in the darkness of the night silence

******* Война в Южной Корее началась внезапно, взрывом, будто в мирных пушистых слоях небосвода вдруг грянул гром. Сначала пропала связь, затем — поезда, а вскоре — уверенность, что утро вообще наступит. Ёнджун уехал не потому, что хотел жить, а потому, что не хотел умирать. Бомгю — потому что рядом никого не осталось, и он обязан был зацепиться за единственного близкого человека. Оба они лишились своих семей и чудом выжили в пожаре, так резко поглотившем их дома и ряд соседних. Они были соседями и друзьями с детства, со временем их пути стали расходиться, но судьба вновь свела их в самый страшный и тяжёлый период. Они не выбирали маршрут. Соглашались на любой штамп, любой рейс, любое «временно», цеплялись за каждую возможность, когда их оставалось ничтожно мало. Так они оказались в Аль-Китмане — стране, где воздух резал сухостью, улицы были строгими и чистыми, а страх существовал наравне с законами природы, не позволяя дышать полной грудью. Им дали жильё, пожалуй, самое неудачное для двоих парней-иностранцев — одну комнату, пустую, серую, совсем крохотную, с двумя матрасами на полу, низким столиком с прилагающимися ненадёжными стульями и хлипким, но приличных размеров комодом. Обещали, что это временно. Сказали — не выходить без необходимости, и строго напомнили о местных традициях, которые всякому стоило соблюдать, иначе исход мог бы оказаться, мягко говоря, плачевным. Они кивали чуть ли не на каждое слово, будто фиксируя его в голове как самую важную информацию на свете. «Мы давние друзья, почти братья» — отвечал Ёнджун на допросе, прежде чем парней окончательно заселили. Бомгю обошёлся без этой процедуры, может — потому, что он был младше, может — потому, что показаний Ёнджуна хватило. Первые недели они почти не говорили между собой. Не из-за того, что было нечего сказать — напротив, слов было больше, чем могло уместиться внутри. О доме. О тех, кто остался. О том, что если бы они выехали на день раньше или позже, всё было бы по-другому. Всё это лежало между ними тяжёлым грузом, который нельзя было сдвинуть. Каждую ночь они запирали дверь на ключ, теснее сдвигали матрасы и спали спиной друг к другу, порой боясь лишний раз дышать. Иногда Бомгю просыпался от того, что Ёнджун резко садился, будто тонул во сне. Иногда Джун слышал, как Бомгю тихо плачет, уткнувшись лицом в уголок подушки. Но они никогда не обсуждали это. Постепенно тишина стала привычной, а после — необходимой. Любовь не появилась. Она без разрешения просочилась в их жизни. Сначала — как привычка делить чай по утрам. Потом — как медленно приходящее понимание того, что если ночью станет страшно, можно просто обратиться друг к другу. Потом — как слишком болезненно-нежный взгляд, продлившийся дольше, чем обычно и оставшийся без каких-либо комментариев. Они не касались друг друга намеренно, но однажды Бомгю потянулся за кружкой, задев пальцы Ёнджуна. Они замерли, не от прикосновения, от осознания. Ёнджун убрал руку первым. Гю ничего не сказал. С того дня они стали осторожнее, но одновременно с тем — ближе. — Я не смогу без тебя, — сказал Бомгю однажды ночью, шёпотом, искренне — Тебе не нужно об этом думать, — ещё тише ответил Ёнджун, будто боясь затронуть что-то хрупкое, существовавшее в этом человеке, разделяющее с ним одну жизнь напополам Ён развернулся, аккуратно приобнял Бомгю со спины, в душе надеясь таким образом поделиться с ним теплом и спокойствием, дать частичку себя, не того, что порой переживает из-за мелочей, а того, в ком сохранилась надежда на лучшее ******* В Китмане доносы были самым обычным делом. Люди исчезали. И парни, и девушки. Все, кто осознанно или нет проявлял признаки «несоответствия нормам местного общества». Их жестоко наказывали, чаще всего — смертной казнью. Здесь это считалось нормальным. Иногда они пропадали тихо, иногда — показательно. Однажды Ёнджун увидел, как на соседней улице увели мужчину — за «аморальное поведение». Никто даже не спросил, что именно он сделал. Это и не имело никакого значения. В ту ночь Ён не спал. Он смотрел в потолок, почти не моргая, думая лишь о том, как Бомгю смеётся слишком открыто. Как смотрит слишком пристально. Как, один раз, в ночном автобусе для беженцев, забывшись, положил голову ему на плечо — всего на секунду, но этого хватило. Тогда он всё окончательно понял. Он осознал это, когда «поздно» ещё не наступило. Бомгю всё ещё верил, что если быть очень осторожными, если не называть вещи вслух, если прятать чувства глубже — можно выжить. Но Ёнджун знал — в этой стране не выживают те, у кого есть, что прятать. И он начал отдаляться. Не резко — постепенно. Стал позже возвращаться, меньше смотреть, кратче отвечать. Бомгю не потребовалось много времени, чтобы заметить это. Он всегда замечал малейшие изменения сразу. — Ты стал другим, — сказал он однажды вечером, стоя на расстоянии от Джуна, с кофтой в руках. Перед началом разговора он раздумывал, надевать ли её или сложить и убрать в ящик — Я просто устал сегодня, — как нельзя спокойно ответил Ёнджун — Не делай вид, что не понимаешь, о чём я. Ты уже неделю меня избегаешь, — голос Бомгю дрогнул На какие-то секунды в комнате, слабо освещаемой жёлтой лампочкой, воцарилось неуютное молчание. — Ёнджун... Ён выдохнул. Он репетировал этот разговор десятки, нет, сотни раз. Ни один из вариантов не был безболезненным для кого-то из них. — Я понял, что ошибся, — сказал он наконец — Ошибся в чём? — В нас, — он произнёс это быстро и резко, почти перебивая Взгляд Бомгю изменился в ту же секунду, он стал потерянным, неживым, почти стеклянным. Словно он пытался найти трещину и через неё просочиться обратно, перемотать назад, пусть даже на несколько минут, не начинать этот диалог, никогда больше. — Это было... временно. Мы перепутали страх и близость... Я перепутал. И... я больше ничего не чувствую Слова легли слишком ровно. Холодно. Как нож. — Ты врёшь, — тихо выдавил из себя Бомгю, до ужаса крепко сжав кофту Ёнджун поднял на него сосредоточенный взгляд и сделал самое жестокое, что только мог — Если бы это было чем-то важным. Я не смог бы сказать об этом так легко Он увидел, как что-то ломается в хрупком человеке напротив. Больно, совсем тихо, к несчастью, навсегда. Бомгю сглотнул ком в горле и кивнул несколько раз. Взгляд его стал совсем пустым и холодным, окончательно стеклянным, затуманенным от подступающих, но не имеющих права вырваться, слёз, а ещё — он больше не был обращён к Ёнджуну. — Понятно, — лишь ответил он После этого Бомгю стал другим. Вёл себя тише, аккуратнее, постоянно молчал. Он перестал пытаться установить зрительный контакт. Перестал говорить ночью. Перестал даже улыбаться. Отодвинул свой матрас так далеко, как только мог. Через несколько месяцев он подал заявку на переезд внутри страны — куда угодно, где примут. Когда пришло одобрение, он быстро, но спокойно собрал вещи. Ни одна мышца на лице не дрогнула, а уходя, он даже не обернулся, просто закрыл за собой дверь — бережно, без злости, так, как никто другой не мог. Ёнджун остался один в комнате. Ноги дрожали, ему сильнее всего на свете хотелось побежать следом, обнять его, вернуть его. Первое, что Джун сделал — безудержно разрыдался. Он держал в себе слёзы всё это время, не позволяя ни одной пролиться, ведь знал, что дав себе возможность проявить слабость один раз, в дальнейшем будет только сложнее себя контролировать. Он всё время болезненно кашлял, не мог ни дышать по-человечески, ни остановить непрекращающийся поток слёз. Он шатался вперёд и назад, сидя на холодном полу. Он готов был рвать на себе волосы или разодрать собственное горло до крови. Остался последний шаг — отпустить его, дождаться момента, когда его нога перешагнёт границу двора. Только тогда всё встанет на свои места. Бомгю больше не появится здесь, никогда, точно. ******* Ёнджун прожил долгую жизнь. Не несчастную — просто пустую, такую, какой и должен жить разбитый человек. Он видел войны, заставал и мирные времена, видел смену режимов, новые законы, новых людей. Он старел. Иногда ему снился Бомгю — таким, каким он был в то время, когда оба жили в крохотном жилье, только приехавшие в эту страну. Ёнджун съехал оттуда спустя год и поселился на окраине одного из восточных городов — более тихого, более туманного. Он никогда не писал ему. Никогда не искал. Не смел искать. Потому что знал — если Бомгю узнает правду, он может захотеть вернуться, а это было бы смертельно для них обоих. Иногда, уже совсем пожилым, Ён думал: — Если бы я сорвался и признался — он бы остался И каждый раз он приходил к одному и тому же выводу: — .... Значит, я всё сделал правильно Любовь не умерла. Она просто осталась взаперти, внутри одного человека, сделавшего выбор за другого, подарившего ему возможность прожить счастливую, или хотя бы, неплохую жизнь. И в стране, где за правду убивали, это был единственный возможный способ любить.