался, но буря эмоций – любви к матери, благодарности, тоски – готова была вырваться наружу, как извержение вулкана. Он лишь прижал к себе нежную руку матери, чувствуя её тепло и поддержку, запоминая, наслаждаясь последними мгновениями. Муза Света обвела его взглядом, стараясь запомнить каждый контур, каждый штрих его лица, ведь теперь их пути разойдутся.       – Живи, – шепнула она. – Живи так, чтобы твоя душа была свободна, а сердце никогда не знало горя, которое мы пережили.       Он кивнул, и лёгкий ветер, словно дыхание её души, коснулся их обоих, проникая в самые глубины подземного царства. Мать Душ сделала шаг назад, и мир вокруг неё стал мягче, светлее. Она поняла, что пора отпустить, доверяя сыну его собственный путь. Он поднял глаза на неё – благодарные, нежные, полные любви, которую нельзя передать словами.       – Прощай, – сказала она, и это было не просто слово, а обещание вечной связи.       Сын шагнул навстречу своему пути к свету, а она осталась стоять на берегу Стикса, чувствуя, как его душа медленно исчезает в лучах будущего, унося с собой частицу её света. И в этом прощании была не только боль утраты, но и тихая радость – радость, что их связь навсегда останется непобедимой.       Провожая взглядом своего ребёнка, Целительница обернулась. Аполлон, ослеплённый сиянием её духа, подошёл и сказал:       – Твой свет сильнее тьмы самого царства Аида. Нарекаю тебя той, что соединяет миры: не тенью и не смертной, но вечной, как сама любовь, одолевшая смерть и пройденная сквозь страдания и время.       Афина, что совой белоголовой наблюдала за всем, предстала пред другими и склонила голову:       – Мудрость без света души – лишь ум, не ведающий истины. Её сердце – урок для богов и людей.       И тогда четверо – Аид, Аполлон, Афина и Гермес, стоящий рядом, острым слухом ловя каждое слово, чтобы разнести весть по мирам божественным и землям человеческим – одновременно коснулись её лба, каждый даровал частицу божественного.       Аид даровал глубину, не мрак, а покой – чтобы она знала тайну конца, не страшась его, а помогая другим находить утешение перед необратимой судьбой. Отныне её кровь стала как чистая вода, хранящая память и очищающая от всех бед и невзгод, пережитых во время смертной жизни.       Аполлон вложил в её сердце солнечный луч, превратив его в иной, внутренний свет – источник силы и тепла, живущие в её голосе и касаниях. Этот свет позволял её голосу лечить разбитые сердца, воссоединять разорванные души, а прикосновением даровать надежду, соединяя миры живых и мёртвых. Любое её слово, даже само дыхание теперь несло свет божественный, делая её проводником гармонии и исцеления.       Афина возложила на неё мудрость тишины, чтобы видеть страдания, скрытые во мраке, и различать места, где скрыта возможность исцеления, освещённая еле заметным светом надежды., и её взгляд стал подобен утреннему небу – ясному и глубокому, лишённому земной привязки, но обретшему новую божественную грань.       Гермес, Вестник богов, улыбнулся и коснулся её сердца пером – лёгким, как путь послания и дыхание ветра.       – Пусть твой путь всегда ведёт между мирами, к тем, кого ты любишь, – сказал он, – и пусть другие находят дорогу, следуя за твоим светом.       В тот миг сердце её наполнилось движением – вечным ритмом перехода, что соединяет живых и мёртвых, богов и смертных, море и небо. Так обрела она дар быть проводницей: нести утешение, исцелять боль и хранить гармонию между мирами.       Так она вернулась на землю – но уже иной, и стояла она в сиянии четырёх стихий – воды, ветра, света и пути. Море расступилось перед ней, а волны воспевали её имя. Она действительно вернулась – не как тень, не как память, но как истинная богиня, что соединяет то, что обычно разделено – мир живых и мир мёртвых, боль и утешение, страх и надежду. Она ходит среди людей и богов, исцеляя сердца, направляя потерянные души, оберегая матерей и их детей, помогая тем, кто умирает внутри не видя выхода, и наставляет путников, чтобы каждый мог найти свой путь к свету.       

Так и появилась Богиня Душ, Проводница Илианэ,

Морская Матерь и Хранительница Грани Миров.

Люди звали её Дианэль Сияющая,

а поэты – Проводница Илианэ Светом Благословленная

ибо она прошла путь от смертной до бессмертной, не потеряв ни сердца, ни слёз.

            Душа полубога же обрела покой, а через десятилетия, что для бессмертных были лишь каплей в море, сын Короля Богов вновь пришёл в мир смертных. Он родился заново, простой и человеческий, чтобы прожить жизнь, наполненную счастьем и светом той, кто любила его с самого рождения – чистой, невинной материнской любовью. С тех пор говорят: в каждом юном мореплавателе, что с надеждой смотрит на горизонт, живёт частичка его духа, ищущая свет, что придёт за ним в саму Преисподнюю. И всякий раз, когда ветер тронет морскую гладь, шёпот матери зовёт его по имени – Дарион.

The end.