Нᴇᴨᴩᴀʙиᴧьнᴀя Сиᴦᴀᴩᴇᴛᴀ

Вечер выдался долгим и нервным. Какаши провел пальцами по переносице, пытаясь разогнать начинающуюся головную боль. Рука привычно потянулась к верхнему карману куртки и встретила только пустоту. Он поморщился, швырнув порванную пачку в сторону мусорного ведра. Не попал. Идеальное завершение дня. Обито возился на кухне, грохоча посудой. Доносилось его недовольное бормотание. Какаши подошел к проему и молча прислонился к косяку. — Обито. — Чего? — тот обернулся, держа в руке замызганную губку. Лицо его было недовольным. —Сигареты есть? Обито прищурился, оценивающе глянув на него. Потом вытер руки о темные спортивные штаны и полез в карман. — Одну, блять, нашел, — проворчал он, доставая мятую красную пачку. — Вторую. — Он вытряхнул на ладонь две сигареты. Одну тут же сунул обратно в пачку. Вторую, которая легла как-то боком, фильтром вниз, зажал в зубах. — Бери, что есть. И он протянул Какаши ту, что в пачке. Ту, что «нормальную». Какаши взял, закурил от предложенной зажигалки. Первая затяжка принесла неожиданный сладковато-ванильный привкус. Он поморщился. — У тебя даже сигареты, как дешевый ром, сладкие. — А тебе всегда не нравится, — огрызнулся Обито, затягиваясь своей сигаретой с каким-то особенно внимательным видом. — Не нравится — не кури. Или подними бычок, который ты вчера выкинул, и закури его. Вот тогда оценишь разницу. Какаши молча докурил, чувствуя, как непривычная сладость оседает на языке. Он наблюдал, как Обито курит свою сигарету не торопясь, почти бережно — чего за ним обычно не водилось. Почему ту, вторую, он не отдал? Просто из жадности? — Почему ту не дал? — спросил Какаши на выдохе, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Потому что она моя, — коротко и несколько вызывающе бросил Обито, избегая взгляда. — Всё. Не выёбывайся. Он резко притушил недокуренную, на взгляд Какаши, сигарету о подоконник и швырнул бычок в пустую банку из-под кофе. — И вообще, хватит сосать эту гадость. Пойдем чай делать. А то лицо у тебя, как после похорон. Он грубо толкнул Какаши плечом по направлению к кухне, но толчок был беззлобным, почти ритуальным. Какаши позволил себя развернуть, в последний раз глянув на банку, где лежал тот странный, «неправильный» бычок. Загадка. Маленькая, глупая, обросшая матом и недомолвками. Как и всё, что касалось Обито. — Ладно, — тихо согласился Какаши, следуя за ним. Сладковатый привкус во рту уже смешался с горечью. Сигаретная интрига не давала Какаши покоя весь следующий день. Он наблюдал за Обито краем глаза — как тот нервно щупает карман с пачкой, будто проверяя, на месте ли та самая, «неправильная» сигарета. Это было глупо. Иррационально. И совершенно не вязалось с образом Обито, который рубил правду-матку, не признавая никаких суеверий. Вечером они снова оказались на балконе. Обито, как обычно, вытряхнул пачку. Снова одна сигарета лежала ровно, вторая — фильтром вниз. Снова «нормальную» он протянул Какаши, а «перевернутую» забрал себе. — Так что с этой сигаретой не так? — спросил Какаши прямо, закуривая. Сладкий дым уже не казался таким противным. — Ничего, — буркнул Обито, отворачиваясь. — Просто так лежит. — Она всегда «так лежит», когда у тебя их две. — Совпадение. Какаши не отставал. Он молча курил, но его взгляд, тяжелый и неотрывный, давил на Обито сильнее любых слов. Через пару дней Обито не выдержал. — Да че ты пристал? — взорвался он, когда Какаши в очередной раз молча указал взглядом на пачку в его руке. — Сигарета и сигарета. — Тогда почему ты её никогда не отдаёшь? Даже когда у меня совсем нет. Даже когда прошу. — Потому что она моя, блять. Личная. Привилегированная! — Обито яростно чиркнул зажигалкой. — Отстань. Но Какаши не отставал. Его тихое, настойчивое любопытство было хуже любого допроса. И однажды, после особенно тяжелого дня, когда нервы у Обито были на пределе, он сдался. — Заебал ты меня, — рявкнул он, с силой придавливая окурок. — Есть одна идиотская примета. Совсем ебаная. Какаши лишь приподнял бровь, поощряя продолжать. — Если в пачке одна сигарета лежит задом наперёд, фильтром вниз… — Обито говорил сквозь зубы, смотря в сторону, будто признаваясь в чем-то постыдном. — …то надо загадать желание. И оно, типа, сбудется к тому моменту, как ты до неё доберёшься, чтобы выкурить. Всё. Доволен? Он ждал насмешки. Сухого, колкого замечания о глупости суеверий. Но Какаши молчал несколько секунд, обрабатывая информацию. — Что ты загадал? — спросил он наконец, и его голос был не насмешливым, а заинтересованным. Тихим. Обито резко обернулся к нему, и на его лице мелькнула неподдельная, почти паническая тревога. — Нет. — Почему? — Потому что если сказать — точно не сбудется, — выпалил Обито, и в его глазах читалась неподдельная вера в этот абсурд. Вера, которую он так яростно скрывал. — Это правила. Их нельзя нарушать. Он нервно засунул руки в карманы и быстро ушел с балкона, оставив Какаши одного. Какаши остался стоять в темноте, глядя на тлеющий в пепельнице бычок. Уголки его губ под маской дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке. Так вот в чем дело. Не жадность. Не причуда. А тихое, иррациональное, тщательно скрываемое суеверие. Желание, которое Обито так бережно вынашивал, переворачивая сигарету в пачке каждый день. И Какаши вдруг с абсолютной ясностью понял, что он ни за что не станет больше спрашивать. Потому что каким бы ни было это желание — оно было важным. Настолько важным, что даже циничный, грубый Обито верил в глупую примету. И Какаши, сам того не осознавая, стал частью этого ритуала — молчаливым соучастником, принимающим «нормальную» сигарету, чтобы «счастливая» могла исполнить свое предназначение. Он затушил окурок и последовал внутрь. На кухне Обито громко гремел чайником, демонстративно не глядя в его сторону. — Заваривай покрепче, — просто сказал Какаши, садясь за стол. — Сам заваривай, привереда, — огрызнулся Обито, но уже без злости. А через минуту поставил перед ним кружку с дымящимся чаем. Крепким, как и просили. Больше они об этом не говорили. Но иногда, закуривая, Какаши замечал, как взгляд Обито бегло скользит по пачке, проверяя ту самую сигарету. И в эти моменты в груди у Какаши возникало странное, тихое чувство — некое подобие надежды. Надежды за него. Прошло несколько дней. Ритуал продолжался. Каждый вечер Обито, ворча, вытряхивал две сигареты — одну ровную, одну перевернутую. Каждый вечер он забирал «счастливую» себе. Однажды вечер был особенно тихим. Дождь стучал по крыше, а в квартире пахло остывающим кофе и мокрой одеждой. Они снова стояли на балконе под навесом. Обито уже почти докурил свою «счастливую», Какаши — свою, «нормальную». И вдруг Какаши сделал последнюю затяжку, притушил окурок и, не отводя взгляда от Обито, шагнул к нему вплотную. Он действовал так быстро и без предупреждения, что Обито даже не успел отреагировать. Какаши приподнял руку, легкими пальцами коснулся его щеки, чтобы зафиксировать в пространстве, и наклонился. Поцелуй был не грубым, но и не нерешительным. Твердым. Четким. Как удар точного ниндзя. Он коснулся его губ всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы мир для Обито перевернулся с ног на голову. Какаши отстранился. Его единственный видимый глаз смотрел прямо, без тени смущения. — У тебя не только сигареты сладкие. Хотя, скорее, именно из-за них губы тоже, — произнес он тихо, почти конспираторским тоном. Обито отпрянул, как от удара током. Глаза его стали круглыми, в них бушевала смесь шока, ярости и полнейшего непонимания. — Че… Чё за хуйня, Какаши? — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. Он вытер губы тыльной стороной ладони, больше по привычке, чем от отвращения. — Ты совсем, блять, с катушек съехал? Что это было? Какаши не моргнул. — Это было желание, — сказал он просто. — Какое, нахуй, желание? — Обито был в одном шаге от того, чтобы схватить его за грудки. — Ты сказал, что загадываешь желание на перевернутую сигарету, — медленно, словно объясняя очевидное, проговорил Какаши. Его палец указал на сигарету, которую Обито все еще зажал в окаменевших пальцах. — Но я подумал. Сигарета в пачке лежала табаком вверх. А когда ты берешь ее в рот, она оказывается фильтром вниз. Она переворачивается. Значит, момент для исполнения желания — не когда ты её выкуриваешь. А когда ты ее… переворачиваешь. Зажимая губами. Он сделал паузу, давая Обито вникнуть в эту, с позволения сказать, логику. — Так что, технически, — голос Какаши стал еще тише, интимнее в шуме дождя, — я просто помог ему сбыться. Твоему желанию. В момент переворота. Обито стоял, совершенно остолбенев. Его мозг, привыкший к прямолинейности, к грубой силе и простым решениям, с трудом переваривал этот изощренный, абсолютно какашиевский вздор. — Это блять… — он не мог подобрать слов. — Ты взял мою дурацкую примету и изнасиловал её логикой. — Да, — честно признался Какаши. В тишине, нарушаемой только стуком дождя, они смотрели друг на друга. Ярость в глазах Обито понемногу таяла, сменяясь чем-то более сложным — растерянностью, неловкостью и странным, едва уловимым проблеском облегчения. Обито стоял, и в его глазах бушевала настоящая буря. Но привычная ярость не пришла. Вместо нее появилось что-то другое — тихое, назревшее понимание. — Предположил, блять, — повторил он тихо, почти беззвучно, глядя не на Какаши, а куда-то через его плечо, в ночь. — Сам придумал, сам вписал, сам исполнил. Классика. Он медленно, будто против собственной воли, повернул к нему голову. В его взгляде не было уже ни растерянности, ни злости. Был лишь тяжелый, осознанный вопрос, на который он, кажется, уже нашел ответ. Обито сделал шаг вперед. Не резкий, не агрессивный. Просто сократил расстояние. Он поднял руку — не чтобы схватить, а чтобы коснуться. Его грубые пальцы легли Какаши на щеку, большой палец провел по скуле, чуть задев край маски. Движение было неожиданно нежным, исследующим. — Самый простой и понятный вариант, да? — прошептал он, и его голос звучал непривычно низко и хрипло. Он не ждал ответа. Обито наклонился, медленно, давая тому время отстраниться, если захочет. Но Какаши не шевельнулся. Он лишь прикрыл единственный видимый глаз, словно принимая неизбежное. Их губы встретились. Это не был захват. Это было прикосновение. Грубоватое, неумелое, но на удивление мягкое. Обито не давил, не торопился. Он просто держал его лицо в своей ладони, а другой рукой нашел его руку и сцепил их пальцы. В поцелуе чувствовалась вся накопившаяся за годы тяжелая нежность, которую не умели выразить словами. Обито оторвался первым, но не отстранился. Он просто разомкнул губы, оставив лоб прижатым к его лбу. Их дыхание смешалось, паря в холодном воздухе. — Вот, — выдохнул он, и это слово прозвучало не как вызов, а как сдача. Признание. — Без поворотов. Какаши медленно открыл глаз. Он смотрел на Обито с такой бездонной, тихой ясностью, что у того ёкнуло где-то внутри. Пальцы Какаши, все еще зажатые в его руке, слегка сжались в ответ. — Без поворотов, — тихо повторил Какаши, как эхо. Обито наконец отстранился, отпустил его руку. Он провел ладонью по своему лицу, сметая невидимые следы. Выглядел он не смущенным, а… обезоруженным. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь и ломая момент. Но голос его дрогнул. — Всё, хватит дури. Чай, говорил? — Чай, — согласился Какаши, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то, отдаленно напоминающее тепло. Обито кивнул, не глядя, и быстро скрылся в квартире, оставив дверь открытой. Какаши еще мгновение постоял на балконе, потом поднял руку и кончиками пальцев коснулся своих губ. Уголки его глаз под маской стали мягкими, почти улыбающимися. Он последовал за Обито внутрь, в тепло и свет, где уже гремел чайник. Желание, каким бы оно ни было, уже исполнилось самым прямым из возможных способов.