Ловушка для кота

      Когда это происходит в первый раз, Чу Ваньнин искренне надеется, что у него галлюцинации.       Среда, шесть утра, час ненависти к себе и дешёвого растворимого кофе.       Он стоит на кухне своей скромной квартирки на пятом этаже и смотрит на очень толстого и очень уверенного в себе полосатого кота, который аккуратно устроился рядом с его рисоваркой, как будто платит за аренду.       Кот моргает на него. Медленно. С той ленивой снисходительностью, которая свойственна только кошкам и богатым домовладельцам.       Чу Ваньнин моргает в ответ. — Откуда ты взялся?       Кот поднимает лапу и кладёт её на кнопку рисоварки, как будто делает заказ. — Нет, — автоматически отвечает он. — Это не для тебя.       Кот издает короткий возмущенный звук, затем спрыгивает на пол и направляется к холодильнику, словно ожидая, что хозяин последует за ним.       Просто абсурд. Серьезно абсурд. Он еще даже зубы не почистил, а на его кухне уже сидит странный кот и дает ему указания. Ему нужно просто взять его и вынести на улицу. Он это знает. Нормальный человек так бы и поступил.       Вместо этого он открывает холодильник.       Почему?       Он ненавидит кошек. Или, поправка, он не ненавидит кошек, он ненавидит хаос. Шерсть. Крошки. Волосы. Вещи, которые падают с полок. Вещи, которые приносят в его жизнь неизвестные бактерии. Было бы милосердно с нашей стороны не обращать внимания на то, что он сам живёт в хаосе.       Кот смотрит на него широко раскрытыми золотистыми глазами, полными неэтичного убеждения. — У меня нет кошачьего корма, — предупреждает он, как будто кот может его понять.       Коту всё равно. Он бьётся головой о дверцу холодильника, как маленький таран.       Чу Ваньнин вздыхает и достаёт остатки лосося, оставшиеся с вчерашнего ужина. Он разогревает их в микроволновке. Выкладывает на тарелку.       Тарелку.       Для кошки.       Что происходит?       Кот ест с удовольствием, виляя хвостом и мурлыча так громко, что это похоже на звук электрической зубной щётки. Затем, как ни в чём не бывало, словно он не сам только что напросился в гости, кот уходит. Хвост высоко поднят, осанка ещё выше.       Чу Ваньнин наблюдает за происходящим. Он говорит себе, что это единичный случай, странный утренний сбой в симуляции.       Он часто лжёт самому себе.       Он заплатит за эту ложь.       Через два дня кот возвращается.       Чу Ваньнин просыпается от скрежета у входной двери — настойчивого скрежета-скрежета-скрежета, как будто кто-то пытается взломать дверь неподходящим ключом.       Он открывает дверь, и тот же полосатый кот проносится мимо его ног в квартиру, как будто это его дом. Сегодня у него кое-что новенькое: ошейник. Ярко-красный, вызывающий, с металлической биркой.       Чу Ваньнин щурится и читает:       Я НЕ БРОДЯГА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ КОРМИТЕ МОЕГО КОТА       Он смотрит на кота. Кот смотрит на него в ответ, невозмутимо пережёвывая комнатное растение, как будто это ситуация с заложником и он намерен одержать победу. — …ну, — бормочет он, — что есть, то есть.       Дело не в этом. Он снова кормит кота. Потому что он «уже приготовил рис, так что ничего страшного» и «это всего один раз».       Той ночью чувство вины терзало его сильнее, чем кот, который грыз его монстеру.       Поэтому он пишет записку. Он находит маленькую бумажную бирку и аккуратным почерком пишет:       Следите за своим животным.       Он привязывает записку к ошейнику с помощью верёвки и выпускает кота на улицу, приговаривая: — Иди. Ш-ш-ш. Передай сообщение. — Он решительно закрывает дверь. Он думает, что проблема решена и кот больше никогда его не побеспокоит.       И снова ложь.       Три дня спустя, в 8:22 утра, в дверь стучится кот.       Да, стучится.       Чу Ваньнин думает, что ему это снится, пока не видит, как пушистая лапа стучит по полу у двери. Он открывает дверь и видит кота, который сидит с важным видом, с новой запиской на ошейнике.       Он читает её.       Может быть, стоит поработать над своим почерком. Куриная лапка.       Чу Ваньнин смотрит на бирку. Затем на кота. Затем снова на бирку. Ему кажется, что у него дёргается веко. — Кто, — говорит он вслух голосом, похожим на раскаты грома, — этот идиот?       Кот мяукает и проходит мимо него, требуя завтрак. Ему следует не обращать на это внимания. Ему следует не обращать внимания ни на что из этого и жить как нормальный взрослый человек.       Вместо этого он пишет ещё одну записку. На этот раз на настоящей бирке. Он использует перьевую ручку. Чёрные чернила.       Элегантная каллиграфия в деле.       Ваш кот погубил моё растение. Вы должны мне 78 юаней.       На следующий день кот вернулся с ответом:       Ты кормишь его САШИМИ, и ты думаешь, что его волнует твой цветок из IKEA? А ещё у него аллергия на курицу. К твоему сведению.       Чу Ваньнин действительно возмущается. — Я не кормил тебя сашими, — с негодованием говорит он коту, словно защищаясь в суде.       Затем он пишет ещё одно сообщение. Потому что, конечно же, он это делает.       Хватит отправлять пассивно-агрессивные сообщения через животное. Дай мне свой номер и разберись с этим по-взрослому.       Ответ приходит на следующее утро:       Хорошо. 138-6723-4119. Только сообщения.       Чу Ваньнин смотрит на номер во все глаза. Кот работает почтальоном у самого нелепого человека в городе. Он колеблется. Стоит ли ему написать? Он так и делает. Вопреки здравому смыслу. Он так и делает.       Чу Ваньнин:       Твой кот снова у меня дома.       Неизвестный номер:       Его зовут Фрикаделька.       Чу Ваньнин:       О нет.       Неизвестный номер:       ? ни то ни сё       Чу Ваньнин:       Какое ужасное имя.       Неизвестный номер:       ГРУБИЯН. Он круглый и аппетитный на вид       Чу Ваньнин:       Хватит описывать его как позицию в меню.       Неизвестный номер:       он постоянно меня кусает, я это заслужил       Неизвестный номер:       подожди, что значит «снова в квартире»? Ты что, снова его накормил???       Чу Ваньнин:       …Нет.       Неизвестный номер:       ТЫ СОМНЕВАЛСЯ       ТЫ ЕГО НАКОРМИЛ, Я ЗНАЮ, ЧТО       ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ       Чу Ваньнин:       Он ударился головой о холодильник.       Неизвестный номер:       LMAO, он так делает       прости       (и, пожалуйста, не пускай его в свой холодильник. он может открыть контейнер)       Чу Ваньнин:       …Он не может.       Неизвестный номер:       Он МОЖЕТ. Он опасен.       Чу Ваньнин со вздохом погасил телефон. Этот парень явно был идиотом, но при этом не мог нормально воспитать другое живое существо. Ему было жаль Фрикадельку.       Воскресный день.       По коридору квартиры проносится лёгкий свежий ветерок — не холодный, а такой, чтобы освежить застоявшийся воздух в жилом помещении. Чу Ваньнин возвращается с рынка с тканевым шоппером в руке, намереваясь завершить свой день с минимальными раздражающими факторами.       Он нажимает кнопку вызова лифта. Лифт звенит. Открывается.       И что-то полосатое и быстрое вылетает из него, как пушистая ракета. Чу Ваньнин не вздрагивает, но замирает. Потому что он знает эту фигуру. Эту надменную, вразвалку идущую походку. Этот хвост, поднятый высоко, как победный флаг.       Фрикаделька.       Кот даже не колеблется — он замечает хозяина и бежит прямо к нему, цокая когтями по кафельному полу. Он останавливается у ног хозяина и тут же обвивается вокруг его лодыжек, урча, как неисправный мотор катера.       Чу Ваньнин вздыхает.       Настоящим, искренним, от души вырвавшимся вздохом. — Почему это моя жизнь?       Он смотрит на кота с привычным смирением. — Конечно, — бормочет он. — Это ты.       Фрикаделька бесстыдно переворачивается и ложится животом на ботинок Чу Ваньнина, как будто знает его уже много лет. Чу Ваньнин наклоняется, ставит на землю сумку с продуктами и тянется, чтобы взять кота на руки. Это отработанное движение: одна рука под грудью, другая под брюшком, потому что, даже если он притворяется, что ненавидит кошек, он знает, как правильно их брать. Он медлит ровно настолько, чтобы подумать: — Значит, этот идиот где-то рядом.       И как по заказу, в конце коридора хлопает дверь. — ФРИКАДЕЛЬКА! ВЕРНИСЬ — БОГОМ КЛЯНУСЬ, МЕЛКИЙ…       Голос молодой. Громкий. Необузданный в худшем смысле этого слова.       Позвоночник Чу Ваньнина напрягается. Он выпрямляется с котом на руках, выражение его лица каменное и непроницаемое, как раз вовремя, чтобы увидеть, как вихрь заворачивает за угол.

***

      Мо Жань чуть не спотыкается о собственные кроссовки. На нём спортивные штаны, разномастные носки и футболка с выцветшим изображением пельменя, напрягающего мышцы, и надписью «Сразись со мной» под ним. Он резко останавливается перед Чу Ваньнином, тяжело дыша и откидывая назад растрёпанные волосы, как будто проиграл битву с резинкой для волос. Он поднимает взгляд. И всё в нём просто… замирает.       Карие глаза, тёплые и бездонные, на долю секунды расширяются, прежде чем с его губ срывается совершенно безрассудное: — …Ты великолепен.       Вслух.              В коридоре воцаряется тишина, словно кто-то отключил реальность. Чу Ваньнин моргает. Медленно. Кот мурлычет. Мо Жань, кажется, понимает, что слова уже слетают с его губ, и его уши заливает яркий, унизительный румянец. Он пытается снова, запинаясь: — Я имею в виду… чёрт. Прости. Привет. Э-э. Я… это было… я имею в виду, ты… это вырвалось…       Он неопределённо указывает на лицо Чу Ваньнина, полностью выдавая себя, а затем делает вид, что собирается выпрыгнуть из окна на дорогу. Чу Ваньнин просто смотрит на него с каменным выражением лица и ровным, как зима, голосом произносит: — Ты идиот.       Фрикаделька бьёт хвостом Мо Жаня, как будто даже кот с ним согласен. Чу Ваньнин поправляет кота на руках и не произносит ни слова. Ни слова. Его молчание — это оружие, выкованное десятилетиями, и Мо Жань явно не может ему противостоять.       Мо Жань откидывает волосы со лба, пытаясь взять себя в руки, а затем застенчиво улыбается, демонстрируя теплоту, ямочки на щеках и полное отсутствие инстинкта самосохранения. — Я Мо Жань, а ты кто, красавчик?       Чу Ваньнин аккуратно опускает кота на пол. — Чу Ваньнин.       Мо Жань делает что-то глупое — например, ухмыляется, нарушая законы гравитации, — слишком широко, слишком открыто, слишком радостно. Фрикаделька тут же снова обвивается вокруг ног Чу Ваньнина, словно выбирая политическую сторону.       Пушистое предательство.       Мо Жань издаёт сдавленный звук. — Предатель, — бормочет он, обращаясь к своему коту. Затем, уже громче: — Ты ему нравишься. Честно говоря… впечатляет. Обычно он любит только меня и того, у кого в руках еда. — Я его не кормлю, — лжёт Чу Ваньнин, не моргнув и глазом.       Мо Жань фыркает. — Вот почему он спускается на пятый этаж, чтобы найти тебя.       Чу Ваньнин поджимает губы. Он наклоняется, чтобы поднять пакет с продуктами, и проходит мимо Мо Жаня, полностью завершая этот разговор, который ещё даже не начался. Но Мо Жань быстро приходит в себя. Слишком быстро. Он кричит ему вслед: — Эй, э-э… подожди… спасибо, что забрал его. Серьёзно.       Чу Ваньнин неохотно замолкает. И тут Мо Жань замечает пакет с продуктами. Сверху выглядывает лосось. — Кажется, я просил тебя не кормить его рыбой…       Прежде чем Мо Жань успевает договорить, Чу Ваньнин подходит к двери, решительно открывает её и, прежде чем исчезнуть внутри, произносит: — Контролируй своего зверя.       После нескольких неожиданных «встреч» в вестибюле, на тротуаре и, как ни странно, перед торговым автоматом в здании, где жил Чу Ваньнин (Мо Жань утверждал, что «просто заходил к другу», но никто ему не поверил, даже торговый автомат), что-то начало меняться.       Не драматически. Это не происходит внезапно. Это просто… постепенное сближение Мо Жаня и Фрикадельки с Чу Ваньнином.       Сначала Чу Ваньнин убеждает себя, что он просто проявляет вежливость.       Он убеждает себя, что терпит неудобства.       Он убеждает себя, что поступает разумно.       Вот только «разумное» становится привычным быстрее, чем он успевает заметить.       Когда Мо Жань впервые появляется без предупреждения, Чу Ваньнин смотрит на него так пристально, что его очки почти запотевают. — Я просто был на этаже, — говорит Мо Жань, тяжело дыша, как будто он только что взбежал по лестнице. Фрикаделька предательски вбегает внутрь, как только дверь приоткрывается на пару сантиметров. — Ты живёшь не на этом этаже, — сухо говорит Чу Ваньнин. — Теперь, вроде как, да, — ухмыляется Мо Жань, небрежно прислоняясь к дверному косяку, но его небрежность очевидна.       Чу Ваньнин открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его. По неизвестным вселенной причинам он отходит в сторону. Фрикаделька пробирается между его ног, как будто это его территория, и начинает мурлыкать и ластиться, как настоящая маленькая дива.       От Мо Жаня слегка пахнет цитрусовым шампунем и холодным воздухом. Он совершенно не пытается скрыть, что его взгляд блуждает по квартире, задерживаясь на таких вещах, как стопка книг со стихами, кактус, который каким-то чудом до сих пор жив, кружка с карандашными отметинами внутри, которую Чу Ваньнин забывает мыть каждую ночь. — Твой стиль в оформлении… — Мо Жань делает паузу и продолжает: — уникален. — У меня нет стиля. Это просто кружка, — невозмутимо отвечает Чу Ваньнин. — Но кружка красивая, — говорит Мо Жань, и почему-то в его голосе звучит интимность, как будто он хочет сказать: — Я многое в тебе замечаю.       У Чу Ваньнина краснеют уши. Он это ненавидит.       Или он говорит, что ненавидит это. На самом деле он не закрывает дверь, пока Мо Жань не заходит в комнату. Он не говорит «останься», но Мо Жань остаётся.       Всё начинается со случайного прикосновения.       Однажды вечером, когда Мо Жань пришёл «на десять минут», которые растянулись на три часа, Фрикаделька запрыгнул на колени к Чу Ваньнину, который сидел на диване. Чу Ваньнин, удивлённый, стал неподвижным. Мо Жань тоже сел, достаточно близко, чтобы Чу Ваньнин почувствовал тепло, исходящее от него, через минимальное расстояние между их бёдрами.       Некоторое время никто не двигается с места. По телевизору показывают что-то, чего ни один из них не смотрит. Фрикаделька храпит.       Мо Жань толкает его коленом. — Тебе неудобно? — тихо спрашивает Мо Жань. — Нет, — лжёт Чу Ваньнин.       Ему некомфортно, но не из-за Мо Жаня. Ему некомфортно, потому что он не хочет двигаться, не хочет разрушать это странное, хрупкое тепло, которое поселилось у него в груди.       После этого прикосновения становятся нормой.       Рука на его пояснице, когда он тянется мимо него за кружкой. Палец задевает его запястье, чтобы смахнуть ворсинку с рукава свитера. Мо Жань засыпает на диване, а Чу Ваньнин накрывает его одеялом и всё это время хмурится.       Мо Жань никогда не выставляет это напоказ. Никаких громких заявлений. Никаких «можно тебя обнять?». Просто постоянное присутствие, постепенное сближение — настолько быстрое, насколько может выдержать нервная система Чу Ваньнина.       Однажды вечером, кормя Фрикадельку, Чу Ваньнин не замечает, как Мо Жань подходит к нему сзади. Их плечи соприкасаются. Мо Жань говорит что-то безобидное, например: «Он снова слишком быстро всё съел, и Чу Ваньнин ещё несколько часов ощущает это прикосновение. А потом, в тот день, когда Мо Жань уходит, не прикоснувшись к нему, Чу Ваньнин впервые понимает, что начал этого ждать.       Это ужасно.       Мо Жань стал неотъемлемой частью жизни Чу Ваньнина. Он никогда не спрашивает, можно ли ему зайти, — он просто пишет: «Фрикаделька скучает по тебе» — и появляется через полчаса с кофе. В какой-то момент люди перестают замечать, что обувь Мо Жаня стоит у двери. На спинке стула остаётся толстовка. Рядом с кроватью Чу Ваньнина таинственным образом появляется зарядное устройство.       Однажды вечером Чу Ваньнин пытается вернуть всё как было. — Ты это оставил, — говорит он, протягивая Мо Жаню сложенную толстовку с капюшоном, зарядное устройство и резинку для волос (зачем Мо Жаню нужна резинка для волос? У Мо Жаня не длинные волосы).       Мо Жань смотрит на них, затем переводит взгляд на Чу Ваньнина и говорит: — Да, спасибо, — голосом, который звучит… легко, но настороженно. Почти разочарованно. Фрикаделька осуждающе смотрит на них. Той ночью, когда Чу Ваньнин захотел выпить чаю, он машинально потянулся за одной из оставшихся кружек Мо Жаня, но её не оказалось на месте. И что-то в его груди… скучает по ней. Он ненавидит это осознание. Он сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту, и злится на весь мир.       На следующий день Мо Жань снова появляется у него и без объяснений кладёт худи обратно на стул. Чу Ваньнин не трогает его.       Для окружающих это становится очевидным задолго до того, как кто-то из них удосуживается это заметить.       Все начинается с малого.       Шимей, перегнувшись через перила балкона на третьем этаже и заткнув сигарету за ухо, словно забыв о ней, как-то раз небрежно окликает Чу Ваньнина, который тащит по лестнице коробку с кошачьим наполнителем. — Итак, — говорит Шимей, широко ухмыляясь и сдувая пыль с перил, — твой парень заходил недавно.       Чу Ваньнин чуть не спотыкается. — Что значит «мой», — говорит он ровным тоном, уже раздражённый, потому что это может означать только одного человека. — Парень, — невозмутимо повторяет Шимей, стряхивая пепел в горшок с растением, которое совершенно не заслуживает такого обращения. — Парень с дурацкой улыбкой? С проседью? Говорит так, будто проглотил солнце? — Он не мой… — Да, да. — Шимей машет рукой, явно не слушая. — В общем, он вошёл, воспользовавшись запасным ключом для Фрикадельки. Он мяукнул, как будто ждал его.       Чу Ваньнин моргает, и кошачий наполнитель в его руках проседает. Наступает тишина, и этого времени достаточно, чтобы Шимей театрально приподнял обе брови, выражая беспокойство. — …что он сказал? — наконец выдавливает из себя Чу Ваньнин. — Запасной ключ, — весело говорит Шимей, словно обсуждая погоду или стирку. — Почти уверен, что он хранит его в ботинке. Или в сердце. Что угодно. Вот такой у тебя парень.       Чу Ваньнин долго стоит на лестнице, пытаясь собраться с мыслями, а хвост Фрикадельки лениво виляет за дверью, словно самодовольный знак препинания.       У него даже не было возможности восстановить достоинство перед следующей засадой.       Тань Мэй, стоящая за прилавком круглосуточного магазина на углу, знает всё, что происходит на этой улице, вплоть до того, кто какую марку риса покупает и кто с кем изменяет с помощью курьера.       Она достаёт чай и блокнот для Чу Ваньнина, напевая себе под нос. — О, кстати, — говорит она, словно бросая гранату, — тот высокий парень с растрёпанными волосами заходил, чтобы забрать твой заказ.       Чу Ваньнин моргает: — Какой заказ?       Тань Мэй смотрит на него так, словно знает его секреты и с удовольствием держит их в заложниках. — Тот тофу, который тебе нравится. Мягкий, тот, который у тебя всегда заканчивается. — Я не… — Он сказал, что ты сегодня устал, — продолжает Тань Мэй, даже не пытаясь скрыть свою радость. — Он сказал, что позже приготовит ужин.       Чу Ваньнин смотрит на него, не зная, на что реагировать в первую очередь: на то, что он сегодня устал, на то, что ему приготовят ужин, или на свой заказ.       Тань Мэй пододвигает к нему пакет, и её губы дёргаются: — У него есть брат? Спрашиваю по… многим причинам. — Я не… мы не… он не… — М-м-м, — самодовольно произносит она, протягивая ему сдачу. — Конечно.       Он выходит из магазина с целлофановым пакетом и гудящей от напряжения головой, чувствуя, что весь мир ополчился против платонической дружбы.       Затем в дело вступает соседка с крошечным старым сиба-ину — и она становится настоящей угрозой.       Она останавливает его в вестибюле, держа в руках пакет с лакомствами для собак, и улыбается с проницательностью человека, который следит за сплетнями в здании, как за спектаклем в прямом эфире. — Кот твоего парня снова загорал на моей лестнице, — говорит она как ни в чём не бывало. — Я дала ему немного тунца.       Чу Ваньнин, который совершенно точно не знал, что Фрикаделька ходит загорать в одиночку, открывает рот. — Парня? — пищит он, и его голос явно подводит.       Она похлопывает его по руке. — О, не стесняйся. Он красивый. И он иногда приносит тебе цветы, верно? На прошлой неделе я видела его с хризантемами.       Чу Ваньнин издает звук, который может быть как человеческой речью, так и затухающим радиосигналом. — Они не… мы не… это не…       Соседка лишь медленно и добродушно улыбается, всем своим видом показывая, что прожила достаточно долго, чтобы видеть насквозь все отрицания на свете. — Конечно, — говорит она. — Скажи своему парню, что на следующей неделе будет распродажа тунца.       Он замирает в вестибюле на целых десять секунд, пока Фрикаделька обвивается вокруг его лодыжек, мурлыча, как демон, живущий за счёт унижения людишек.       После этого это становится привычкой.       Небольшие комментарии от незнакомцев, которые не знают его имени, но знают, что между ними что-то есть. . — О, твой парень только что ушёл. — Симпатичный парень в толстовке с капюшоном искал тебя. — Это кот твоего парня или твой?       Все говорят об этом так, будто это очевидно, будто это естественно, будто небо голубое, Фрикаделька слишком избалованный, а Чу Ваньнин последним узнал о своём романтическом статусе.       Однажды Мо Жань подслушивает разговор у почтового ящика, где пожилая женщина с сиба-ину загоняет их обоих в угол и говорит Фрикадельке, чтобы тот «сказал своим родителям купить корм получше».       Мо Жань смеётся — звонко, бесстыдно, прищурив глаза, — и никого не поправляет. Ни слова. Даже дежурного «мы просто друзья».       Он просто прислоняется к стене, скрестив руки на груди, как будто наслаждается представлением.       Чу Ваньнин хочет возразить. Он открывает рот, чтобы сделать это — настоять на технической стороне вопроса, провести черту, сохранить чёткие границы определения, — но затем останавливается.       Потому что… что он собирается оспорить?       Что у Мо Жаня нет ключа? (Есть.) Что Мо Жань не ходит за продуктами? (Ходит.) Что Мо Жань не заходит в дом, не кормит Фрикадельку, не убирает за ним, не ждёт его, не готовит для него, не остаётся у него на ночь? Что Мо Жань не вплетён в его дни, как плющ, ползущий по тихой стене?       Чу Ваньнин стоит с отвисшей челюстью, с пылающим лицом и в полном замешательстве, а Фрикаделька самодовольно виляет хвостом. Сосед уходит довольный. Тань Мэй подмигивает ему, когда он проходит мимо её магазина.       Шимей пишет: «Скажи своему парню, чтобы он перестал есть моё мороженое».       И всё, о чём беспомощно может думать Чу Ваньнин, — это: «Что же я так упорно отрицаю?»       Потому что все остальные уже дали ему имя. И, возможно, на каком-то уровне он уже это знает.       Это происходит в случайный вторник.       Ничего драматичного.       Мо Жань спит на диване, укрывшись одним из одеял Чу Ваньнина и надев одну из его рубашек (как это произошло?), а Фрикаделька свернулся у него на груди, как будто они были созданы друг для друга.       Чу Ваньнин с минуту наблюдает за ними, прижимая к груди кружку с тёплым чаем.       Никто не просил его заваривать чай на двоих. Никто не просил его покупать закуски, которые нравятся Мо Жаню. Никто не просил его запоминать, как Мо Жань любит свой кофе: две ложки сахара, немного овсяного молока. Никто не просил его держать в ящике стола запасную пару палочек для еды специально для него.       И всё же всё это существует.       В квартире едва уловимо пахнет шампунем Мо Жаня. В углу лежит кошачий туннель. Там, где когда-то была тишина, теперь слышится смех.       Чу Ваньнин стоит на месте, и его сердце на удивление спокойно. В голове возникает мысль, спокойная и неоспоримая: «Мы уже вместе». Не было ни признания. Ни первого поцелуя (хотя они уже опасно близки).       Никаких ярлыков.       Просто повседневная жизнь, переплетённая с…       Просто два человека, которые начали переписываться из-за дурацких сообщений на футболках, которые стали подшучивать друг над другом, которые стали частью друг друга, которые стали утешением друг для друга, которые стали рутиной, которые стали… чем-то настоящим.       Фрикаделька потягивается, зевает и спрыгивает с дивана, задевая лодыжку Чу Ваньнина. Мо Жань ворочается. Полусонный, с затуманенным взором, он бормочет: — Ты дома.       Как будто это очевидно. Как будто это нормально. Как будто так было всегда.       У Чу Ваньнина перехватывает дыхание, и он, не раздумывая, не планируя, протягивает руку и убирает прядь волос с лица Мо Жаня. Мо Жань неосознанно наклоняется к его руке. Осознание этого факта проникает ещё глубже.       Они уже есть в жизни друг друга. Они уже делят пространство, привычки, маленькую нежность. У них уже есть отношения. Они просто ещё не сказали об этом. Но скоро кто-нибудь это сделает.       Наверное, Мо Жань в своей идиотской прямолинейной манере выпалит что-то вроде: — Можно тебя поцеловать? — а Фрикаделька испортит момент, наступив на клавиатуру.       И Чу Ваньнин не откажет. Больше никогда.       Потому что где-то между бирками на ошейнике и кофейными кружками, сарказмом и нежными прикосновениями, одиночеством и общим молчанием… Он уже выбрал его.