Без чувства насыщения

Голод был не в желудке. Он был в костях. В памяти мышц. Он жил где-то между сердцем и горлом, тупой, ноющей пустотой, которая отзывалась на запах дождя, на звук шагов в подъезде, на слишком громкий смех. Особенно на смех Ильи. Илья был его живой совестью. Его спаситель, его якорь, его самое болезненное напоминание о том, кем он был до. До того подвала. До той миски с дымящимся, сладковатым мясом, которое должно было стать его последней трапезой, а стало проклятием. Он помнил, как тело, измученное голодом и страхом, с жадностью приняло эту пищу, пока разум кричал. И этот крик, казалось, так и застрял у него внутри. Спасение не принесло облегчения. Оно принесло тишину. Такую громкую, что ее приходилось глушить алкоголем. А потом пришел Голод. Не тот, что утоляется бутербродом. А тот, что смотрел на сочный стейк с тоской и брезгливостью, будто на кусок поролона. Тело отвергало обычную еду, требуя ту, единственную, что дало ему шанс выжить. Врачи Эпсилона лишразводили руками, говоря, что это пройдёт. Но оно не проходило. Оно росло, как опухоль, отравляя каждый день. Илья видел. Конечно, видел. Его взгляд, полный старой вины и неизменной заботы, был одновременно бальзамом и раскаленным железом. —Невер, давай поговорим. Ты таешь на глазах. —Просто устал, Илюш. Работа. Он называл его Илюш. Только в те моменты, когда пытался успокоить. И от этого ласкового слова на языке выступал тот самый, медный привкус. Невер отворачивался, сжимая челюсти, чтобы не застонать. В голове, ясно и ужасающе, проносилась мысль: "Заткнись. Уйди. Или я вцеплюсь тебе в горло и наконец-таки насыщусь". Потом волна стыда, холодного и липкого. Он запирался в ванной и часами стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя это чудовище. Сегодня было невыносимо. Мир казался выцветшим, звуки — приглушенными, будто он находился под толстым слоем стекла. Единственное, что было ярким и громким, — это пульсация Голода. Он лежал на диване в гостиной, уставившись в потолок, и думал, как же тяжело, оказывается, просто быть. Дышать. Чувствовать. Стук в дверь прозвучал как удар по натянутой струне. —Невер! Открывай, это я! С подарком! Голос Ильи, живой, теплый, пробился сквозь стекло его апатии. И от этого тепла что-то в Невере треснуло. Не ярость. Отчаяние. Безумная, детская мысль: Он пришел. Он всегда приходит. Может быть, он... он сможет это остановить? Вытащит, как тогда из подвала? Невер поднялся. Ноги ватные. Он открыл дверь. Илья стоял на пороге, весь в снежинках, которые таяли на его волнистых волосах. В руках — контейнер и бутылка чего-то. —Господи, тут такой буран начинается! Ты как... — Он замолчал, всмотревшись в лицо друга. Улыбка сползла с его губ, сменилась шоком и болью. — Боже правый, Невер... Ты на себя не похож. Илья переступил порог, бросил контейнер на тумбу и потянулся, чтобы приобнять, ощупать лоб, как делал это раньше, когда Невер болел. Этот жест, эта привычная забота, стали последней каплей. Невер отшатнулся, как от удара. —Не подходи. —Что? Невер, да что с тобой?! —Я сказал, не подходи! — Его голос сорвался на крик, в котором слышались и страх, и предостережение. — Уходи, Илья. Пожалуйста. Прямо сейчас. Уходи и не возвращайся. Но Илья не уходил. Он делал шаг вперед, его лицо исказилось решимостью. —Нет. Я уже один раз чуть не потерял тебя там. Я не уйду, пока ты не скажешь, что происходит! И тогда та струна — та самая, что держала в нем человеческое, — лопнула с тихим, жутким щелчком в сознании. Голод, терпеливо ждавший своего часа, хлынул наружу, затопив все: разум, страх, стыд. Мир сузился до пульсирующей точки на шее Ильи. Звук крови в его ушах стал громче любого крика. Движения Невера были не его собственными. Это двигалось что-то древнее, живущее в его спазмах желудка и памяти клеток. Бросок, захват, удушающий прием — отточенный годами, но теперь служащий другой цели. Борьба была короткой. Илья, ошеломленный не скоростью, а лицом Невера — тем, что он увидел в его глазах, — на мгновение дрогнул. Этого хватило. Спина Ильи с глухим стуком ударилась о поверхность массивного дубового стола — того самого, за которым они пили чай, спорили о дурацких фильмах, смеялись. — Невер... — выдохнул Илья, и в этом звуке было не столько ужаса, сколько страшного, леденящего понимания. Он смотрел в глаза другу и видел, что того там больше нет. Осталась только пустота и Голод. — Невер... что с тобой?... Эти слова долетели до Невера как сквозь толщу воды. Он видел слезы на ресницах Ильи. Видел, как дрогнула его нижняя губа. И в этот миг, на доли секунды, в пустоте вспыхнула искра — ослепительная, мучительная вспышка любви и осознания всего ужаса. Он понял, что делает. Понял, кого. И от этой искры Голод взревел с новой силой, затмив ее болью, в тысячу раз более острой. Больше нельзя было терпеть. Надо было закончить. Заткнуть эту боль хоть и не навсегда. — Прости, — хрипло прошептал Невер, и в этом слове была вся его сломанная душа. — Прости, Илюш. Я не могу... Я больше не могу. Он схватился за нож. Невер закрыл глаза в тот миг, когда лезвие коснулось кожи. Он не хотел видеть. Но другие чувства обрушились на него с чудовищной силой: тепло, запах, вкус соленого на губах (слезы? чьи?). Он действовал автоматически, ведомый каким-то извращенным знанием, заложенным в него в том подвале. Это не было яростью или жестокостью. Это было ужасающе механично. Как будто он разбирал на части самое дорогое, что у него было, потому что иначе это дорогое съело бы его изнутри. Когда он впервые поднес ко рту кусочек, его трясло так, что зубы стучали о вилку. Плакал ли он? Возможно. Слезы смешивались с едой. Первый глоток вызвал спазм — тело ликовало, душа выла. Это было насыщение и распятие одновременно. Каждый кусочек был воспоминанием: Вот они впервые встретились, а после стали настоящими друзьями, даже чуточку больше. Он ел. Ел, чтобы заполнить пустоту. Ел, чтобы убить голод, который пожирал его душу. Ел любовь, дружбу, спасение. И с каждым кусочком внутри него умирало что-то человеческое, тухла та последняя искра. К концу трапезы дрожь прошла. Наступила странная, мертвящая ясность. Сытость. Спокойствие. Ужасающий, абсолютный покой. Но на столе осталось еще кое-что. То, что не принято есть. Его взгляд скользит к длинным, петляющим кишкам. Он проводит по их прохладной, скользкой поверхности тыльной стороной ладони. — Прости, Ильюша, — всхлипывает мужчина, беря в руки длинную, скользкую и ещё тёплую кишку. Он медленно и аккуратно прижимает её в щеке, прикрывая глаза. Было больно от осознания того, что его друга больше нет, но он стал маленькой частичкой в организме Невера. — Я люблю тебя, Илья. Он поднял взгляд на стол. Пустота в его глазах теперь была законченной. Он методично, почти нежно, убрал со лба Ильи прядь волос, которая упала туда во время борьбы. — Спасибо, — тихо сказал он уже никому. — Ты спас меня во второй раз. Тело его больше не бунтовало. Разум был чист и холоден. Он встал, чтобы убрать за собой. Чтобы вымыть руки и лицо. Чтобы жить дальше. Голод, наконец, стих. Но Невер знал — он оставил после себя нечто гораздо более страшное. Не зверя. А пустоту в форме человека, которая теперь знала единственный способ не чувствовать боли. И где-то в глубине этой пустоты, под толстым слоем ледяного спокойствия, навсегда запертый, кричал тот парень, который любил своего друга Илюшу. Но его уже никто не слышал. Но вдруг это не конец? Что, если это опять повторится, и Илья снова станет мимолётным утишением для Невера?