Шесть футов между нами

Особняк Годжо возвышался на окраине Лондона подобно угрюмому стражу, позабытому временем. Его шпили, острые как когти ночной птицы, рвали низкое свинцовое небо, а витражи, даже в самый безоблачный день, хранили в своих серых и лиловых стеклах вечный сумрак. Само здание, казалось, дышало — тихо скрипело костяком старых балок, вздыхало в пустотах стен и извергало из каминных труб дым, пахнущий не дровами, а древними травами и заклинаниями. Внутри же, особенно на парадной лестнице из чёрного дуба, царил дух откровенного озорства, свойственный всем старинным волшебным семействам, где дети росли, окружённые не игрушками, а наследием веков. Лестница эта скрипела и трещала под ногами не просто от старости, а словно ворчала на каждое нарушение спокойствия. И сейчас её ворчание переросло в целую симфонию протеста под ликующий топот. Маленький Сатору Годжо, чьи волосы были белее самого первого зимнего инея, мчался вниз, как метель, гонимая бурей. Но буря эта была зелёной, квакающей и откровенно мерзкой. За ним, извиваясь в воздухе живым изумрудным шлейфом, неслась стая лягушек — не простых, а явно зачарованных: они сигали на невероятную высоту, падали с дурацким шлепком, но тут же отскакивали, чтобы продолжить погоню. Воздух оглашался не детским смехом, а низким, бархатным гоготом — это старшие близнецы, Бен и Бин, наблюдали с верхней площадки, небрежно помахивая палочками из остролиста с сердцевиной из волоса василиска. — Сколько я уже говорила, — прогремел голос, холодный и отточенный, как лезвие, — что запрещено пользоваться вашими палочками вне стен Хогвартса?! Тишина воцарилась мгновенная и звенящая. Лягушки, лишённые магической поддержки, с глухими шлепками попадали на ступени и заспешили прочь. В дверном проёме гостиной, окутанной сизым дымом благовоний, стояла Хаяко Годжо. Она была воплощением чистокровной элегантности. Её высокую, негнущуюся фигуру облегало платье из темно-зелёного бархата, отливавшего, как крылья жука-скарабея. Волосы, убранные в безупречно строгий узел, были чернее воронова крыла. Но главное — её палочка. Она не висела в кармане и не лежала в футляре. Короткая, из полированного эбенового дерева с тончайшей инкрустацией серебром, она покоилась в особом чехле у её пояса, подобно ордену или гербу. Это была «Изысканная палочка третьей степени» — знак отличия, дарованный самим Министерством за вклад в теорию магических артефактов. А неофициально, в узких кругах, её называли «Ведьминская шляпа» — за безошибочную, почти пугающую способность видеть насквозь любое колдовство и любого колдуна. — Но отец нам разрешает, — парировал Бен, первый из близнецов, чья улыбка была чуть шире и наглее. — Да и мелкому стоит привыкнуть. В Слизерине над таким нытиком будут подшучивать куда изощреннее. А вдруг он и не волшебник вовсе? Вон какой упитанный и глупый. Сквиб в роду Годжо — вот это был бы сюрприз! Слова повисли в воздухе, отравленные ядом сомнения. Маленький Сатору, запыхавшийся, с прилипшими к лбу белыми прядями, сжал кулачки, и в его не по-детски ярких, синих глазах вспыхнула не обида, а яростное, немое отрицание. — Исключено. Голос прорвался из глубины кабинета, расположенного за гостиной. Он был низким, густым и властным, словно само здание заговорило устами своего хозяина. На пороге возникла фигура Тенджи Годжо. Он был высок и строен, его седые виски лишь подчеркивали молодую жесткость черт. В его руке, обвитой кольцами с резными печатями рода, не было палочки — он в ней не нуждался, чтобы наполнить комнату ощущением неоспоримой силы. Он медленно прошёл вперёд, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по близнецам, заставив их отступить на шаг, а затем опустился на Сатору. В этом взгляде не было утешения — только констатация непреложного закона, фундаментальнее гравитации. — Сатору, — произнес Тенджи, и каждое слово падало, как камень, закладывая основу будущего, — истинный волшебник. Магия в нём спит глубже, чем в вас, потому что ей не нужны крикливые выходки. Она ждёт своего часа. А вы, — он снова взглянул на старших сыновей, — забыли, что насмешка над тем, чью силу не измерили, есть высшая форма глупости. И для глупости в этом доме места нет. Кстати, — добавил он уже совсем тихо, — ваши палочки. На неделю. В сейф. Изысканность, моя дорогая, полагаю, ты с этим согласна? Хаяко лишь кивнула, один её палец лежал на рукояти её эбеновой палочки. В её холодных глазах читалось удовлетворение — не от наказания сыновей, а от того, что порядок, пусть и хрупкий, был восстановлен. Особняк Годжо снова затих, готовясь хранить свои тайны, главная из которых — природа той странной, дремлющей силы в самом младшем из его отпрысков. Наказание было объявлено, и воздух в особняке Годжо сменился с грозового на церемониально-напряженный. Призрак былого веселья растворился, уступив место ритуалу — семейному ужину. Столовая была похожа на узкий, высокий склеп, освещенный не люстрой, а бледными, парящими у потолка Призрачными Огнями — сферами холодного синего пламени, которые когда-то, по семейной легенде, были сердцами драконов. Длинный дубовый стол, черный от времени и лака, ломился от яств. Блюда появлялись не из кухни, а материализовались прямо в воздухе с тихим хлопком и клубком ароматного пара, чтобы тут же быть подхваченными вертящимися серебряными блюдами. Их обслуживали невидимые слуги. Лишь изредка мелькали большие, как блюдца, глаза в темноте под столом или слышался тихий щелчок длинных пальцев. Домашние эльфы рода Годжо носили не наволочки, как у других, а крошечные ливреи из выцветшего бархата с вышитым на груди фамильным гербом — сплетенными змеями вокруг шестиконечной звезды. Они двигались бесшумно, и только их взгляды, поленные смесью страха и фанатичной преданности, иногда останавливались на беловолосом мальчике в конце стола. Сатору сидел между родителями, что было знаком и защиты, и пристального наблюдения. Перед ним сами собой наполнялись кубки тыквенного сока с каплей мандрагоровой эссенции «для ясности ума», а на тарелку падали идеальные куски ростбифа под соусом из трюфелей и взбитых яиц драконницы. Но он почти не ел, лишь вертел вилкой, поглядывая то на родителей, то на братьев. Близнецы, Бен и Бин, сидели напротив. Их палочки, разумеется, были изъяты, но магия от них исходила все равно — аура дерзкого, нерастраченного могущества. Они обменивались словами не вслух, а с помощью тихого шептального заклинания, их губы едва двигались, а в воздухе между ними пробегали серебристые, как паутинка, искры. Их наказание лишь подчеркивало их избранность — они уже были достойны палочек, чтобы их можно было отнять. — Язь-Кровосос снова завел свою шарманку в восточном крыле, — равнодушно заметила Хаяко, отрезая микроскопический кусочек фаршированного паштетом из фениксовых перьев голубя. — Надо будет попросить Бинка выпроводить его к озерным призракам. Его нытье вредно для фресок, сырость распространяет. — Пусть побудет, — отозвался Тенджи, не глядя на жену. Его внимание было приковано к старшим сыновьям. — Он служил прадеду. Имеет право на пару столетий меланхолии. В отличие от некоторых, — его голос стал тверже, — кто не ценит настоящее, предпочитая дурацкие шутки. Близнецы синхронно подняли глаза, их лица были масками почтительного внимания, но в уголках губ играл один и тот же едва уловимый огонек. — Мы размышляли о выборе факультативов на следующий год, отец, — начал Бен, его голос был гладким, как полированный агат. — Прорицание кажется... неконкретным. А вот Уход за магическими существами... — ...позволит установить связи с семьями, имеющими заповедники, — подхватил Бин, словно они делили одно предложение на двоих. — Те же Сейры или Макмилланы. У них есть дочери-ровесницы. Наступила короткая пауза. Тема была брошена искусно, между делом. — Сейры — достойная фамилия, но склонны к сентиментальности. Их заповедник с единорогами — скорее прихоть, чем инвестиция, — холодно анализировала Хаяко, пригубливая вино из ледяного кубка. — Макмилланы практичнее. Их старшая, Кассандра, уже демонстрирует склонность к древним рунам. Это полезно. Разговор о потенциальных невестах велся так же спокойно, как обсуждение погоды или качества ростбифа. Для Годжо брак был не вопросом чувств, а стратегическим союзом, скреплением магических линий, слиянием капиталов и артефактов. — Тетя Мейбл из отдела тайн намекала, что семья Шеклболт ждет возвращения своей наследницы из Бобатона, — вставил Тенджи. — Девушка, говорят, обладает редким даром легилименции. Такой талант в крови потомков... бесценен. Сатору слушал, и ему становилось не по себе. Его братья, эти великаны с их смехом и палочками, обсуждались как ценный товар. А что обсудят, когда речь зайдет о нем? Вдруг его тайная, дремлющая сила окажется неподходящей для какой-нибудь Кассандры Макмиллан? — А я... — тихий голосок прозвучал неожиданно даже для него самого. Все взгляды упали на него. — А я... когда поеду в Хогвартс? На том самом поезде? Близнецы фыркнули, но тут же сделали вид, что поперхнулись соком. — Когда тебе исполнится одиннадцать, Сатору, — ответила мать, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала не строгость, а что-то вроде отдаленного любопытства. — Как и все. Хогвартс-экспресс отправляется с платформы девять и три четверти первого сентября. — И не вздумай плакать от страха, когда увидишь Дементоров, охраняющих пути, — сказал Бен, и в его глазах вспыхнула прежняя насмешка. — Хотя... тебе, наверное, понравится. Вы же, сопливые, одного поля ягода — холодные и противные. — Бенджамин, — голос Хаяко понизился на градус, и эльф у ее стула вздрогнул. — Ты говоришь о стражах Азкабана, утвержденных Министерством. Прояви уважение. Или ты хочешь, чтобы твоя палочка «отдохнула» в сейфе до самого Рождества? Угроза сработала. Близнецы погрузились в показное молчание. Тенджи же смотрел на младшего сына через стол, и его взгляд был тяжел и непроницаем. — Хогвартс, Сатору, — произнес он, и слово прозвучало как заклинание, — это не детская игровая. Это место, где твоя кровь будет проверена на прочность. Где решится, станешь ли ты тростью, гнущейся под чужими заклинаниями... или скипетром, который будет ими повелевать. Запомни: в нашем роду — только скипетры. Даже, — он чуть заметно повернул голову в сторону близнецов, — если для этого нужно отбить у них скверные манеры. Ужин продолжался под тихую, почти неслышную музыку, которую наигрывал где-то в темноте призрак-лютнист. Но для Сатору мир после этих слов сузился до одной мысли, горящей в груди ярче призрачных огней. Он сжал под столом кулачки на коленях. Он не будет тростью. Он покажет им всем. Он станет таким скипетром, перед которым склонятся даже его насмешливые братья. А пока что он украдкой смотрел на огромное, заиндевевшее окно, за которым метель начинала вырисовывать очертания будущего. И ему уже не терпелось сесть в тот поезд и уехать прочь от этих холодных стен, скрипучих лестниц и разговоров о невестах, чтобы найти там что-то свое. Что-то настоящее.

***

Одиннадцатилетие в доме Годжо не отмечалось шумными пирами и горами подарков. Оно отмечалось как ритуал перехода. Сатору проснулся не от солнечных лучей — в его комнату, высоко в северной башне, солнце заглядывало редко — а от тихого, мерцающего сияния. Над его кроватью, в такт его дыханию, парила сфера из призрачного света — подарок домашних эльфов. Не та холодная синева, что освещала столовую, а мягкое, теплое золотое сияние, в котором танцевали пылинки, складываясь в замысловатые узоры — то летящую метлу, то чешую дракона. Это был их безмолвный, исполненный благоговения способ сказать: «Твой путь начинается, маленький господин». Эльфы никогда не говорили с ним напрямую, но иногда он ловил на себе их огромные, преданные взгляды, полные странной надежды, которой он не понимал. Спускаясь к завтраку, он не услышал привычных насмешек. Вместо этого на первой лестничной площадке его ждал Призрак-Лютнист, полупрозрачный менестрель в камзоле эпохи Тюдоров. Не говоря ни слова, он приложил руку к бесшумно бьющемуся сердцу и исполнил короткую, торжественную арию Рассвета — старинную мелодию, которую, как знал Сатору из семейных хроник, играли юным Годжо перед их первой битвой или важным отъездом. Звуки лютни были не слышны ушами, а отзывались легкой дрожью в костях и сладковатой горечью на языке, как первая слеза. Это было поздравление от самого дома, от его долгой, беспокойной памяти. В столовой царила непривычная тишина. Родители уже сидели во главе стола. Перед местом Сатору лежал не столовый прибор, а длинный, узкий ларец из черного дерева, инкрустированный перламутром в виде тех же сплетенных змей. Хаяко Годжо первой нарушила молчание. Она не сказала «с днем рождения». Она откашлялась, поправила безупречный воротник и произнесла четко, как зачитывая вердикт: —Одиннадцать лет. Возраст ответственности. С сегодняшнего дня твои поступки перестают быть детскими шалостями и начинают вписываться в летопись рода. Помни об этом каждый раз, когда твоя рука потянется к палочке. — Она слегка кивнула в сторону ларца. — Это от нас. Учебник «Теория магических барьеров: основы окклюменции для начинающего волшебника». Твой дед начинал с него. Освой хотя бы азы до сентября. Не позволь своим мыслям быть столь же доступными, как твое лицо. Подарок был столь же практичен и лишен сантиментов, как сама Хаяко. Но в нем была забота — суровая, железная, но забота. Затем слово взял Тенджи Годжо. Он отпил глоток черного кофе и поставил чашку с тихим, звенящим стуком. —Ларцы, учебники... это важно, — его бас звучал приглушенно. — Но главный подарок ты получишь в «Олливандерсе». Твоя палочка. Она выберет тебя так же, как Хогвартс, как твой путь. — Он пристально посмотрел на сына, и в его глазах Сатору впервые увидел не оценку, а нечто иное — азарт охотника, стоящего перед клеткой со спящим львом. — Я жду лишь одного: чтобы ее древесина и сердцевина были достойны нашего имени. В нашем роду были палочки из драконьей жилы и когтя василиска. Покажи, что ты не слабейшее звено в этой цепи. Давление этих слов было почти физическим. Сатору молча кивнул, сжимая руки на коленях. И тогда раздался смех — знакомый, насмешливый, двойной. На пороге стояли Бен и Бин. Они не пришли вместе со всеми — они явились, как акт своего, особого поздравления. В руках у Бена был небольшой, подозрительно дергающийся сверток в оберточной бумаге с изображениями хохочущих гоблинов. — Не расстраивайся, бутуз, — начал Бен, его голос был сладок, как патока. — Мы знаем, как ты ждал этот день. Ждал свою палочку, чтобы наконец-то стать настоящим волшебником. —Поэтому мы решили... подготовить тебя, — продолжил Бин, его улыбка была зеркальным отражением улыбки брата. — Чтобы ты не растерялся там, в большом мире. Держи. Они протянули сверток. Стоило Сатору взять его в руки, как бумага лопнула. Оттуда вырвалась и с диким пиром понеслась под потолок не стая лягушек, а роище крошечных, огненно-красных саламандр-фейерверков. Они не жгли, но оставляли за собой в воздухе шипящие, дурно пахнущие слова: «СЛИЗЕРИНСКИЙ ПЛАКСА», «МАМИН КОМОЧЕК», «ВОЛШЕБНИЧОК-НЕДОРОСЛЬ». Это был изысканно-жестокий подарок — не больно, но унизительно, напоминание о его месте. Но прежде чем Хаяко успела изречь гневную тираду, а Тенджи — нахмуриться, Бен щелкнул пальцами. Саламандры сгорели в одно мгновение, оставив лишь запах серы и... новый, крошечный предмет, упавший на стол перед Сатору. Это была миниатюрная, идеально детализированная фигурка искателя в мантии Слизерина, вырезанная из темного янтаря. Она ловила золотой снитч. — Настоящий подарок, — сказал Бен, и насмешка в его голосе вдруг потухла, сменившись холодной, братской серьезностью. — Чтобы помнил, куда ты идешь. И за кого будешь летать. В Слизерине не прощают слабость. Но в Слизерине никогда не бросают своих. Даже плакс. — Особенно если эти плаксы — Годжо, — кивнул Бин. И в его взгляде, мельком брошенном на родителей, читался вызов. Мы его готовим по-своему. По-настоящему. Это был самый честный подарок за весь день. Не учебник по окклюменции, не давление ожиданий, а суровая правда его ближайшего будущего и странная, колючая солидарность. Сатору взял в руки янтарного искателя. Он был холодным и гладким. Он смотрел на насмешливые лица братьев, на строгие лица родителей, на пустое место, где только что витал призрак лютниста, и чувствовал, как внутри него что-то замирает, а что-то — напротив, впервые пробуждается и выпрямляется. Спасибо, — тихо сказал он. Не за подарки. А за то, что они, каждый по-своему, нарисовали перед ним карту того мира, в который он теперь вступал. Мира, где ему предстояло либо сломаться, либо доказать им всем. И он уже знал, что выберет.

***

Конец августа в Лондоне был душным и серым, но для Сатору Годжо это утро переливалось всеми цветами трепетного ожидания. Они не поехали на метро, как какие-то маглы. Хаяко Годжо просто взяла сына за плечо у черной, ничем не примечательной стены на задворках одного из банков Сити, почувствовала под пальцами шероховатость старого кирпича и, не замедляя шага, шагнула прямо сквозь него. Мир взорвался звуками и красками. «Косой переулок» обрушился на Сатору, как волшебный ураган. Он не был похож на мрачный, дышащий древностью особняк Годжо. Здесь жизнь била через край, кричала, торговалась и пахла. Пахла жареными каштанами с корицей, озоном от плохо сработанных зелий, сухими травами, свежей кожей и чем-то неуловимо диким — пылью с крыльев феечек, возможно. Над головой, цепляясь за вывески в виде котлов, летучих мышей и хрустальных шаров, носились совы всех мастей — от крошечных сычей, несущих свертки, до величественных филинов, чьи взмахи крыльев вызывали легкий ветерок. Люди толкались, смеялись, спорили. Волшебники в остроконечных шляпах вели под руку взволнованных первокурсников-маглорожденных, чьи глаза были круглыми от изумления; строгие чиновники Министерства в мантиях лилового цвета пробирались сквозь толпу с важным видом; а какая-то ведьма с синими волосами громко ругалась со своим кривым, самодвижущимся мопедом, который упрямо норовил заехать в витрину магазина шуточных товаров. Хаяко не обращала на этот хаос никакого внимания. Она двигалась по переулку, как ледокол по бурному морю, и толпа почти физически расступалась перед ее прямой, негнущейся спиной и холодным, оценивающим взглядом. Сатору едва поспевал, разрываясь между желанием все рассмотреть и страхом потерять мать из виду. Их путь был выверен, как военная операция. «Наковальня и Клещи» — Магазин мантий. Внутри пахло камфорой и дорогой шерстью. Хаяко одним взглядом отсекла все мантии с «готовыми подгонками» и проследовала вглубь, к мастеру-гоблину с длинными, ловкими пальцами. «Черные, повседневные, три комплекта. Ткань — драконья шерсть с примесью паутины акромантула для прочности. Подкладка — шелк единорожьей гривы, для устойчивости к простым проклятьям. И одна — парадная, с серебряной нитью и подбивкой из меха ледяного саламандра. Фамильный герб — на левом нагрудном кармане». Сатору стоял на табурете, пока холодные пальцы гоблина снимали с него мерки щелчками магической рулетки. Он чувствовал себя не покупателем, а заготовкой для будущего памятника. «Писчебумажный рай мистера Капли». Здесь Хаяко позволила себе небольшую вольность. Помимо обязательных пергаментов и чернильниц с самоочищающимися перьями («Чернила — только синие или черные. Зеленые — вульгарно, красные — для официальных приговоров»), она кивнула на полку с магическими блокнотами. «Выбери один. Для личных пометок». Сатору, затаив дыхание, выбрал блокнот с обложкой, напоминающей ночное небо, где крошечные созвездия медленно двигались по своей траектории. Аптека. Хаяко закупала ингредиенты для зелий без списка, называя их нараспев, как стихи: «Корень мандрагоры, ювенильный, две унции. Порошок рога биверта, мелкого помола. Перо феникса, одно, желательно сброшенное во время песни...» Воздух был густым от пряных, горьких и сладких ароматов. Сатору смотрел, как в огромных банках извиваются стебли пасленовых трав, а в отдельном, охлаждаемом витрине мерцали жабьи глаза, похожие на влажный жемчуг. Но главное ждало впереди. «Эйриол и Риттер — Изготовители магических оптических приборов». Не «Магазин очков», а именно так. Здесь было тихо. На полках из темного дерева в бархатных ложах покоились не просто очки, а сложные устройства: монокли с увеличивающими линзами для чтения древних рун, бинокли для наблюдения за лунными циклами, и... то, зачем они пришли. Совы. Не в клетках, а на специальных насестах, под куполом из заколдованного неба, где светил вечный сумрак. Птицы сидели важно, изучая посетителей умными, непостижимыми глазами. Хаяко подошла к хозяину, старику с глазами, увеличенными толстыми линзами очков. —Сова для первокурсника. Род Годжо. Требования: выносливость, скорость, беспрекословное послушание. И... неординарность. Обычная коричневая неясыть не подойдет. Старик что-то пробормотал, покопался в кармане и поднес к губам маленький серебряный свисток. Звука не было, но все совы на насестах разом повернули головы. И тут Сатору увидел Её. Она сидела чуть в стороне, на отдельном, самом высоком насесте из черного дерева. Это была полярная сова, но не просто белая. Ее оперение отливало легчайшим, едва уловимым серебристо-голубым сиянием, словно в нем была заперта лунная пыль. Глаза — не желтые, как у большинства, а пронзительного, холодного сапфирового цвета, почти такого же яркого, как его собственные. Она смотрела прямо на него, не мигая, и в этом взгляде не было ни покорности, ни любопытства. Был вызов. И молчаливое, полное достоинства ожидание. — Мама, — прошептал Сатору, забыв обо всем на свете. — Вот эта. Хаяко проследила за его взглядом. Ее брови чуть приподнялись. Она оценила размер птицы (большой, сильный), размах крыльев (широкий, для долгих перелетов), и этот странный, аристократичный окрас. —Интересный экземпляр, — сухо заметила она. — Гибрид? Примесь снежного филина? — Чистокровная арктическая альбиносная морфа, мадам Годжо, — почтительно ответил старик. — Но с... особенностью. Ее мать была приручена одним из ваших предком, охотником за темными артефактами на Севере. В роду у нее — магия холода и безмолвия. Достаточно строптива. Выбрала бы только того, кто... не боится ее молчания. Сатору не боялся. Он подошел ближе, не сводя с нее глаз. Сова медленно, с царственной грацией, наклонила голову набок, словваясь его лицом. Потом издала тихий, не совиный, а скорее похожий на звон хрусталя звук. — Ее зовут Сиро, — сказал старик, и в его голосе прозвучала нота уважения. — «Зима» на одном из древних северных наречий. Хаяко взглянула на сына, на его замершее в ожидании лицо, на его сжатые в кулаки руки. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — может быть, воспоминание, может быть, признание. —Будет так. Сиро. И прочная, дубовая стойка, покрытая серебром. И лучший корм — живые ледяные мыши с ферм Хогсмида. — Она расплатилась, не торгуясь. Когда они вышли из магазина, Сатору нес на руке, защищенной специальной толстой перчаткой, свою сову. Сиро сидела недвижно, как королева на троне, и ее сапфировые глаза, казалось, видели не шумный переулок, а далекие ледяные просторы. Он поймал на себе завистливые взгляды других детей. Это была не просто птица. Это был знак. И он чувствовал, как между ними уже тянется тонкая, невидимая нить понимания. Осталась лишь одна, самая важная остановка. Но до «Олливандерса» Хаяко решила зайти в «Флориш и Блоттс». Пока она выбирала дополнительные, не входящие в список, книги по продвинутой защите от темных искусств («На случай, если программа окажется недостаточно... интенсивной»), Сатору стоял у окна, гладя перья Сиро, и смотрел, как по переулку течет пестрая, волшебная жизнь. Он больше не был просто младшим Годжо в стенах своего особняка. Теперь у него была мантия с гербом, блокнот со звездами, сова с глазами из льда и сапфиров... и предчувствие, что его настоящая жизнь вот-вот начнется с тихого звона колокольчика над дверью в узкую, пыльную лавку, где его будет ждать судьба, заключенная в дереве и магическом сердце. Лавка «Олливандер: Мастеры изготавливающие палочки с 382 года до н.э.» была тихой вселенной внутри шумного косого переулка. Пыль здесь не просто лежала, а висела в лучах слабого солнца, проникавшего сквозь запыленное окно, двигаясь медленно и вальяжно, как будто у нее было на это все время в мире. Запах был особенным: не просто дерево и клей, а сложный букет — сухая древесина, озон после магического разряда, сладковатая пыльца неизвестных растений и что-то старое, очень старое, что-то вроде запаха времени, запертого в узких коробочках. Хаяко Годжо отворила дверь с тихим звоном колокольчика, звук которого показался Сатору невероятно громким в этой тишине. Навстречу им, словно вырастая из-за стойки, появился сам Гаррик Олливандер. Его огромные, бледные, как лунный свет, глаза казались еще больше за толстыми линзами очков. Они скользнули по фигуре Хаяко, мгновенно оценив и узнав, а затем устремились на Сатору, и мальчику показалось, что этот взгляд пронзил его насквозь, увидел не только белые волосы и синие глаза, но и что-то спящее глубоко внутри. — А-а, мадам Годжо, — прошелестел он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Очередной отпрыск древнего рода у моего порога. Это всегда… событие. И вы, юный господин, — его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим, — сегодня не первый, чья судьба решалась в этой пыли. Он не стал спрашивать, какая рука ведущая. Его длинные, чувствительные пальцы сами измерили размах ладони Сатору, расстояние от кончика среднего пальца до сгиба локтя, легким прикосновением проверили пульс на запястье. Все это он делал молча, а потом исчез в темноте за стойкой, где до самого потолка вздымались бесчисленные узкие коробочки. — Каждый ребенок, который заходит сюда, уникален, — голос Олливандера доносился из глубин, сопровождаемый мягким шуршанием. — Как снежинки. Или отпечатки пальцев на стекле после магической грозы. Только что ушел один… необыкновенный мальчик. Спокойный. Твердый, как скала. И в нем бушевала такая тихая, такая опасная сила. — Он появился с тремя коробками в руках. — Сила не для показухи, нет. Сила для защиты. Или для сдерживания. Его палочка выбралась быстро. Очень быстро. Граб, четырнадцать с половиной дюймов, негнущаяся. Сердцевина — волос из гривы фестрала-альбиноса. Редчайшее, могущественное сочетание. Палочка для того, кто видит невидимое и не боится смерти, чтобы охранять жизнь. Строгая. Прямолинейная. Опасная в неправильных руках… или спасительная в правильных. Олливандер поставил коробки на прилавок, и его бледные глаза снова уставились на Сатору. —Вы совсем иные. В вас сила не тихая. Она… ослепительная. Она требует контроля. Или она сожжет вас изнутри. Попробуем. Первая палочка — ясень и сердцевина из хвостового пера феникса. Сатору едва успел коснуться ее, как со стойки с грохотом упала стопка пустых коробок, будто от порыва ураганного ветра. Олливандер лишь цыкнул языком и забрал палочку. Вторая — красное дерево, сердцевина из чешуи антиподовой змеи. В воздухе запахло гарью, и кончик палочки выстрелил искрами цвета черного пламени, оставив на потолке небольшое, дымящееся пятно. Хаяко не одернула сына, лишь приподняла бровь, как ученый, наблюдающий за интересным, но неконтролируемым экспериментом. Олливандер казался не расстроенным, а заинтригованным. Он скрылся в глубине магазина надолго. Когда он вернулся, в его руках была не узкая, а длинная коробка, покрытая тонким слоем инея, который не таял от тепла ладони. —Необычное для необычного, — пробормотал он. — Это… вызов. Или приговор. Падуб. Одиннадцать с половиной дюймов. Упругая. Сердцевина… — он сделал паузу, и в лавке стало так тихо, что Сатору услышал, как за его спиной пошевелились перья Сиро в ее переносной клетке, — …прядь волоса белого китайского лесного духа, Цзин-вэй. Хаяко ахнула — коротко, почти неслышно, но для нее это было равносильно крику. Цзин-вэй — дух, чья магия связана с иллюзиями, границами миров и абсолютной чистотой намерений. Падуб — дерево защиты, жизни, побеждающей зиму. Но вместе… это было невероятно редкое, капризное сочетание. Сатору взял палочку. И мир изменился. Он не почувствовал толчка, не увидел фейерверка. От кончика палочки к его пальцам побежала волна абсолютной, кристальной ясности. Пылинки в воздухе замерли, каждая на своем месте, и он мог бы сосчитать их все. Звуки Косого переулка снаружи стихли, сменившись тихим, мелодичным звоном, будто кто-то тронул хрустальный колокольчик. Он увидел невидимые до этого момента магические токи, тянущиеся от каждой палочки в магазине к Олливандеру, тонкие, как паутинки света. Он увидел, как светится его собственная магия внутри него — не поток, а море ослепительно-белой, холодной энергии, которая наконец-то нашла свое русло. Из кончика палочки вырвался не поток, а сфера мягкого, серебристо-белого света. Она повисла в воздухе, не нагревая и не взрывая, а просто освещая. Освещая так, что тени исчезли, пыль заиграла, как алмазная, и даже суровые черты лица Олливандера смягчились в этом сиянии. — О-о-о, — выдохнул старик, и в его голосе было благоговение. — Да. Это оно. Падуб и дух границ. Палочка, которая видит суть, различает ложь, создает и разрушает барьеры. Палочка защитника, способного очертить круг и сказать: «До сих пор и не дальше». И… — его взгляд стал проницательным, — палочка того, кто сам является границей. Между светом и тьмой, между силой и безумием, между родом и… собой. Поздравляю, юный Годжо. Вы нашли свой инструмент. Или он нашел вас. Сатору не отпускал палочку. Он чувствовал ее пульс, совпадающий с его собственным. Это был не просто кусок дерева. Это был ключ. К нему самому. И в тишине своего ума он вдруг подумал о том «необыкновенном мальчике» с его строгой, опасной палочкой из граба и волоса фестрала. О том, чья сила была тихой и смертоносной. И его собственная, ослепительная и четкая, вдруг замерла в ожидании, словно почуяв где-то вдалеке свое отражение — не противоположность, а дополнение. Граница и тот, кто ее охраняет. Свет, ищущий свою твердыню. — Будем надеяться, она научит его сдержанности, — сухо произнесла Хаяко, расплачиваясь семью галеонами. Но в ее глазах, когда она смотрела на сына, держащего свою сияющую палочку, было нечто большее, чем просто удовлетворение. Было предвидение. И легкая, леденящая тень тревоги.

***

Первого сентября вокзал Кингс-Кросс гудел, как гигантский разгневанный шершень. Воздух был густ от запаха дыма, угля, человеческого пота и взволнованных голосов. Маглы спешили на свои обычные поезда, не подозревая, что буквально в двух шагах разворачивается куда более фантастическое зрелище. Семья Годжо появилась не из толпы, а словно материализовалась из самой суматохи. Тенджи Годжо, в строгом темно-сером плаще поверх дорогого магического костюма, шел впереди, рассекая толпу маглов невидимым барьером — люди инстинктивно отступали, даже не понимая почему. За ним, стукая каблуками по плитке, следовала Хаяко, ее лицо было напряженной маской сдержанного нетерпения. Ее взгляд выхватывал из толпы знакомые черты других чистокровных семей и тут же их анализировал, оценивая и раскладывая по полочкам. А за ними, почти сбиваясь с ног, бежал Сатору. Он был похож на маленького, перегруженного носильщика. В одной руке он сжимал ручку большой плетеной корзины, где вперемешку лежали последние купленные сладости из «Косого переулка», новые перчатки для квиддича и книга по защите, которую Хаяко купила в последнюю минуту. Другой рукой он тащил за собой кожаный чемодан с серебряными застежками (на которых, конечно, красовался фамильный герб), который казался ему невероятно тяжелым и норовил зацепиться за каждую ногу прохожего. А под мышкой он зажимал клетку с Сиро. Полярная сова сидела внутри с царственным спокойствием, лишь изредка поворачивая свою голову на 180 градусов, чтобы сапфировым взглядом оценить магловский хаос, который она, очевидно, считала недостойным своего внимания. Но больше всего его внимание приковывали не родители и не груз, а братья. Бен и Бин, уже облаченные в темные мантии с серебряными слизеринскими нашивками, шли впереди легко и стремительно. Их собственные чемоданы парили в воздухе в полутора метрах за ними, послушно следуя за каждым поворотом, будто привязанные невидимыми нитями. Они перебрасывались короткими фразами, смеялись, кивали знакомым студентам из своего дома — они были здесь как рыба в воде, хозяева положения, возвращающиеся в свою законную вотчину. И они совершенно не оборачивались, чтобы проверить, успевает ли за ними младший брат. — Сатору, не отставай! — резко бросила через плечо Хаяко, не замедляя шага. — Ты не на прогулке! Сатору пытался ускориться, но клетка билась ему о бок, корзина грозила перевернуться, а чемодан отчаянно скреб по полу. Он задыхался, и его белые волосы слиплись от пота на лбу. И вот они оказались у роковой стены между платформами девять и десять. Близнецы, не сбавляя ходу, лишь обменялись усмешками, и один за другим растворились в грубой кирпичной кладке, будто ее и не существовало. За ними, взявшись под руку, бесшумно и грациозно прошли родители. И вот он остался один перед стеной. Сердце колотилось где-то в горле. Он глубоко вдохнул, крепче сжал ручку клетки (Сиро внутри едва заметно покачнулась) и... шагнул вперед, прямо навстречу кирпичам. Ощущение было странным — не удар, а мгновенная прохлада, будто он прошел сквозь стену из шелковой пелены. И мир перевернулся. Шум магловского вокзала сменился оглушительным, радостным гамом магического мира. Воздух наполнился запахом дымящихся пирожков, магических животных и угольного дыма. Но все это Сатору воспринял позже. Потому что первое, что он увидел, был Он. Хогвартс-экспресс. Огромный, алый, сверкающий темно-красной краской и латунными деталями паровоз стоял, выпуская клубы густого белого пара, который уползал под стеклянный купол платформы. Он был не просто машиной. Он был живым существом, дышащим, шипящим, полным скрытой мощи. Его свисток издал пронзительный, зовущий звук, от которого дрогнуло что-то внутри Сатору. Свет фонарей играл на отполированном металле, золотые надписи «Хогвартс-экспресс» сияли, как заклинание. У него были глаза — два больших, круглых фонаря впереди, и они глядели на толпу сурово и доброжелательно, как глаза старого мудрого дракона. Сатору замер, выпустив из рук чемодан. Он просто смотрел. На вагоны с резными деревянными табличками, на толпу волшебников — родителей, обнимающих детей, студентов, высовывающихся из окон и кричащих друзьям, на летающие чемоданы и сов, вырывающихся из клеток. Это был не поезд. Это был портал. Портал в другую жизнь. И он стоял на его пороге, с перехваченным дыханием и клеткой в руке, чувствуя, как его новая палочка в кармане мантии тихо вибрирует в унисон с низким гудением могучего сердца паровоза. — Сатору! — голос отца, жесткий и повелительный, вернул его к реальности. — Не зевай! Садись! Твои братья уже заняли купе! И толпа, смеющаяся, плачущая, волшебная, увлекла его за собой, к открытым дверям вагонов, под прощальный, долгий гудок алого паровоза, увозящего детство и уносящего его навстречу приключениям, друзьям, врагам и... тому самому мальчику со строгой палочкой из граба и волоса фестрала. Последнее, что видел Сатору с платформы, — это холодные, отстраненные лица родителей. Хаяко кивнула ему один раз, коротко и деловито, поправляя перчатку. Тенджи лишь бросил сухое: «Пиши. И не посрами фамилию». Ни объятий, ни пожеланий удачи. Они развернулись и растворились в толпе других волшебных аристократов, даже не обернувшись на прощальный гудок паровоза, который прозвучал для Сатору как стон разрывающейся пуповины. Сжав клетку с Сиро и волоча чемодан, он протиснулся в вагон. Воздух здесь был густым от запаха сладкой выпечки, свежей древесины и возбуждения. Мимо него проносились смеющиеся студенты, сталкивались летающие чемоданы, из-за дверей купе доносились обрывки разговоров. Он видел лица — радостные, испуганные, надменные. Но своих братьев он не видел. Он шел по коридору, заглядывая в купе, полные уже сложившихся компаний. В одном сидели громко спорющие гриффиндорцы, в другом — тихо перешептывающиеся слизеринки с безупречными прическами. Везде он был лишним. Наконец, в самом конце вагона, он увидел их. Бен и Бин расположились в просторном купе, растянувшись на сиденьях. Рядом с ними сидели еще двое старшекурсников Слизерина, с такими же насмешливыми улыбками и холодными глазами. Они что-то обсуждали, и Бен щелчком палочки заставлял парить в воздухе шоколадную лягушку, а Бин пытался ее поймать ртом. Сердце Сатору ёкнуло от слабой надежды. Он робко постучал костяшками пальцев по приоткрытой двери. —Бен? Бин? Можно... — он не успел договорить. Все четверо повернули к нему головы. Разговор смолк. Бен, не отрываясь, поймал лягушку и медленно прожевал ее, не сводя с брата взгляда. Бин вытянул ноги, преграждая вход. — Э, не, братец, — произнес Бин, и его голос был не грубым, а... снисходительно-язвительным, как если бы он объяснял что-то очень глупому домашнему эльфу. — Ты будешь сидеть не с нами. Слова повисли в воздухе, холодные и четкие, как пощечина. Старшекурсники переглянулись, и в их глазах мелькнуло понимающее веселье. — Видишь ли, — продолжил Бен, отряхивая крошки с мантии. — Здесь место для... равных. Для тех, кто уже прошел обряд посвящения. Кто знает правила игры. А ты... — он обвел Сатору взглядом с головы до ног, от белых, растрепанных волос до новых, еще не поношенных ботинок, — ты пока что чистый лист. Пустой горшок, в который Хогвартс будет заливать знания. Нам с твоим нытьем и твоей... этой птицей, — он кивнул на Сиро, — не по пути. — И вообще, — Бин притворно-бодро хлопнул ладонью по сиденью рядом с собой, но его улыбка не дошла до глаз. — Это же твой первый день! Приключение! Иди, ищи себе свободное местечко. Может, найдешь какую-нибудь милую подружку-первокурсницу из Пуффендуя. Или такого же потерянного совенка, как ты. Создавай свои связи. Не цепляйся за наши юбки. Один из старшекурсников фыркнул. Дверь купе медленно начала закрываться сама собой, движимая легким взмахом палочки Бена. — Удачи, бутуз, — прозвучал последний, уже приглушенный дверью, голос. — Постарайся не попасть в хвост квоффлу в первый же день. Дверь щелкнула. Сатору стоял перед ней, чувствуя, как жар стыда и обиды поднимается от шеи к лицу. Его пальцы так сильно вцепились в ручку клетки, что побелели. Сиро внутри тихо щелкнула клювом, ее сапфировый глаз, казалось, смотрел не на дверь, а прямо в его душу, видя всю эту унизительную сцену. Он обернулся. Длинный, шумный коридор вагона внезапно показался ему бесконечным и враждебным. Каждое купе было крепостью, куда ему не было хода. Каждый смех звучал как насмешка. Он был один. Совершенно один. Не Годжо, не наследник древнего рода, а просто мальчик с совой и чемоданом, брошенный своими же кровными на пороге нового мира. Это был его первый, самый важный урок от Слизерина, преподанный даже не профессором, а собственными братьями: полагайся только на себя. Род — это ответственность, а не защита. А чтобы тебя приняли, ты должен чего-то стоить. Сглотнув комок в горле и выпрямив спину (как его мать — с холодным, непроницаемым лицом), он потянул чемодан и пошел дальше, прочь от их купе. Он не искал больше «подружку из Пуффендуя». Он искал пустое место. Место, где он мог бы отдышаться, прийти в себя и доказать — в первую очередь самому себе, — что он не просто «бутуз». Что он — Сатору Годжо. И этого будет достаточно. Коридор, казалось, тянулся вечно, превратившись в туннель из смеха, музыки магловских «плееров» (которые, должно быть, кто-то заколдовал) и запаха шоколада. Каждое купе было ярко освещенной витриной чужого счастья и общности, куда ему не было входа. Наконец, в самом хвосте вагона, за последним поворотом, он нашел его. Купе было пустым. Не «свободным» — именно пустым. Будто его специально приберегли для изгоя, для того, кому больше некуда идти. Свет из окна падал косо, освещая пляшущие в воздухе пылинки. Полка для багажа над сиденьями была пуста и чисто вытерта. Сатору толкнул дверь, и она отворилась с тихим, покорным скрипом. Он затащил внутрь чемодан, поставил клетку с Сиро на сиденье у окна и с облегчением опустил на пол свою тяжелую корзину. Тишина обволакивала его, густая и почти осязаемая после оглушительного гама коридора. Здесь не было насмешливых взглядов, не было давления. Было только ровное постукивание колес и легкое покачивание вагона. Он действовал методично, почти ритуально, как будто обустраивая свою первую, крошечную крепость. Расстегнул застежки чемодана, достал свою новую парадную мантию с серебряной нитью и аккуратно повесил ее на крючок у двери. Рядом поставил клетку. Сиро, наконец освобожденная от тряски и чужих взглядов, величественно расправила крылья, заняв почти полсиденья, и уставилась своим сапфировым взглядом на мелькающие за окном поля. Затем он открыл корзину. Из-под стопки книг по защите он достал небольшой сверток в восковой бумаге — несколько пирожков, которые незаметно завернула для него одна из домашних эльфов утром. И, наконец, его пальцы нащупали то, что он искал: несколько пакетиков со сладостями с «Косого переулка». Не дорогие подарочные наборы, а простые, яркие пакетики с Берти Боттс в Every Flavour Beans, Шоколадными лягушками и Кислыми Осами. Он сел на сиденье напротив совы, прислонился к прохладному стеклу и медленно развернул пакет с бобами. Механическое действие успокаивало. Он взял один — оранжевый, похожий на апельсиновый. Положил в рот. Вкус был... просто апельсиновым. Никаких сюрпризов. Он почувствовал странное разочарование. За окном проносились луга, перелески, дальние крыши ферм. Поезд мчался, унося его прочь от холодных стен особняка, от строгих лиц родителей, от насмешек братьев. Но вместо обещанной свободы он чувствовал лишь огромную, давящую пустоту. Он был совершенно один. И тишина в купе, сначала бывшая спасительной, теперь начинала звенеть в ушах, напоминая о его одиночестве. Он взял шоколадную лягушку. Карточка внутри изображала незнакомого ему алхимика. Он отложил ее в сторону. Шоколад таял во рту сладко и горько одновременно. В этот момент поезд нырнул в короткий тоннель. Свет в купе погас, и на секунду Сатору увидел в темном окне свое отражение — бледное лицо, белые волосы, широко открытые, не по-детски серьезные синие глаза. Глаза, в которых читался вопрос: «И это все?» Потом свет вернулся. Поезд вынырнул на простор, и в дверь его купе кто-то постучал. Стук в дверь прозвучал негромко, но в тишине купе он отозвался, как удар колокола. Сатору вздрогнул, шоколадная лягушка замерла у его губ. Он обернулся, ожидая увидеть насмешливое лицо одного из братьев, решившего продолжить «урок», или проводника. Но дверь плавно отъехала в сторону сама собой, без помощи руки. И первым, кто вошел, был не человек. Это был кот. Но не обычный домашний, а огромный, величественный мейн-кун с шерстью цвета ночи без единой звезды. Он вошел не крадучись, а как полновластный хозяин, оценивающий новые владения. Его лапы, размером с хороший кулак, мягко ступали по полу вагона. Но больше всего поражали его глаза — большие, миндалевидные, сиявшие чистым, жидким золотом, как два расплавленных соверена. Этот взгляд был полон древней, невозмутимой мудрости и легкого любопытства. Кот остановился посреди купе, обвел взглядом Сатору, его чемодан, клетку с совой, и его пушистый хвост медленно повел из стороны в сторону. Сиро в клетке насторожилась, повернула голову на полный оборот и издала тихий, предупреждающий щелчок клювом, но без агрессии — скорее как признание равного. И лишь затем, из-за широкой спины кота, в проеме появился мальчик. Он был миниатюрным, почти хрупким на вид, но в его осанке чувствовалась невероятная внутренняя собранность. Длинные, иссиня-черные волосы были заплетены в тугую, идеальную косу, лежавшую на плече, как темная река. Его лицо было поразительно красивым — с четкими, почти кукольными чертами: маленький прямой нос, пухлые, будто надутые губы и бледная, фарфоровая кожа. Но главным были глаза. Необычайно большие, миндалевидные, с длинными, густыми ресницами, оттенок их был не просто фиолетовым, а глубоким, бархатистым пурпуром, как у редчайших орхидей или в сумерках перед грозой. В этих глазах не было ни робости, ни суеты. Был спокойный, изучающий интерес. Он стоял на пороге, один его изящный ботинок касался пола купе. Его взгляд встретился с взглядом Сатору, и тот, к своему удивлению, не отвел глаз. В этой тишине прозвучал его голос — чистый, ровный, без тени неуверенности: — Привет! Можно я поеду с тобой? Сатору замер. Его мозг, еще секунду назад тонувший в пустоте и горьком шоколаде, отчаянно пытался переварить происходящее. Красивый мальчик. Гигантский кот с золотыми глазами. Пустое купе. Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и лишь жестом пригласил войти, убирая ноги и корзину, чтобы освободить место. Мальчик вошел, и кот последовал за ним, устроившись у его ног, свернувшись массивным пушистым кольцом, но не сводя с Сатору своих гипнотических золотых глаз. —Спасибо, — сказал мальчик, поставив свой небольшой, аккуратный чемоданчик на полку. Он сел напротив Сатору, поправив складки своей простой, но качественной черной мантии. — Везде полно народу. А тут тихо. И твоя сова... она особенная. Сатору наконец нашел голос. Он звучал немного хрипло от неожиданности. —Да... она... ее зовут Сиро. А это... — он кивнул на кота. — Это Луна, — ответил мальчик, и в уголках его пурпурных глаз дрогнула тень улыбки. — Он следует за мной. И судит людей. Пока что, кажется, он тебя одобряет. — Он протянул руку. Рука была маленькой, но с уверенным, крепким рукопожатием. — Меня зовут Сугуру. Сугуру Гето. Гето. Фамилия ничего не говорила Сатору. Она не была в списке «Самых Старых Волшебных Родов», который он знал наизусть. Возможно, маглорожденный? Но в его манерах, в этой невозмутимой уверенности была какая-то сила, не уступающая чистокровной аристократичности. — Сатору, — выдохнул он, пожимая протянутую руку. Чувствуя, что должен что-то сказать еще, он развернул пакет со сладостями. — Хочешь... боб? Или шоколадную лягушку? Только осторожно, они... ну, живые в каком-то смысле. Сугуру посмотрел на пакет, потом снова на Сатору. Его пурпурный взгляд казался видящим насквозь. —Спасибо, — он сказал просто и взял зеленый боб. Осмотрел его, потом положил в рот. Его лицо осталось совершенно бесстрастным. — Огурец. С легким привкусом... полыни. Неплохо. Он не скривился, не выплюнул. Он просто принял странность, как нечто само собой разущееся. И в этот момент что-то в ледяной пустоте внутри Сатору дрогнуло и начало таять. Он не был один. Рядом с ним сидел кто-то, кто тоже искал тишины. Кто пришел с магическим зверем. Кто не боялся пробовать бобы со вкусом полыни. — Ты... тоже первый раз? — робко спросил Сатору. Сугуру кивнул, его коса мягко качнулась. —Да. И, честно говоря, я рад, что нашел пустое купе. Вернее, что нашел его с тобой. Он сказал это так просто, так искренне, что Сатору почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он улыбнулся — впервые за этот долгий, трудный день — настоящей, невымученной улыбкой. — Я тоже рад, — сказал он. И это была чистая правда. Луна мурлыкнул, низко и утробно, а Сиро в клетке мягко щелкнула клювом, будто ставя свою одобрительную печать. За окном мчались поля, поезд вез их в неизвестность, но в этом пустом купе, пахнущем шоколадом и тайной, только что зародилось что-то новое. Что-то важное. Разговор тек неспешно, как ручеек, пробивающийся между камней. Они говорили о простом: о том, как выглядят их совы (у Сугуру, как выяснилось, была неяркая, но невероятно быстрая и умная неясыть по имени Тень), о том, какие предметы кажутся интересными, о том, как кот Луна однажды принес в дом живую, но совершенно очарованную садовую фею и устроил переполох. Сугуру говорил спокойно, его пурпурные глаза то задумчиво смотрели в окно, то возвращались к Сатору, внимательные и ясные. И Сатору слушал. Но постепенно смысл слов начал ускользать, отодвигаясь на второй план. Его сознание захватило нечто иное. Он начал рассматривать. Он рассматривал, как сквозь окно падающий свет играет на идеально гладких черных волосах Сугуру, выхватывая из косы отдельные шелковистые нити, отливающие синевой. Как его длинные ресницы отбрасывают легкие тени на фарфоровые щеки, когда он опускает взгляд на кота. Как его пухлые губы — нежно-розовые, как лепестки пиона — шевелятся, формируя слова, и в уголках их таится едва уловимая, сдержанная улыбка, когда Луна тычется мордой в его ладонь. Сатору заметил крошечную родинку чуть ниже мочки его левого уха — темную точку на бледной коже, которая казалась не изъяном, а специальной, изящной деталью. Он увидел, как тонкие, изящные пальцы Сугуру перебирают складки мантии — движения точные, экономные, без суеты. И вдруг, среди этого тихого созерцания, случилось оно. Сугуру сказал что-то про то, что боится не темноты в подземельях Хогвартса, а громкого, беспорядочного шума большого скопления людей. И чтобы проиллюстрировать свою мысль, он жестом обвел их маленькое купе, и его пурпурный взгляд на секунду встретился с синим взглядом Сатору. Не скользнул, не пробежал — встретился. И в этих глазах Сатору увидел не просто спокойствие. Он увидел глубину. Тихий, мощный океан уверенности, границы которого он не мог разглядеть. Увидел не детскую наивность, а древнюю, странную зрелость. И в этой глубине было что-то… бесконечно притягательное. Что-то твердое, надежное, то, за что можно было бы ухватиться в бушующем море неопределенности, которым стала его жизнь. В груди у Сатору что-то ёкнуло — не больно, а странно и тепло, будто внутри него раскрылся невидимый цветок, лепесток за лепестком. Стало трудно дышать, но не от страха. Сердце забилось чаще, ударяя где-то в горле. В ушах зазвенело, заглушая стук колес. Он понял. Ясно, мгновенно и неоспоримо, как закон гравитации. О, нет. Я влюбляюсь. Мысль пронеслась, ослепительная и пугающая. Это было не как восхищение красивой игрушкой или зависть к силе братьев. Это было иное. Желание быть ближе. Желание, чтобы этот взгляд задерживался на нем дольше. Желание защитить эту хрупкую, на вид, красоту и в то же время — инстинктивное знание, что Сугуру в защите не нуждается. В нем была своя, тихая сила. Сатору резко опустил глаза, уставившись на свои собственные руки, сжимающие колени. Щеки пылали. Он боялся, что если поднимет взгляд, Сугуру все прочтет в его глазах, как в открытой книге. Это было бы ужасно. Неловко. Невозможно. — …а ты что думаешь? — донесся до него голос Сугуру. Сатору вздрогнул. —Что? Прости, я… задумался. Сугуру посмотрел на него, и его пурпурные глаза слегка сузились, в них мелькнула тень любопытства. —Ты странный, — сказал он без всякой грубости, просто констатируя факт. — Сначала смотришь, как будто никогда не видел человека. А потом краснеешь и смотришь в пол. Сатору почувствовал, как жар разливается по всему лицу и шее. Он был готов провалиться сквозь пол вагона. —Просто… я… — он запнулся, отчаянно пытаясь найти нейтральную тему. — Просто волнуюсь. Насчет Распределения. Сугуру кивнул, принимая это объяснение, хотя в его взгляде оставалась легкая недосказанность. —Я тоже. Но как-нибудь справимся. Вместе, наверное, проще. Вместе. Это слово прозвучало для Сатору как музыка. Оно согрело изнутри, погасив панику. Он рискнул снова поднять взгляд и слабо улыбнуться. —Да. Вместе. Он больше не рассматривал детали. Он просто смотрел на Сугуру Гето — на нового друга, на тайну, на тихую гавань в шторме, на человека, в которого он только что, за один миг, влюбился по уши. И этот мир — вагон, поезд, будущий Хогвартс — внезапно обрел новые, ослепительные краски и смысл. Потому что теперь в нем был он. После того, как первая, оглушительная волна осознания схлынула, оставив после себя лишь сладкое, тревожное головокружение, Сатору понял, что хочет знать о Сугуру всё. Каждая деталь казалась драгоценной. Он осторожно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, задал вопрос, который в его мире был одним из самых важных. — А у тебя... есть братья или сестры? — начал он, разворачивая еще одну шоколадную лягушку, чтобы занять руки. Сугуру, который гладил Луну, задумался на секунду. Его пальцы замерли в густой черной шерсти. —Нет, — ответил он просто. — Я один. Родители говорили, что я и сам... достаточно. — В его голосе не было ни грусти, ни обиды, лишь констатация факта. Для Сатору, выросшего в доме, где каждый угол оглашался голосами и шагами братьев, это было немыслимо. Одиночество казалось таким... пустым. Но глядя на спокойное лицо Сугуру, он понимал — тому, видимо, не было одиноко. — А родители... они волшебники? — спросил Сатору, уже догадываясь об ответе. Манеры Сугуру, его уверенность — это не было магловской робостью перед магией. Сугуру покачал головой. Его пурпурные глаза стали чуть отстраненнее, будто он смотрел куда-то вдаль, за пределы вагона. —Мама — ведьма. Папа — магл. Хотя... — он сделал небольшую паузу, как бы подбирая слова, — мама всегда говорила, что ее магия... особенная. Не такая, как у всех. Что она пришла из очень старого, очень темного места. А папа... он просто хороший человек. Он учит меня столярному делу. Говорит, что волшебная палочка — это хорошо, но умение что-то создавать своими руками — это тоже магия. Маглорожденный. Мысль пронеслась в голове Сатору, но не с привычным для его круга высокомерным оттенком, а с легким удивлением. В его семье о таких говорили свысока, как о «нечистокровных», «случайных». Но Сугуру... в нем не было ничего «случайного». Он казался более цельным, более настоящим, чем многие чистокровные, которых знал Сатору. И эта история о «темном месте» и столярном деле завораживала. Это был целый неизвестный мир. — А ты? — спросил Сугуру, поворачивая разговор. — Братья, которые с тобой на платформе? Они похожи на тебя. Сатору скривился. —Близнецы. Бен и Бин. Они... в Слизерине. Старше меня. И да, они совершенно на меня не похожи. — Он не стал углубляться в детали их «воспитательных методов». — Понятно, — сказал Сугуру, и в его взгляде промелькнуло что-то понимающее, будто он прочел между строк больше, чем было сказано. — А на какой факультет ты хочешь? Твои братья, наверное, прочат тебя в Слизерин? Вопрос повис в воздухе. Сатору почувствовал странное сжатие в груди. До этого момента он просто принимал как данность: он — Годжо, значит, он будет в Слизерине. Так было всегда. Но сейчас, глядя в ясные пурпурные глаза Сугуру, он впервые задумался: а хочет ли он этого? —Наверное, — неуверенно пробормотал он. — Все Годжо были в Слизерине. Это... традиция. Амибиции, ресурсы, все такое. — Он произнес эти слова, как заученный урок, но они прозвучали пусто. — А ты? Сугуру отвел взгляд в окно, где мелькали леса, окрашенные в первые осенние цвета. —Я не знаю, — признался он тихо. — Мама говорит, что в нашей крови есть и смелость, и хитрость, и верность, и ум. Шляпа выберет то, что сильнее. Но... — он обернулся, и его взгляд стал тверже, — я надеюсь туда, где ценят не только кровь, но и то, что ты можешь сделать. Где можно быть сильным, чтобы защищать, а не чтобы доминировать. Он говорил о Гриффиндоре. Сатору понял это сразу. В его словах звучал немой вызов всему, во что верила семья Годжо. И вместо того чтобы почувствовать обиду или раздражение, Сатору ощутил... тревогу. Жгучую, холодную тревогу. Если Сугуру попадет в Гриффиндор, а он — в Слизерин... Их разделят не просто стены. Их разделят столы в Большом Зале, общие комнаты, друзья, даже расписание, наверное. Они окажутся по разные стороны древнего противостояния. Он будет тем, кого гриффиндорцы, возможно, презирают: чистокровным снобом из Слизерина. А Сугуру... Сугуру станет его условным «врагом». Эта мысль была невыносимой. —Надеюсь, мы попадем в один, — вырвалось у Сатору с такой искренней, незащищенной надеждой, что он сам испугался своей откровенности. Сугуру посмотрел на него, и в его пурпурных глазах что-то смягчилось. Луна у его ног мурлыкнул, будто одобряя эти слова. —Я тоже, — просто сказал Сугуру. — Мне с тобой... спокойно. И эти слова, тихие и простые, стали для Сатору самым ценным подарком за весь день. Он улыбнулся, уже не боясь, что выдаст слишком много. Пусть будущее неизвестно. Пусть Шляпа решит все по-своему. Но вот сейчас, в этом купе, они были вместе. И это было все, что имело значение. Он протянул Сугуру пакет с кислыми осами. —Держи. Говорят, от них слезятся глаза. Посмотрим, кто стерпит дольше. И вызов, брошенный в ином, безопасном ключе, снова вернул легкую улыбку на лицо Сугуру. Соревнование началось. А за окном Хогвартс-экспресс несся все быстрее, увозя их к судьбе, которая уже затаилась впереди, в темноте наступающего вечера и в глубине старой, потертой Распределяющей Шляпы. Их соревнование на выносливость к «Кислым Осам» было в самом разгаре. Щеки горели, глаза слезились, но оба отчаянно старались сохранить каменное выражение лица, что только усиливало комичность ситуации. Сатору уже чувствовал, как смех, смешанный с кислотной болью, подкатывает к горлу, когда по купе снова раздался стук. На этот раз он был не робким, а резким, нетерпеливым. Дверь отъехала еще до того, как кто-либо успел ответить, и в проеме появилась фигура, словно ворвавшаяся вместе со сквозняком из коридора. Это был мальчик. На вид такой же первокурсник, но в нем было столько неукротимой, физической энергии, что он казался больше своего роста. Его короткие, взъерошенные коричневые волосы торчали во все стороны, будто он только что дрался с ветром — и ветер проиграл. Лицо было веснушчатым, открытым, а глаза — яркими, живыми, цвета лесного ореха, в которых прыгали искорки безудержного любопытства. В одной руке он сжимал огромный, небрежно собранный сэндвич, из которого вываливались листья салата и куски какой-то жареной колбасы. В другой — он тащил потрепанную котомку, набитую под завязку. — Приветик! — выпалил он, не дожидаясь приглашения, его голос был громким и хрипловатым от того, что он, очевидно, уже успел накричаться в другом вагоне. — Тут есть свободное местечко? А то там везде или толпа, или такие зазнайки в мантиях сидят, будто они уже профессора! — Он уже шагнул внутрь, и его взгляд быстрой молнией прошелся по всему купе: Сатору, Сугуру, огромному коту Луне, клетке с Сиро. Его глаза загорелись. — Вау! У вас тут целый зоопарк! Круто! Луна, до этого дремавший, приоткрыл один золотой глаз, оценил нового гостя и, кажется, счел его достаточно безвредным (или достаточно интересным), чтобы снова прикрыть веки. Сиро фыркнула в своей клетке. Сатору и Сугуру переглянулись, с трудом сдерживая улыбки. Атмосфера мгновенно изменилась — с тихой, почти интимной, на шумную и веселую. — Конечно, садись, — сказал Сугуру, подвинувшись и кивнув на свободное место рядом с собой. Его голос был ровным, но в пурпурных глазах появился легкий интерес. Мальчик с грохотом уронил котомку на пол, плюхнулся на сиденье и тут же откусил огромный кусок от сэндвича. —Спасибо! Я Хайбара. Ю Хайбара, — прожевал он, протягивая свободную руку сначала Сугуру, потом Сатору. Рукопожатие у него было крепким, немного липким от масла. — Вы тоже первогодки? Я так и думал! Выглядите как... ну, не как зазнайки. А это ваш кот? Он огромный! А сова? Она что, полярная? Он сыпал вопросами, как из автомата, не ожидая ответов, перескакивая с темы на тему. Казалось, его мозг и тело работали в пять раз быстрее, чем у обычных людей. — Я Сугуру. А это Луна, — представился Сугуру, и его кот, услышав имя, легонько ткнулся мордой в колено нового знакомого, оставив на штанине пару черных волос. — А сова — Сиро, она Сатору. — Сатору Годжо, — сказал Сатору, чувствуя, как странно звучит его чопорная фамилия в этом внезапно ожившем купе. — Годжо? — Хайбара на секунду задумался, пережевывая. — Чисто-кровные, да? Слышал, у вас особняк с привидениями и все такое. Здорово! А у меня родители — маглы. Папа — почтальон, мама работает в кондитерской. Я сам узнал, что волшебник, когда у меня в десять лет сами собой починились все сломанные игрушки, а потом я случайно заколдовал соседского кота, чтобы он летал. Он теперь на меня косо смотрит, — он заливисто рассмеялся, не смущаясь ни своего происхождения, ни своих магических огрехов. Сатору слушал, зачарованный. Этот Хайбара был полной противоположностью всему, что его окружало дома. Он был шумным, бесцеремонным, абсолютно лишенным какого-либо снобизма и... невероятно живым. И что самое удивительное — Сугуру, казалось, не был им раздражен. Напротив, он наблюдал за Хайбарой с тем же спокойным, аналитическим интересом, с каким ранее наблюдал за летящими за окном полями. — А вы на какие факультеты хотите? — снова засыпал вопросами Хайбара, откладывая наконец остатки сэндвича и вытирая руки о штаны. — Я бы хотел в Гриффиндор! Там приключения, подвиги! Или в Пуффендуй — там, говорят, еда отличная и люди душевные. Только не в Слизерин — там, по слухам, все злые и хитрые. Сатору почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он снова посмотрел на Сугуру. Тот встретил его взгляд. В пурпурной глубине его глаз читалось то же понимание, что и раньше, но теперь — с оттенком легкой иронии, будто он говорил: «Вот видишь? Мир не черно-белый». — Поживем — увидим, — загадочно сказал Сугуру, отвечая за них обоих. — Шляпа видит то, что внутри. Иногда это удивляет самого человека. — Ну да, — согласился Хайбара, ничуть не смутившись отсутствию прямого ответа. Он уже рылся в своей котомке. — О! Хотите попробовать маминых кремовых пирожных? Она их сама делает! Магия у нее не получается, а вот печь — это у нее прям волшебство! Он достал смятую коробку и щедро предложил ее новым друзьям. И в этот момент, среди запаха сладостей, шума колес и бесконечной болтовни Ю Хайбары, Сатору понял одну простую вещь. Каким бы ни было решение Шляпы, этот поезд вез его не только в Хогвартс. Он вез его в новую жизнь. И эта жизнь, судя по всему, обещала быть куда менее одинокой, куда более громкой и гораздо более интересной, чем он мог себе представить, стоя на пустынной платформе рядом с холодными фигурами родителей.

***

Конец пути ознаменовался не гудком, а внезапно наступившей тишиной и резкой сменой освещения. Алые вагоны Хогвартс-экспресса замерли на крошечной, тускло освещенной станции с табличкой «Хогсмид». За окном вместо полей клубился холодный, влажный сумрак, прорезаемый светом фонарей. — Первокурсники! Сюда, первокурсники! — раздался громовой, гостеприимный голос, не оставлявший места для сомнений. На перроне, возвышаясь над толпой детей, стоял огромный человек. Он был больше любого взрослого, которого видел Сатору, с бородой, в которой, казалось, могло запутаться семейство лесных фей, и в поношенном медвежьем полушубке. В его руке качался огромный фонарь. — Я — Хагрид, хранитель ключей и земель Хогвартса! Не бойтесь, идите за мной! Первокурсники со мной! — его голос грел, как горячий какао в ледяную ночь. Сатору, Сугуру и Хайбара (который не переставал комментировать размер Хагрида: «Вау! Он, наверное, великан! Или тролль! Крутяк!») присоединились к потоку других взволнованных, испуганных и возбужденных детей. Их повели не к экипажам, а вниз, по скользкой, темной тропинке к черной глади озера. И вот они увидели их. Десяток маленьких деревянных лодок, качающихся на воде, каждая со своим фонарем на носу, отбрасывающим дрожащие золотые блики на темную воду. — Не больше четырех человек в лодку! — скомандовал Хагрид, сам умещаясь в одной лодке с явной неохотой, отчего та опасно накренилась. Сатору, Сугуру, Хайбара и одна тихая девочка с огромными очками заняли одну из лодок. Как только последний первокурсник ступил на борт, флотилия бесшумно тронулась с места, без весел и паруса, скользя по воде, как по черному шелку. Было темно, холодно и очень тихо. Только всплески воды о борт и сдавленное дыхание детей нарушали тишину. Хайбара наконец примолк, разинув рот. Сугуру сидел неподвижно, его пурпурные глаза впитывали темноту, а Луна, свернувшись у его ног, казалось, спал. Сатору же чувствовал, как его сердце бьется в такт неторопливому ходу лодки. И тогда они проплыли за мыс, и он увидел. Он вздрогнул так, что лодка качнулась. На высокой скале, вгрызаясь в звездное небо бесчисленными башнями и шпилями, стоял Хогвартс. Это был не просто замок. Это было нагромождение чуда. Огни в сотнях окон горели, как рассыпанные по черному бархату самоцветы — янтарные, изумрудные, рубиновые. Высокие стены, поросшие плющом, уходили ввысь, теряясь в ночной дымке. Острые шпили, казалось, царапали брюхо проплывающим облакам. Он казался одновременно невероятно древним, высеченным самой скалой, и живым — дышащим светом, тайнами и обещаниями. — Боже правый... — прошептал кто-то позади. — Ничего себе! — выдохнул Хайбара, и в его голосе впервые не было восторженного крика, а лишь благоговейный шепот. Сатору не мог оторвать глаз. Все, что он знал до этого — мрачный особняк Годжо, шумный Косой переулок, — меркло перед этим величием. Здесь жила история. Здесь жила магия. Настоящая, дикая, неукротимая. Его новая палочка в кармане слабо завибрировала, будто отзываясь на зов родного дома. Лодки, словно по мановению невидимой руки, выстроились в ряд и устремились к подножию скалы, к скрытому в темноте причалу. Там их уже ждала высокая, строгая женщина в изумрудных мантиях и с очень серьезным выражением лица. Это была профессор Минерва МакГонагалл. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала она, и ее голос, четкий и ясный, прорезал ночной воздух, не оставляя места для болтовни. — Следуйте за мной. Она повела их не к главным воротам, а по узкой, влажной тропинке, высеченной в скале, к огромным дубовым дверям. Сатору шел, чувствуя, как земля упруго пружинит под ногами, как воздух пахнет озерной водой, мхом и чем-то древним — застывшими заклинаниями и пылью веков. Вот они — на пороге. МакГонагалл остановилась и обернулась. Ее взгляд скользнул по рядам бледных, взволнованных лиц. — Через несколько минут вы пройдете в Большой Зал и будете распределены по факультетам, — объявила она. — Распределяющая Шляпа примет решение, где вы будете жить, учиться и заводить друзей на все семь лет. Я советую вам привести себя в порядок и подготовиться к церемонии. Оставайтесь здесь. Она исчезла за дверями, оставив их в полутьме каменного предбанника. Воздух сгустился от напряжения. Кто-то нервно поправлял галстук, кто-то тихо всхлипывал. Хайбара елозил ногой по каменному полу. Сугуру стоял неподвижно, его взгляд был устремлен на массивные двери. Сатору посмотрел на него, на его профиль, освещенный тусклым светом факелов. Он подумал о братьях в Слизерине, о холодных ожиданиях родителей, о своем новом друге-маглорожденном, о сумасшедшем Хайбаре, который хотел в Гриффиндор. Он подумал о Шляпе, которая сейчас, должно быть, ждала их в Зале. И снова, как на перроне, его охватило острое, почти болезненное желание, чтобы их пути не разошлись. Он тихо коснулся палочки в кармане, чувствуя ее спокойный, уверенный резонанс. Что бы ты ни решила, — мысленно обратился он к невидимой Шляпе, — пожалуйста... И в этот момент огромные дубовые двери с тихим, торжественным скрипом распахнулись, выпустив наружу поток теплого света, запаха жареной птицы, пирогов и тысячи свечей, а также гул сотен голосов. Путь был пройден. Приключение — начиналось прямо сейчас. Двери распахнулись, и волна света, тепла и шума обрушилась на них. Сатору на мгновение ослеп. Когда зрение вернулось, он едва сдержал вздох изумления. Большой Зал Хогвартса превосходил любые, даже самые смелые, детские фантазии. Четыре длинных стола, ломившихся от сияющей золотой и серебряной посуды, уходили вдаль, к высокому столу преподавателей. Над ними, вместо потолка, висело само ночное небо — черное, бархатное, усеянное живыми, мерцающими звездами и проплывающими легкими облаками. Тысячи свечей парили в воздухе, наполняя зал медовым светом и теплом. Призраки, серебристые и полупрозрачные, скользили между столами, перешептываясь и кивая студентам. — Вперед, не задерживайтесь, — сказала профессор МакГонагалл, и робкое стадо первокурсников двинулось за ней по центральному проходу. Сатору чувствовал на себе сотни глаз. Взгляды старшекурсников — оценивающие, насмешливые, доброжелательные — прожигали спины. Он искал глазами алый и зеленый галстуки за столами Слизерина и Гриффиндора. Он заметил своих братьев: Бен и Бин сидели с важным видом, даже не глядя в его сторону, полностью поглощенные беседой с соседями. Обычно. Они дошли до открытого пространства перед столом преподавателей и сбились в тесную, нервную кучку, как овечки перед стрижкой. На высоком столе восседали преподаватели. В центре, на огромном золотом троне, сидел человек, которого невозможно было не узнать, даже видя впервые. Альбус Дамблдор. Его длинные серебряные волосы и борода сияли в свете свечей, полулунные очки скрывали проницательный взгляд, а роскошные пурпурные мантии казались сшитыми из самого звездного неба. Он наблюдал за ними с добродушным, слегка отстраненным интересом, и Сатору почувствовал странное успокоение — будто под защитой самого могучего волшебника в мире. И тут случилось неожиданное. Вместо того чтобы принести старую Распределяющую Шляпу и табурет, профессор МакГонагалл что-то шепнула Дамблдору. Тот кивнул, и его голос, тихий, но заполнивший весь зал без малейшего усилия, раздался над внезапно наступившей тишиной: — Добро пожаловать, новое поколение волшебников и ведьм! В этот особенный вечер, перед лицом древних традиций, мы сделаем небольшое отступление. Чтобы вы могли познакомиться, почувствовать плечо товарища до того, как судьба разведет вас по разным углам нашего общего дома... Прошу всех первокурсников занять места за единым, временным столом! Он взмахнул рукой, и у одного из длинных столов — того, что обычно принадлежал Пуффендую, — скатерть мгновенно сменила цвета с желто-черных на нейтральные серебристо-белые. Несколько стульев волшебным образом придвинулись. Легкий шорох удивления пробежал по залу. Такого еще не бывало! Но приказ Дамблдора не обсуждался. Растерянные, первокурсники начали рассаживаться. Сатору, Сугуру и Хайбара инстинктивно уселись рядом. Их колени касались под столом. Дамблдор встал. Его фигура, казалось, выросла, заполняя собой все пространство. —Семь лет, — начал он, и его голос зазвучал задумчиво и мелодично. — Семь лет вы будете жить под этими звездами, дышать этим воздухом, учиться у этих мастеров. Но прежде чем вы станете гриффиндорцем, слизеринцем, когтевранцем или пуффендуйцем... вы станете хогвартсцем. Вы станете частью этого древнего, живого организма. Сегодня вечером я хочу, чтобы вы посмотрели друг на друга не как на будущих соперников в борьбе за Кубок школы, а как на попутчиков в начале долгого, чудесного пути. Запомните эти лица. Возможно, завтра вы будете сидеть за разными столами, но сегодня... сегодня вы — одно целое. Одна надежда, один рой трепетных сердец на пороге великой магии. Он говорил о дружбе, о любопытстве, о важности выбора и уважении к выбору другого. Сатору слушал, завороженный. Его слова противоречили всему, чему его учили дома — о превосходстве, о конкуренции, о важности крови. И они находили отклик в чем-то глубоком внутри. Пока Дамблдор говорил, Сатору украдкой смотрел на Сугуру. Тот сидел прямо, внимательно слушая, его пурпурные глаза были прикованы к директору. В свете свечей его коса отливала синевой, а профиль казался вырезанным из мрамора. Хайбара, напротив, ерзал, разглядывая парящие свечи и пытаясь поймать взгляд какого-нибудь призрака. И вот речь подошла к концу. —...а теперь, — Дамблдор снова уселся, и в его глазах вспыхнула искорка, — пора встретиться со старой моей подругой. Той, что заглянет вам в душу и скажет, где ваш истинный дом. Профессор МакГонагалл, если вам не трудно... Наступила гробовая тишина. МакГонагалл шагнула вперед, и в ее руках появилась та самая, потрепанная, залатанная, древняя Распределяющая Шляпа. Она положила ее на табурет перед белым столом первокурсников. Шляпа сморщилась, будто собираясь чихнуть, и... раскрыла свой рот-прорезь. Она запела. Ее хриплый голос разнесся под звездным потолком, повествуя о четырех факультетах, о доблести, хитрости, мудрости и верности. Но в ее новой песне, как заметил Сатору, были и новые строчки — о том, что границы между домами тоньше, чем кажется, и что истинная сила — в единстве различий. Песня смолкла. Зал взорвался аплодисментами. А потом наступила та самая, леденящая тишина ожидания. Профессор МакГонагалл развернула длинный пергамент. —Когда я назову ваше имя, вы подойдете, наденете Шляпу и сядете на табурет, — сказала она. — Аббот, Ханна! Рыжеволосая девочка с визгом выскочила из-за стола. Шляпа едва коснулась ее головы, как выкрикнула: «ПУФФЕНДУЙ!» Желто-черный стол взорвался криками и аплодисментами. Игра началась. Сердце Сатору заколотилось, как сумасшедшее. Он снова посмотрел на Сугуру. Тот встретил его взгляд и едва заметно кивнул. Удачи. Имена слетали с губ МакГонагалл одно за другим. «Гринграсс, Дафна!» — «СЛИЗЕРИН!» Зеленый и серебряный стол рявкнул одобрительно. «Джордан, Ли!» — «ГРИФФИНДОР!» — алый стол загрохотал ногами. И вот... —Гето, Сугуру! Сатору замер. Сугуру встал. Его движения были плавными и уверенными. Он пересек пространство перед столом преподавателей, сел на табурет, и МакГонагалл опустила Шляпу ему на голову. Она сползла на его глаза. Наступила пауза. Длиннее, чем у других. Шляпа, казалось, раздумывала. Сатору сжал кулаки под столом, ногти впились в ладони. Пожалуйста... пожалуйста, пусть мы будем вместе... И тогда Шляпа раскрыла свой рот и проревела на весь зал, чистым, недвусмысленным тоном: —ГРИФФИНДОР! Алый стол взревел так, что задрожали кубки. Сугуру снял Шляпу, аккуратно положил ее на табурет, и его пурпурные глаза на секунду встретились с Сатору. В них не было ни радости, ни разочарования — лишь спокойное принятие судьбы. И что-то еще... словно легкое сожаление. Он направился к ликующим гриффиндорцам, и алый цвет его новой мантии казался Сатору каплей крови на фоне всего этого золота и света. Холодная пустота разлилась внутри Сатору. Он проиграл. Еще до того, как его имя было названо. — Годжо, Сатору! Он встал на ватных ногах. Шум в зале стал приглушенным, как из-под воды. Он прошел тот же путь, сел на еще теплый от Сугуру табурет. Темнота опустилась на него, когда Шляпа съехала на глаза. Не в Гриффиндор, — отчаянно думал он. — Куда угодно, но не в Гриффиндор. Я не могу быть там, где его нет... В его голове послышался тихий, насмешливый голос, старый и мудрый: «О-о-о... Интересно. Очень интересно. Ум острый. Амбиции... да, они есть, глубоко запрятаны, но горят ярко. О, и что это? Жажда власти? Нет... жажда быть исключительным. Жажда доказать. И... о-го-го! Сила! Ослепительная, необузданная сила, ждущая своего часа. И... любовь? Так скоро? И к кому же... Ах, к гриффиндорцу. Как трогательно и как... неудобно.» Пожалуйста, — умолял Сатору мысленно. — Отправь меня к нему. «К нему? Нет, нет, дитя мое. Твоя сила... твоя натура... она требует иного русла. Твое место — где ценят чистоту крови, амбиции и решимость брать то, что положено по праву. Твое место — где ты будешь расти в силе, а не тонуть в слепой отваге. Лучше СЛИ... но нет. Слишком очевидно. С твоим умом и этой... привязанностью... лучше бы тебе...» Шляпа замерла. Казалось, прошла вечность. А потом она выкрикнула, и ее голос прозвучал для Сатору как приговор: —СЛИЗЕРИН! Зеленый и серебряный стол ответил сдержанными, но достойными аплодисментами. Братья кивнули ему, их лица выражали удовлетворение — предсказуемо, традиционно, правильно. Сатору снял Шляпу. Его руки не дрожали. Его лицо было маской спокойствия, которую он научился носить с детства. Он не посмотрел на стол Гриффиндора. Он прошел к столу Слизерина и занял место, которое для него уже приготовили. Мир разделился. Алый и зеленый. Доблесть и амбиция. Сугуру и он. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, где только что расцвел нежный цветок, начало формироваться что-то твердое, холодное и неумолимое. Сталь. Решимость. И тихая, всепоглощающая ненависть к этой дурацкой, старой Шляпе, которая украла у него единственное, чего он по-настоящему хотел в этой новой жизни. Оставшаяся часть церемонии прошла для Сатору как в густом тумане. Он механически хлопал, когда Хайбара, к всеобщему восторгу желто-черного стола, отправился в Пуффендуй. Шум, смех, звон бокалов — все это было где-то далеко, за толстым стеклом. Его мир сузился до пространства между двумя столами: зеленым, серебряным и змеиным, за которым он сидел, и алым, золотым и львиным, где сидел он. Ужин был роскошным. На столах материализовались жареные цыплята, пудинги, горы овощей и десертов. Братья Бен и Бин, уже чувствуя себя хозяевами положения, бросали ему снисходительные пояснения: «Это наш директор, Северус Снейп, видишь, в черном... Сиди прямо, не горбись... Попробуй фаршированных угрей, это традиционное блюдо Слизерина». Сатору кивал, подносил вилку ко рту, но еда казалась ему безвкусной, как пепел. Первокурсники Слизерина вокруг него, бледные и взволнованные, пытались завязать робкую беседу. —Э... Годжо, да? Ты из тех самых Годжо? — спросил тощий мальчик с мышиными волосами. —У тебя сова просто волшебная, где ты такую достал? — прошипела девочка с двумя тугими косичками. Сатору отвечал односложно, не отрывая взгляда. —Да. —В «Эйриол и Риттер». Его голос звучал ровно, холодно, отстраненно — идеально для Слизерина. Но его внимание было целиком и полностью приковано к другому столу. Там, в гриффиндорской шумной, радостной кутерьме, вокруг Сугуру уже образовался маленький кружок. Новоиспеченные однодомцы, впечатленные его спокойной уверенностью и необычной внешностью, явно хотели заполучить такого в свои ряды. Два парня, один рыжий и долговязый, другой коренастый и веснушчатый, что-то оживленно рассказывали ему, жестикулируя. Девушка с каштановыми кудрями смеялась, кивая на что-то. Они предлагали ему блюда, тыкали в него пальцами, явно вовлекая в свой круг. И Сугуру... улыбался. Не широко, не так беззаботно, как Хайбара, но мягкая, принимающая улыбка трогала уголки его губ. Он кивал, что-то говорил в ответ, и его пурпурные глаза, казалось, внимательно изучали новых товарищей. Он не отталкивал их. Он был там, где должен был быть. Среди своих. А Сатору сидел среди своих. Среди змей. Среди тех, кого Сугуру, возможно, как и Хайбара, считал «злыми и хитрыми». Среди тех, чьи ценности презирал. Он чувствовал, как стена вырастает между ними с каждой секундой, с каждым смехом, долетевшим с гриффиндорского стола. Она была не из камня, а из предрассудков, традиций и этого дурацкого решения Шляпы. В груди у него скрутилось острое, жгучее чувство. Это была не просто грусть от разлуки. Это была ярость. Бессильная, глупая ярость ребенка, у которого отняли самую желанную игрушку. Но игрушкой был не предмет. Это была надежда. Надежда на дружбу, на понимание, на то чувство спокойствия, которое он испытал в том пустом купе. — Что уставился на гриффиндорцев? — усмехнулся Бен, заметив наконец его взгляд. Он последовал за ним и увидел Сугуру. — А-а, понятно. Маглорожденный красавчик из поезда? Забудь, братец. Он теперь для тебя — противник. Может, даже на квиддиче будет играть против нас. Или на дуэльном клубе. Правила игры изменились. Ты — Слизерин. Ты должен думать о том, как его обыграть, а не как с ним дружить. — Хотя... — вкрадчиво добавил Бин, наливая себе тыквенный сок. — Если хочешь его заполучить... есть иные способы. Сила, влияние, шантаж. В Слизерине всему научат. Просто спроси. Их слова, отравленные цинизмом и плохо скрываемым удовольствием от его боли, лишь подлили масла в огонь. Он ненавидел их в этот момент почти так же сильно, как ненавидел Шляпу. Они были правы. Ужасно, мерзко правы. Хогвартс, каким он видел его сейчас, был не местом чудес, а полем битвы. И его с Сугуру поставили в противоборствующие армии. Сатору наконец отвел взгляд, уставившись в свой нетронутый кусок пирога. Он сжал вилку так, что костяшки пальцев побелели. Внутри него что-то ломалось и тут же закалялось. Нежность и надежда отступали, как утренний туман, обнажая холодный, твердый камень решимости. Хорошо, — подумал он, и мысль была острая, как лезвие. Если это игра... если это война... то я буду играть лучше всех. Я буду сильнее всех. Я стану таким, что через эти стены, через эти дурацкие традиции, он будет вынужден меня увидеть. Не как друга из поезда. А как силу, с которой нельзя не считаться. Он поднял голову. Его синие глаза, обычно яркие и живые, стали холодными, как льдины в озере, и непроницаемыми, как глубина. Он больше не был мальчиком с совой, ищущим друга. Он был Сатору Годжо, слизеринцем. И он дал себе клятву в тот самый вечер, под звездным потолком и смехом чужих людей: он добьется своего. Любой ценой. И пусть этот путь начнется с ненависти к полоумной старой шляпе и холодной пустоты в груди, где еще недавно билось что-то теплое.

***

ТРАХ! Что-то мягкое, но увесистое шлепнулось Сатору прямо в лицо, оборвав сон, в котором он, как обычно, был где-то рядом с Сугуру, а не по ту сторону Большого Зала. — Вставай, Солнечный Принц! Твоя вечная драма зовет! Сатору Годжо открыл один ярко-голубой глаз, полный смертоносной ярости. Второй был прикрыт скомканным, фиолетовым в золотых слизняках носком. В воздухе витал терпкий аромат мужского общежития, смешанный с запахом старого дерева, полироли и легкой магии — подземелья Слизерина. Он был уже не тем тщедушным первокурсником. В семнадцать Сатору Годжо был воплощением небрежной, опасной красоты. Его рост почти в два метра делал его одним из самых высоких студентов в Хогвартсе. Короткие, белоснежные волосы торчали во все стороны, будто их только что трепал штормовой ветер, и ни одна расческа в мире не могла с ними справиться. Черты лица, острые и насмешливые, казались высеченными из мрамора, а ярко-голубые глаза, обычно прищуренные в надменной усмешке, сейчас метали молнии. Он скинул носок с лица и медленно сел на кровати с балдахином из зеленого шелка. Вокруг, уже полностью одетые в безупречные мантии с серебряными нашивками, стояли его «друзья» — вернее, ближайшее окружение, которое он терпел за их полезность и чувство юмора. Драко Малфой (его извечный спутник по выходкам, хоть и вечно недовольный), Блэз Забини (хладнокровный и циничный) и Теодор Нотт (тихий, но зловредный). — Чего? — проворчал Сатору голосом, хриплым от сна, но от этого не менее властным. — Чего-чего, — передразнил его Забини, закидывая на плечо сумку с книгами. — Ты проспал. Завтрак уже в разгаре. И если ты в ближайшие три минуты не окажешься в мантии и не проследуешь в Большой Зал, то место за нашим столом — то самое, с идеальным видом на гриффиндорскую львиную гриву, — займет какой-нибудь жалкий второкурсник. И твой ежеутренний ритуал поклонения прервется. Сатору провел рукой по лицу, сметая остатки сна. Ритуал... Да. Ежеутреннее наблюдение. Единственный момент дня, когда он позволял себе быть уязвимым, пусть и под маской высокомерного безразличия. — И, кстати, — добавил Малфой, с явным удовольствием нанося последний удар, — твой объект воздыханий сегодня выглядит особенно... свежо. Видимо, хорошо выспался. Без глупых снов о ком-то. И его, как всегда, облепили. Тот мужила-гриффиндорец, Браун, кажется, уже полчаса пытается накормить его со своей тарелки. Романтично, не находишь? Взгляд Сатору стал абсолютно ледяным. Он молча, одним плавным движением, соскочил с кровати. Его тело, тренированное годами полетов в качестве лучшего ловца Слизерина за последнее семилетие, было подтянутым и сильным. Он натянул мантию поверх белой рубашки, небрежно завязал зеленый с серебром галстук, не глядя в зеркало — он и так знал, что выглядит безупречно, даже с этой иконоборческой прической. — Браун, говоришь? — произнес он наконец, и его голос звучал сладко, как яд. — Тот, что в прошлом году на матче чуть не сломал ключицу, когда я его обогнал на мётле? Как трогательно, что он нашел себе новое хобби. Более безопасное. Он схватил свою палочку — тот самый падуб с сердцевиной из волоса духа — и сунул ее во внутренний карман. —Пошли. Если кто-то посмел занять мое место, ему придется провести утро, отплевываясь от жаб. Или в компании с нашими любимыми болотными слизняками из теплицы. Он вышел из спальни, и его свита, обмениваясь понимающими взглядами, последовала за ним. Они шли по холодным, сыроватым коридорам подземелья, и студенты младших курсов инстинктивно прижимались к стенам, пропуская Короля Слизерина. Он был хулиганом, гением, забиякой и кумиром. Он нарушал правила с таким шиком, что ему все сходило с рук. Он был тем, кем должен был стать Годжо. Но никто не знал, что каждое утро этот король спешил на завтрак не ради еды. А ради того, чтобы занять место у края слизеринского стола, откуда под идеальным углом была видна голова с длинной черной косой за гриффиндорским столом. Чтобы одним быстрым, жадным взглядом оценить, как пурпурные глаза Сугуру щурятся от утреннего света, как его пальцы перебирают страницу книги за завтраком, как он кивает что-то говорливому Хайбаре (который, к счастью, всегда сидел рядом и отгонял самых настырных). Чтобы убедиться, что он там. Что он жив, цел, и... недоступен. И сегодня он опоздал. Эта мысль заставляла его сердце биться не от спешки, а от тихой, знакомой паники. Он почти бежал, его длинные ноги быстро покрывали расстояние. Он влетел в Большой Зал, игнорируя удивленные взгляды, и его синие глаза мгновенно нашли свою цель. Сугуру Гето сидел на своем месте. Да, рядом с ним действительно болтал тот увалень Браун, и еще пара человек. Но это было не главное. Главное было в том, что его, сатору, место у края стола было занято. Там сидела пара слизеринок-пятикурсниц, увлеченно что-то обсуждавших. Ледяная ярость, знакомая и почти уютная, затопила его. Он подошел к столу, и его тень упала на девушек. —Простите, дамочки, — сказал он, и его голос был сладок, как сироп, но в нем звенела сталь. — Вы, кажется, заблудились. Это место занято. Издавна. Вечно. Солнцем, луной и моим нежеланием видеть здесь кого-либо еще. Девушки вздрогнули, вспыхнули и, бормоча извинения, схватили свои сумки и перебежали на другое место. Они знали, с кем шутки плохи. Сатору с видом победителя устроился на свое законное место. Он откинулся на спинку скамьи, принял свою фирменную позу — небрежную, властную, — и только тогда позволил своему взгляду, под прикрытием полуприкрытых век, устремиться через весь зал. Да. Сугуру был здесь. И он... действительно выглядел прекрасно. Спокойный, собранный, взрослый. И так же далекий, как и семь лет назад, в первую ночь, когда Шляпа разлучила их. Сатору взял кусок тоста и медленно отломил уголок. Внешне — король, наблюдающий за своими владениями. Внутри — все тот же мальчишка, который влюбился в поезде и поклялся добиться своего. Любой ценой. И время для этой цены, как шептал ему внутренний голос, наконец-то подошло. Сугуру, казалось, был островком спокойствия в центре гриффиндорского урагана. Он медленно, с невозмутимой грацией, доедал омлет, изредка кивая на что-то Хайбаре, который, словно яростный и верный мопс, отчаянно пытался отгородить его от самых назойливых. Но гриффиндорцы — народ настойчивый. К нему уже подсели двое старшекурсников — тот самый Браун, здоровый детина с руками, как окорока, и более стройный, но не менее уверенный в себе парень с хищной улыбкой. Они что-то говорили, жестикулировали, явно стараясь произвести впечатление. Один даже попытался пододвинуть к Сугуру тарелку с беконом, на что получил лишь вежливый, но холодный кивок и полное игнорирование угощения. Сатору наблюдал за этой сценой, и каждый его мускул был напряжен. Он не просто морщился. Его челюсти были сжаты так, что на скулах выступили белые точки. Пальцы, сжимавшие нож, могли бы превратить сталь в фольгу. В его ярко-голубых глазах, обычно светившихся насмешливым огнем, бушевала настоящая гроза — ревность, ярость и бессилие, запертые за семью замками холодного самообладания. — Ну-ну, — протянул Забини, не отрываясь от своей тарелки с овсянкой. — Смотри-ка, нашему местному божеству опять приносят дары. На этот раз — жертвоприношение в виде свиного бекона. Я думал, гриффиндорцы поклоняются львам, а не... ну, ты понял. — Может, они просто хотят его откормить? — вставил Нотт своим тихим, ядовитым голосом. — Чтобы на квиддиче он медленнее летал. Стратегически верно, надо признать. — О, да бросьте вы, — фыркнул Малфой, откидывая белую прядь волос со лба. — Они просто лезут. Как пчелы на мед. И он... что он делает? Сидит. Жует. Смотрит сквозь них, будто они — пятна на гобелене. Это даже забавно. — Он бросил взгляд на Сатору и усмехнулся еще шире. — Хотя, некоторым, вижу, не до смеха. Ты прямо излучаешь волны ненависти, Годжо. Стекло в окнах вот-вот треснет. — Заткнись, Малфой, — прошипел Сатору сквозь зубы, не отводя взгляда от Сугуру. Его голос был низким и опасным, как рычаг перед выстрелом. — Или твой гребень для волос сегодня же отправится в путешествие по желудкам озерных кальмаров. — Видишь? — Малфой развел руками, обращаясь к остальным. — Трогательная забота. Он так переживает за чистоту наших водных артерий. — Серьезно, Сатору, — Забини отложил ложку и посмотрел на него с деловым интересом. — Сколько можно? Семь лет этой пантомимы. Ты — король подземелья. У тебя полшколы готово на тебя молиться, а вторая половина — боится до обморока. Поднимись, подойди, и скажи ему. Или пригласи на прогулку под предлогом обсуждения задания по ЗОТИ. Или сломай нос этому Брауну на ближайшей тренировке — случайно, конечно. Что угодно! Это уже не смешно, это патология. — Он не игрушка для обсуждения за завтраком, — отрезал Сатору, и в его тоне прозвучала такая окончательность, что даже Забини на секунду замолчал. — И это не пантомима. Это... — он не нашел слова, потому что единственное, что приходило на ум, было «судьба», но оно звучало слишком пафосно даже для него. Он видел, как Сугуру наконец закончил завтрак, аккуратно сложил салфетку и встал. Браун тут же вскочил, что-то говоря, на что Сугуру лишь покачал головой и сказал несколько слов — коротких и, судя по выражению лица Брауна, не самых лестных. Затем он, вместе с Хайбарой, направился к выходу из Зала. В этот момент их взгляды встретились. Сатору не отвел глаз. Он смотрел прямо, позволяя всему своему холодному, сложному чувству — этой смеси обожания, ненависти к обстоятельствам и чистой, животной потребности — светиться в его синих глазах. Это был вызов. Признание. Мольба. Все сразу. Сугуру замедлил шаг. Его пурпурные глаза сузились, встретив этот взгляд. На его лице не было ни улыбки, ни раздражения. Было лишь понимание. Глубокое, усталое, за семь лет научившееся читать все тайные шифры в глазах Сатору Годжо. Он замер на долю секунды, и Сатору почувствовал, как сердце заколотилось в надежде... А потом Сугуру Гето едва заметно, почти неуловимо, покачал головой. Не в отрицание. Скорее, как бы говоря: «Нет. Не сейчас. Не здесь». И прошел дальше, растворившись в потоке студентов, уходящих на уроки. — Ну что? — спросил Малфой, разбивая тягостную тишину, воцарившуюся за их столом. — Он что, моргнул тебе азбукой Морзе? Или просто снова отказался от твоего немого предложения стать его личным охранником от поклонников? Сатору медленно разжал пальцы вокруг ножа и отодвинул нетронутый тост. Ярость сменилась знакомой, гнетущей пустотой. —Он сказал «позже», — пробормотал он, больше для себя, чем для них. —Ага, конечно, — усмехнулся Нотт. — «Позже», как в «никогда». Классика. Но Сатору знал. Он видел это в его глазах. Не отказ. Отсрочка. И после семи лет молчания даже отсрочка казалась подарком. Он встал, сглатывая комок разочарования и злости. —Ладно, трупы. Пора на урок. Кто сегодня первый? — спросил он, уже снова надевая маску насмешливого, всемогущего Годжо. —Зельеварение, — вздохнул Малфой. — Со Снейпом. Как раз то, что нужно, чтобы поднять настроение. Сатору кивнул. Да, Снейп и его едкие комментарии... Возможно, как раз то, что нужно, чтобы выместить на ком-то эту накопившуюся ярость. Он бросил последний взгляд на теперь уже пустое место Гриффиндора и направился к выходу, уже строя планы на день. Планы, которые, как всегда, так или иначе, вращались вокруг одного человека. Подземелья для уроков зельеварения всегда были холодными, сырыми и пропитанными запахом, который Сатору втайне любил — смесью горечи корней, металла и чего-то вечно кипящего. Сегодня запах казался особенно едким. Они с Малфоем и Забини варили Оборотное зелье — сложное, многоступенчатое, где каждый неверный вздох мог превратить тебя во что-то невообразимое. Сатору, несмотря на свое обычное наплевательское отношение к правилам, был блестящим зельеваром. Это была точная наука, почти математика, и его острый ум схватывал последовательность мгновенно. Он методично толок в ступке сушеные волчьи клыки, его движения были точны и эффективны. Но его мысли были далеко. Они были в Большом Зале, на том едва уловимом, отрицательном качании головы. И тогда, словно тень, вырастая из самого мрака комнаты, появился он. Северус Снейп скользнул между столами, его черные мантии развевались, как крылья летучей мыши. Он остановился как раз позади Сатору, наблюдая, как тот аккуратно отмеряет три капли флегматичной росы. — Методично, Годжо, — прошипел Снейп своим низким, маслянистым голосом, от которого по спине пробегали мурашки. — Почти... механически. Словно твой ум способен концентрироваться лишь на одном процессе за раз. Или, быть может, его основная часть занята чем-то... другим? Сатору не обернулся. Он продолжал работать, но его плечи напряглись. —Я стараюсь, профессор, — сказал он ровным голосом, полным фальшивой почтительности, которую они все здесь усвоили. Снейп сделал еще шаг, навис над его котлом. Его крючковатый нос чуть дрогнул. —Цвет... приемлемый. Но консистенция... — он взял длинную стеклянную палочку и помешал зелье. — Слишком густая. Напоминает мозги, затуманенные глупыми, навязчивыми мыслями. Не о науке, конечно. Малфой по другую сторону стола подавил хихиканье. Снейп медленно обвел взглядом класс, и хихиканье замерло. —Интересно, — продолжил он, обращаясь уже ко всем, но его черные глаза буравили именно Сатору, — наблюдать, как некоторые личности, обладающие несомненным... потенциалом, предпочитают тратить его на погоню за миражами. Как щенок за собственным хвостом. Или, что еще плачевнее, — его голос понизился до опасного шепота, — за отблеском чужой славы из-за зала. В классе воцарилась мертвая тишина. Все знали, о ком речь. Семь лет этого странного, одностороннего противостояния не были секретом для школы. Годжо и Гето. Слизерин и Гриффиндор. Насмешливый король и спокойный принц. Это была часть фольклора Хогвартса. Сатору почувствовал, как жар стыда и ярости поднимается к его лицу. Его пальцы сжали ступку так, что костяшки побелели. Он ненавидел, когда его уличали в слабости. А это и была его самая большая, самая глупая слабость. —Я не совсем понимаю, о чем вы, профессор, — сказал он, все еще не поворачиваясь, вкладывая в голос всю возможную холодность. — О, не понимаешь? — Снейп склонился так близко, что Сатору почувствовал его дыхание на своей шее. — Тогда позволь прояснить. Твои результаты на тренировках по квиддичу падают. Ты пропускаешь занятия по магической теории. Ты бродишь по коридорам в те часы, когда определенные... лица практикуются в Запретном лесу. Словно привязанный на невидимую веревку. Это не поведение наследника древнего рода. Это поведение придурковатого щенка, который забыл, ради чего его привезли в питомник. Ради силы. Ради победы. А не ради того, чтобы вилять хвостом у ног первого попавшегося... гриффиндорца. Последнее слово было выплюнуто с таким презрением, что даже воздух вокруг, казалось, застыл. Сатору резко обернулся. Его синие глаза, обычно светящиеся насмешкой, теперь пылали чистым, необузданным гневом. Он был выше Снейпа, мощнее, но перед профессором он чувствовал себя снова тем маленьким мальчиком, которого братья забрасывали лягушками. — Я... — начал он, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что это не так? Все в этом классе знали, что это чистейшая правда. — Твое зелье, Годжо, — перебил его Снейп, отходя назад с видом человека, сказавшего все, что хотел. — Из-за твоей невнимательности оно приобрело легкий... розоватый оттенок. Признак эмоциональной нестабильности варящего. Десять очков с Слизерина. И, — он добавил уже на уходе, бросив через плечо, — если ты не перестанешь быть всеобщим посмешищем, я лично побеседую с твоим отцом. Уверен, он будет... заинтересован в успехах своего отпрыска. Особенно в свете подготовки к выпускным экзаменам и... выбору дальнейшего пути. Угроза была смертельной. Разговор с Тенджи Годжо о его «щенячьих» привычках? Это был бы конец. Позор. Изгнание из семьи, возможно. Сатору стоял, сжав кулаки, глядя, как черная фигура профессора растворяется в полумраке. Унижение жгло его изнутри, острее, чем любое зелье. Малфой и Забини молчали, потупив взгляды в свои котлы. Щенок. Всего лишь щенок. Бегающий за тем, кто даже не смотрит в его сторону. Шесть лет. Шесть лет он строил из себя короля, становился сильнейшим, самым дерзким, самым заметным. А для всех — для Снейпа, для братьев, для всей школы — он так и остался тем мальчиком с поезда, который не может оторвать глаз от Сугуру Гето. Он резко развернулся к своему котлу. Розоватый оттенок. Эмоциональная нестабильность. Он ненавидел эту точность. С яростью, граничащей с отчаянием, он схватил пузырек с соком дьявольской синевы и с силой выплеснул его в зелье, не глядя на мерку. Пусть горит. Пусть взрывается. Пусть будет хоть какое-то действие, хоть какой-то взрыв, который затмит этот тихий, унизительный стыд. Котел зашипел, выпустил клубы едкого лилового дыма, но не взорвался. Просто испортился окончательно. Как и его настроение. Как и все его планы. Снейп был прав. Пришло время перестать быть щенком. Пришло время стать волком. Или сломаться, пытаясь. Хрип... Хрип... Хрип... Ритмичный звук собственного дыхания и стук сердца в ушах заглушали все остальное. Сатору Годжо отжимался на холодном, чуть влажном от тумана газоне квиддичного поля. Рубашка с гербом Слизерина была сброшена рядом, капли пота падали с кончиков его белых волос на землю, образуя темные пятна. Мускулы на спине и плечах напрягались и расслаблялись, как у хорошо отлаженной машины. Физическая боль была приятной. Она выжигала из головы все, кроме базовых команд: вниз, вверх, дыши. Но сегодня даже эта суровая дисциплина не срабатывала. Мысли, как навязчивые мухи, лезли обратно. Скоро Рождество. Не сам праздник с его пирогами и дурацкими украшениями волновал его. А то, что он означал: Турнир по квиддичу. А значит, снова в Хогвартс прибудут студенты из Дурмстранга и Шармбатона. И с ними — он. Виктор Крам. Звездный ловец сборной Болгарии, ученик Дурмстранга, здоровенный детина с тяжелым взглядом и медвежьей походкой. И, что самое главное, — тот, кто в прошлый визит четыре года назад не сводил глаз с Сугуру Гето. Сатору помнил каждую деталь. Как этот увалень в меховой шубе пробивался через толпу, чтобы «случайно» оказаться рядом с ним в библиотеке. Как предлагал «показать приемы северной магии». Как его свинцовый взгляд прилипал к Сугуру во время пира, словно тот был куском самого лакомого мяса. И самое мерзкое — как Сугуру, всегда такой сдержанный, отвечал ему вежливо. Не поощрял, но и не отшивал с той ледяной прямотой, которой обычно отделывал назойливых поклонников из Гриффиндора. Возможно, из дипломатии. Возможно, из уважения к гостю. Но для Сатору это было равносильно измене. И теперь Крам вернется. Старше, опытнее, еще более знаменитым. И снова будет крутиться вокруг. Будет ждать. Надеяться. А Сугуру... Сугуру снова будет вежлив. «Хрип... Хрип...» Сатору в ярости опустился ниже, почти касаясь травы грудью, и с силой вытолкнул себя вверх. Его мышцы горели. Хорошо. Пусть горят. Пусть это пламя сожжет всю эту дурную кровь, всю эту ревность, которая разъедала его изнутри уже семь лет. Он представил себе картину: Большой зал, рождественский ужин. Сугуру в парадных мантиях Гриффиндора. Рядом — Крам в своей дурацкой меховой безделухе, склоняющийся к нему, что-то говорящий низким, хриплым голосом. А Сугуру... слушает. Может, даже улыбнется той своей крошечной, едва заметной улыбкой, которая сводила Сатору с ума. «ХРИП!» Он закончил последнее отжимание и с силой перевернулся на спину, глядя в низкое, свинцовое небо Хогвартса. Воздух обжигал легкие. Сердце колотилось, выстукивая один и тот же вопрос: «Что ты сделал за эти семь лет?» Стал лучшим ловцом. Стал тем, кого боятся и уважают. Стал... одиноким королем в пустом подземелье. А Сугуру все так же далек. И теперь появится кто-то новый, с другой стороны, с другой славой, и будет пытаться увести его еще дальше. Он сжал кулаки, впиваясь пальцами в влажную землю. Нет. Больше нет. Снейп назвал его щенком. Возможно, он и был им. Щенком, который только скулил и наблюдал из-за угла. Но щенки вырастают. И становятся волками. Рождество. Турнир. Все взгляды будут прикованы к чемпионам, к команде. Это будет идеальная суматоха. Идеальный момент, чтобы перестать наблюдать. Чтобы перестать быть тенью. Он поднялся, смахнув траву со спины. Его синие глаза, обычно светящиеся насмешкой, теперь были холодны и решительны, как лед на Черном озере. Он посмотрел в сторону замка, туда, где, как он знал, сейчас мог находиться Сугуру. «Хорошо, Крам, — подумал он, и в мыслях звучала сталь. — Приезжай. Надень свою шубу. Попробуй. Но знай одно: он не твой. Он был моим с той самой секунды в поезде. И пришло время всем об этом напомнить. Начиная с него». Он натянул рубашку, почувствовав, как адреналин от новой цели смешивается с усталостью в мышцах. План еще не был ясен. Но намерение — кристаллизовалось. Рождество. Каминный зал. Тишина. И признание. Не как щенка, выпрашивающего внимания. А как равный. Как тот, кто ждал, терпел и стал достаточно сильным, чтобы больше не ждать. Он взял свою метлу, почувствовав знакомую, успокаивающую тяжесть дерева в руке. Сначала — тренировка. Потом — победа на ближайшем матче. А потом... потом он начнет готовиться к своей самой важной битве. Не на квиддичном поле, а в самом сердце того, кто даже не подозревал, что все эти годы был самой большой победой и самым страшным поражением Сатору Годжо.

***

Холодный декабрьский воздух над Хогвартсом сгустился от ожидания. Все студенты, от первокурсников до выпускников, толпились на заснеженных ступенях замка, кутаясь в мантии и шарфы. Даже учителя стояли с непривычно торжественными и слегка напряженными лицами. Турнир по квиддичу начинался не с первой игры, а с этого — прибытия гостей. Сначала появилось озеро. Тихая, черная гладь, скованная у берегов ледяной кромкой, вдруг закипела в самом центре. Поднялся гигантский водоворот, и из пучины, с оглушительным ревом вырвался и всплыл огромный, призрачный корабль. Он выглядел так, будто был вырезан из черного льда и костей левиафана. Это был Дурмстранг. С его палубы, строем, словно солдаты, сошли ученики в меховых мантиях цвета ржавчины и крови. Во главе — суровый, как скала, директор Игорь Каркаров. А среди них... Сатору, стоявший со своими слизеринцами чуть в стороне, с высокомерным видом прислонившись к колонне, мгновенно выпрямился. Его цепкий взгляд выхватил знакомую фигуру. Виктор Крам. Он казался еще массивнее, чем четыре года назад. Его плечи были шире, походка тяжелее, увереннее. Лицо, не отличавшееся красотой, теперь носило отпечаток славы и суровых тренировок. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по толпе, явно кого-то ища. Сатору почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна не просто ревности, а соперничества. Это был не просто назойливый поклонник. Это был хищник. Другого ранга. И пока все ахали над кораблем, небо на западе окрасилось в перламутровые тона. Из розовых сумерек, запряженная дюжиной огромных, серебристо-белых крылатых коней, появилась огромная, небесно-голубая карета, размером с добрый дом. Она плавно опустилась на замерзший луг, и из нее, словно стая экзотических бабочек, выпорхнули ученицы Шармбатона в шелковых мантиях нежно-голубого цвета. Их директриса, мадам Максим, была столь же величественна, как и ее транспорт. Толпа загудела, восхищенно разглядывая гостей. Но Сатору уже не интересовали ни кони, ни шелка. Его внимание, как и внимание Крама, было приковано к одной точке. У входа в замок, чуть в стороне от основной толпы гриффиндорцев, стоял Сугуру Гето. Он не толкался, не старался рассмотреть получше. Он просто стоял, наблюдая, его длинная черная коса лежала на плече, а пурпурные глаза спокойно скользили по прибывающим делегациям. Рядом, как всегда, вертелся Хайбара, что-то восторженно комментируя. И вот случилось то, чего Сатору ждал и боялся одновременно. Виктор Крам, выдвинувшись чуть вперед от строя дурмстрангцев, заметил его. Его тяжелый взгляд на секунду замер, а затем в его каменном лице что-то дрогнуло — не улыбка, а скорее вспышка узнавания и интереса. Он не стал пробиваться сквозь толпу. Он лишь слегка кивнул в сторону Сугуру, едва заметно, но однозначно. «Я здесь. И я тебя вижу». Сатору сжал кулаки в карманах мантии. Он видел этот кивок. И видел, как Сугуру, встретив взгляд Крама, в ответ вежливо склонил голову. Всего на градус. Самый нейтральный, дипломатичный жест. Но для Сатору, выучившего за семь лет каждый микромимику его лица, это было равноценно радушному приветствию. Внутри все закипело. Вот она, картина, которую он себе представлял на тренировке, материализовалась наяву. Враг у ворот. И его крепость... не захлопнула бойницы. В этот момент профессор Дамблдор приветствовал гостей, и все двинулись внутрь, в Большой Зал, где был накрыт грандиозный пир. Сатору шел в толпе слизеринцев, но его мысли были далеко. Он уже не просто ревновал. Он просчитывал. Крам — знаменитость, гость, чемпион (он наверняка будет выбран). У него будут привилегии, внимание, поводы искать встреч. У него уже есть преимущество — он новый, загадочный, из другого мира. И он явно не намерен отступать. Сатору вошел в сияющий огнями и запахами Зал. Его взгляд машинально нашел свое «боевое» место за слизеринским столом, откуда был виден гриффиндорский. Сугуру уже сидел, и, как он и предполагал, через пару мест от него устроилась делегация Дурмстранга. И Крам сидел так, что между ним и Сугуру был лишь Хайбара и еще один гриффиндорец. Он что-то сказал своему соседу, и его взгляд снова скользнул через зал. Их глаза встретились — синие, ледяные и полные ярости Сатору, и тяжелые, непроницаемые Крама. Между ними проскочила молния немого вызова. «Он мой», — говорил взгляд Сатору. «Посмотрим», — будто отвечал взгляд Крама. Сатору медленно выдохнул. Хорошо. Игра началась по-настоящему. Не детские семилетние терзания, а взрослое противостояние. У него больше нет времени на внутренние метания. Пришло время действовать. Щенок вырос. И теперь он покажет всем — Сугуру, Краму, Снейпу, всему Хогвартсу — кем он стал на самом деле. Он взял кубок с тыквенным соком, но не пил. Он просто смотрел через зал, и в его гладах горел новый, решительный огонь. Прибыли гости. Отлично. Пусть это Рождество запомнится всем. Особенно одному пурпурноглазому гриффиндорцу. Весь мир для Сатору сузился до тоннеля между его местом и тем местом, где сидел Сугуру. Шум пира — смех, звон бокалов, гул сотен голосов — отступил, превратившись в приглушенный гул, как шум моря за толстым стеклом. Он видел только его. Видел, как тот слушает истории Хайбары, как его пальцы перебирают край бокала, как он чуть отстраняется от наклонившегося к нему дурмстрангца с другой стороны. А потом это случилось. Сугуру, словно почувствовав на себе этот напряженный, горящий взгляд, медленно поднял глаза. Его пурпурный взгляд, обычно такой отстраненный и ясный, пересек зал и встретился с синим взглядом Сатору. Не скользнул. Не пробежал. Встретился и задержался. И тогда уголки его губ — тех самых, пухлых, розовых губ, которые Сатору в тысячный раз мысленно сравнивал с лепестками пиона, — дрогнули. Не в ту сдержанную, вежливую улыбку, которую он подарил Краму. Нет. Это было иное. Он улыбнулся ему. Не широко, не вызывающе. Мило. Тайно. Почти по-детски. В уголках его глаз собрались едва заметные лучики морщинок, а в самой глубине пурпурных озер мелькнула искорка чего-то теплого, знакомого, будто он вспомнил что-то хорошее. Эта улыбка длилась всего долю секунды. Быстрее, чем моргание. Но для Сатору время остановилось. В его груди что-то взорвалось. Не ярость. Не ревность. Не холодная решимость. Это было что-то ослепительное, теплое и сокрушительное, словно внутри него вспыхнуло маленькое солнце. Оно сожгло все планы, всю ярость, все семь лет накопленной боли и отчаяния в один миг. Осталась только эта улыбка, отпечатавшаяся на его сетчатке ярче любого заклинания. Он замер. Его собственное дыхание перехватило. Рука, сжимавшая кубок, разжалась сама собой. Он не смог ответить улыбкой. Он не смог кивнуть. Он просто смотрел, оглушенный, сраженный на месте, как будто его только что ударили в солнечное сплетение самым приятным и самым болезненным образом одновременно. Это был не просто взгляд. Это было признание. Признание в том, что Сугуру его видит. Не как назойливую тень, не как соперника по квиддичу, не как высокомерного слизеринца. А как Сатору. Того самого, из поезда. Того, с кем делил бобы и молчание семь лет назад. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Сугуру опустил глаза к своей тарелке, сделав вид, что поправляет салфетку. Но эффект был произведен. Вселенная перевернулась. Ревность к Краму, злость на Снейпа, ненависть к Шляпе — все это рассыпалось в прах перед этим одним, крошечной, милой улыбкой. Он понял в этот момент всю глубину своей глупости. Он семь лет строил стены, копил силу, готовился к войне... а тому, ради кого все это затевалось, нужно было всего лишь увидеть его. По-настоящему. И улыбнуться. Рядом Малфой что-то язвительно сказал, но слова до Сатору не долетели. Они растворились в том теплом гуле, что теперь наполнял его изнутри. Он медленно, почти неуверенно, поднес кубок к губам и сделал глоток. Сок был сладким. Непривычно сладким. Как и весь мир вокруг. В его голове пронеслась одна-единственная, кристально ясная мысль, вытеснившая все сложные планы и стратегии: «Хорошо. Все. Конец игры. Сегодня. Ночью. Я все скажу. Даже если он оттолкнет. Даже если рассмеется. Даже если эта улыбка была просто вежливостью... Мне нужно знать.» Он больше не мог ждать. Не мог наблюдать. Не мог терпеть. Этот взгляд, эта улыбка были последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он отодвинул тарелку. Аппетит пропал. Осталось только одно — нестерпимое, жгучее желание оказаться там, рядом с ним. И сказать. Просто сказать. Он бросил последний взгляд на Сугуру, который уже снова был погружен в разговор, но теперь Сатору видел в его профиле не недосягаемую твердыню, а человека. Человека, который, возможно, тоже помнил то купе и те кислые осы. И в этот момент он поймал на себе взгляд Виктора Крама. Тот, наблюдавший за всей сценой, смотрел на Сатору с новым, оценивающим интересом. Как на соперника, который только что сделал неожиданный и опасный ход. Сатору встретил его взгляд. И на этот раз в его синих глазах не было ни ярости, ни вызова. Там была уверенность. Тихая, абсолютная, леденящая уверность хищника, который уже не сомневается в своей добыче. Он отвел глаза. У него были дела. Ему нужно было найти уединенное место. Написать записку. Придумать, как вызвать его на разговор. Время молчания истекло. Остались лишь часы до его личного, самого важного в жизни, испытания.

***

Сатору влетел в общую гостиную Слизерина, с силой хлопнув тяжелой дверью так, что на каменных стенах зазвенели эхо. Он сбросил мантию на ближайшее кресло, как будто это была грязная тряпка, и провел рукой по взъерошенным белым волосам. Воздух в подземной комнате с камином казался ему внезапно спертым и удушающим. — Ну, вот и наш влюбленный рыцарь вернулся с поля битвы, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос. — Или, судя по лицу, с поля, на котором его только что переехали гарротой. На его кровати, развалившись с видом полного хозяина, сидел Зиги. Настоящее имя — Зигмунд Финч-Флетчли, дальний родственник того самого Закариаса Финча, но куда более умный и куда менее занудный. Он был единственным человеком в Слизерине (да и во всем Хогвартсе), с кем Сатору говорил откровенно. Ну, почти откровенно. Зиги был невысок, строен, с острым лицом, темными, аккуратно уложенными волосами и глазами цвета старого серебра, которые видели слишком много. Он наблюдал за Сатору с того самого первого года, когда тот, зеленый первокурсник, сжимал кулаки, глядя на гриффиндорский стол. И с тех пор он был его молчаливым союзником, летописцем его безумия и поставщиком едких, но точных комментариев. — Свали с моей кровати, Финч-Флетчли, — буркнул Сатору, с раздражением скидывая ботинки. — У меня нет настроения для твоих психоанализов. — Ой, как мы грубы, — парировал Зиги, не двигаясь с места. Он достал из кармана шоколадную лягушку и развернул ее. — А у меня как раз прекрасное настроение. Только что видел, как твой «свет очей» весьма любезно кивал этому дурмстрангскому горному троллю в мехах. Очень трогательно. Они, кажется, уже планируют совместные тренировки по полетам в обнимку. Сатору резко обернулся, и в его гладах вспыхнули голубые молнии. —Заткнись, Зиги. Ты ничего не понимаешь. — Понимаю я больше, чем тебе хотелось бы, — невозмутимо откусил голову лягушке Зиги. — Понимаю, что ты семь лет строишь из себя ледяную глыбу, а внутри у тебя — вулкан глупейших подростковых чувств. Понимаю, что каждый раз, когда к нему подходит кто-то с мужественным подбородком, ты мысленно составляешь список запрещенных заклинаний. И понимаю, — он прищурился, — что сегодня что-то случилось. Ты выглядишь не просто злым. Ты выглядишь... потрясенным. Так что, давай, выкладывай. Он что, наконец-то удостоил тебя взгляда? Не тем, которым смотрит на надоедливую муху, а настоящим? Сатору замер. Он посмотрел на Зиги, на его умное, насмешливое лицо, и вдруг вся ярость из него ушла, сменившись усталой потребностью выговориться. Он тяжело опустился в кресло напротив. —Он... улыбнулся, — выдохнул Сатору, глядя в потолок. Зиги перестал жевать. —Прости, я, кажется, ослышался. Он... что? Улыбнулся? Тебе? На людях? — Да. Не так, как всем. Не вежливо. А... — Сатору замолчал, подбирая слова, которые звучали бы не так дурацки. — А мило. Тайно. Как будто... как будто мы делили какую-то шутку. На двоих. В комнате повисло молчание. Зиги медленно прожевал шоколад, его серебряные глаза изучали Сатору. —Черт возьми, — наконец сказал он без привычной иронии. — Это серьезно. Это меняет дело. — Что меняет? — с вызовом спросил Сатору. — Ровным счетом ничего! Крам все еще тут. Он все еще смотрит. А я... — он сжал кулаки на коленях, — я все еще здесь. По ту сторону зала. — О, все меняет, мой наивный романтик, — Зиги оживился. — До этого ты был для него призраком. Назойливой тенью из Слизерина, которая пялится на него уже седьмой год. А сегодня ты стал... человеком. Тем, кто помнит общую шутку. Это колоссальный прорыв. Это значит, он тебя видит. Не как часть интерьера, а как личность из своего прошлого. — И что с того? — Сатору вскочил и начал мерить комнату шагами. — Что с того, что он меня «видит»? Он все равно будет ужинать с этим дуболомом из Дурмстранга, будет вежливо слушать его байки о болгарских вумплах, а я... — он с силой ударил кулаком по каменной стене, но даже не поморщился от боли, — я буду сидеть и смотреть! Как всегда! Зиги вздохнул. —Сатору, ты самый способный, самый сильный и самый идиотский парень, которого я знаю. Ты выигрываешь матчи одной левой, ты запугиваешь профессоров, ты мог бы иметь кого угодно в этой школе... но ты зациклился на одном-единственном человеке, который, по твоему же мнению, недосягаем. А теперь он дал тебе знак. Крошечный, но знак. И вместо того чтобы действовать, ты тут бьешься головой о стену. Буквально. — А что я должен делать?! — взорвался Сатору, оборачиваясь к нему. — Подойти и сказать: «Привет, помнишь меня? Я тот самый парень, который семь лет следил за тобой как маньяк. Давай встречаться?» — Нет, дурак, — терпеливо сказал Зиги. — Ты должен сделать то, что умеешь лучше всего. Быть собой. Но без этой дурацкой маски холодного циника. Пригласи его... не знаю, обсудить совместный проект. Вы же оба сильнейшие в защите от темных искусств в своих потоках. Или найди его в библиотеке. Или, на худой конец, сбей с метлы этого Крама на ближайшей тренировке — случайно, конечно, — а потом приди извиняться к Сугуру как к капитану гриффиндорской команды. Создай повод. Естественный. А там... смотри по обстоятельствам. Но перестань быть статуей! Сатору замолчал, переваривая слова. Он снова сел, уставившись на огонь в камине. —А если он откажет? Если эта улыбка... ничего не значила? — Тогда ты, наконец, получишь ответ, — мягко сказал Зиги. — И, возможно, сможешь двигаться дальше. А если не откажет... — он усмехнулся, — тогда, возможно, нам всем придется привыкать к тому, что наш король Слизерина будет тайком улыбаться в сторону Гриффиндора. Это будет уморительно. Сатору ничего не ответил. Он сидел, глядя на пламя, и в его гладах отражались отблески огня и зарождающаяся, безумная решимость. Зиги был прав. Пора перестать быть статуей. Пора перестать быть щенком. Пора... действовать. — Ладно, — тихо сказал он. — Ладно. Зиги встал, похлопал его по плечу. —Вот и славно. А теперь выбрось из головы этого дуболома Крама. Он просто гость с плохим вкусом. Ты же здесь свой. Ты — Сатору Годжо. Вспомни, что это значит. С этими словами он вышел, оставив Сатору наедине с треском поленьев и бурлящими в голове планами. Первый шаг был самым страшным. Но после той улыбки... он казался уже не таким невозможным. Когда дверь за Зиги закрылась, а в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием камина, напряжение медленно покинуло плечи Сатору. Он просидел так еще несколько минут, глядя в огонь, пока последние слова друга не перестали отдаваться эхом в голове. Затем он поднялся, подошел к своему комоду — не тому, что на виду, а к старому, потертому ларцу из черного дерева с замысловатыми серебряными замками. Они не открывались ключом. Они открывались на его прикосновение и тихое слово: «Безмолвие». Ларец щелкнул. Внутри не было ничего ценного с точки зрения постороннего. Не было гор галеонов, древних артефактов или запрещенных книг. Там лежали сокровища его безумия. Аккуратные стопки. Пергамент с выцветшими чернилами — список факультативов Сугуру на втором курсе, случайно подобранный в библиотеке. Обертка от «Кислых ОС» того самого сорта, что они пробовали в поезде. Засушенный, почти рассыпавшийся в пыль, лепесток странного пурпурного цветка, который он сорвал в оранжерее в тот день, когда Сугуру проходил мимо, и ему показалось, что цвет точно совпадает с его глазами. И — самое ценное. Фотографии. Они были редки, добыты с трудом и риском. Магические фотографии в Хогвартсе были обычным делом, но заполучить снимок того, кто не желал попадать в кадр, было искусством. Сатору был мастером этого темного искусства. Он достал их, аккуратно держа за края. Их было три. Первая — самая старая, чуть мутная. Сугуру на первом курсе. Он стоит у окна в библиотеке, залитый осенним светом, и смотрит куда-то вдаль, нахмурив брови. Фотография была сделана скрытой камерой-пуговицей, которую Сатору приспособил к одежде одного из гриффиндорцев. На снимке Сугуру не двигался. Он просто стоял, задумчивый и юный. Но Сатору знал заклинание оживления. Он легонько коснулся снимка кончиком палочки и прошептал: «Memorare». Фотография вздохнула. Сугуру на ней медленно повернул голову, его пурпурные глаза (на снимке больше серые) встретились с несуществующим объективом, и губы шепнули что-то беззвучное. Потом он снова отвернулся к окну. Петля длилась десять секунд. Сатору знал каждое движение наизусть. Вторая — яснее. Третий курс. Сугуру на тренировке по защите от темных искусств. Он только что отразил заклинание, его волосы развеваются, в руке зажата палочка, лицо сосредоточено и серьезно. Этот кадр Сатору выторговал у одного когтевранца, помешанного на фотографии, за редкий ингредиент для зелья. Он снова оживил снимок. Сугуру на фото делал резкое движение палочкой, отбивая невидимую атаку, потом выпрямлялся, откидывая косу за плечо, и его взгляд на секунду становился... уставшим. Таким, каким его никто, кроме, возможно, Хайбары, не видел. Эта усталость заставляла что-то сжиматься в груди Сатору. Третья — самая новая, прошлогодняя. Сугуру в Большом Зале. Он не один — рядом Хайбара что-то говорит, смеется. Но Сугуру лишь с легкой полуулыбкой смотрит в стол. Этот снимок был самым опасным — Сатору сделал его сам, спрятавшись за колонной, рискуя быть замеченным. Он оживил и его. Сугуру на фото слушал Хайбару, потом медленно поднял глаза... и смотрел прямо туда, откуда был сделан снимок. Прямо в скрывавшегося Сатору. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Был лишь тот же спокойный, изучающий взгляд, который он бросил ему сегодня. Фотография замирала на этом взгляде, а потом цикл повторялся. Сатору сидел на полу у кровати, расставив перед собой три оживших портрета своей навязчивой идеи. Он смотрел на них по очереди, слушая тихий шелест их движений, ловя каждый мимолетный взгляд. — Он улыбнулся мне сегодня, — тихо сказал он фотографиям, как будто они могли его слышать. — По-настоящему. Сугуру на первой фотографии смотрел в окно, игнорируя его. На второй— отражал заклинание. На третьей...на третьей он продолжал смотреть прямо на него, на Сатору, своим безмолвным, всевидящим взглядом. — Что это значит? — спросил он у той, третьей фотографии. — Это... знак? Или он просто догадался, что это я? Что я слежу? Фотография, конечно, не ответила. Она лишь снова и снова повторяла свой немой цикл: слушание Хайбары, поднятие головы, пронзительный взгляд. Сатору закрыл глаза, прислонившись головой к краю кровати. Он чувствовал себя одновременно жалким и могущественным. Жалким — потому что вот он, семнадцатилетний волшебник, наследник древнего рода, разговаривает с фотографиями. Могущественным — потому что эти крохи, эти украденные мгновения были его. Никто другой в мире не обладал этим. Ни Крам, ни эти гриффиндорские оболтусы. Только он. — Я не могу больше так, — прошептал он в тишину. — Я скажу. После Рождества. После первого испытания Турнира. Когда будет суматоха. Я найду его. И скажу. Он открыл глаза и снова посмотрел на ожившие снимки. Теперь в его решении не было паники, только усталая решимость. Он собрал фотографии, аккуратно сложил их обратно в ларец вместе с другими «сокровищами» и закрыл крышку. Замки щелкнули, навеки запечатывая его тайну. Вставая, он почувствовал странное облегчение. Решение принято. Путь выбран. Осталось только дождаться момента и набраться смелости, чтобы пройти его до конца. А пока... пока у него были эти немые свидетели его долгой, одинокой войны. И сегодняшняя, живая улыбка, которая горела в его памяти ярче любого заклинания. ТУК. ТУК. ТУК. Тяжелые, неспешные шаги прозвучали прямо за его спиной, в дверном проеме его собственной спальни. Это были не легкие, крадущиеся шаги Зиги и не быстрая поступь взволнованного однокашника. Это был мерный, властный топот, словно по каменным плитам шел не человек, а груженая телега. Ледяная волна ужаса и ярости смыла все мысли из головы Сатору. Он не обернулся. Он знал. Еще до того, как грубый, хриплый голос с легким акцентом нарушил тишину комнаты, он уже знал, кто это. — Интересная коллекция, Годжо. Очень... личная. Сатору медленно, с преувеличенным спокойствием, опустил крышку ларца. Замки щелкнули. Только потом он поднял голову и повернулся. В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Виктор Крам. Его массивная фигура в грубой дурмстрангской мантии казалась еще больше в тесной слизеринской спальне. Его тяжелое, некрасивое лицо было непроницаемо, но в маленьких, глубоко посаженных глазах горел холодный, оценивающий огонь. Он смотрел не на Сатору, а на черный ларец в его руках. — Как ты сюда попал? — голос Сатору звучал низко и опасно, как шипение змеи перед ударом. В его синих глазах не осталось и следа от усталой решимости — только чистая, концентрированная ненависть. — Комнаты гостей в другом крыле. Или в Дурмстранге не учат стучать? Крам проигнорировал вопрос. Он сделал шаг внутрь, и комната визуально уменьшилась. Его взгляд скользнул по комоду, кровати, задержался на зеленых шелковых занавесях с презрительной усмешкой. —Я заблудился. Искал... библиотеку. — Его акцент делал слова еще более грубыми. — Но нашел нечто куда более занимательное. — Он наконец посмотрел прямо на Сатору, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а притязание. — Так скажи, Годжо... а подаришь мне одну такую фотографию? Я тоже хочу любоваться на личико моего будущего возлюбленного. Воздух в комнате загустел. Казалось, даже пламя в камине замерло. Сатору почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки, а затем ее затопила волна такого бешенства, что в ушах зазвенело. Его пальцы впились в полированное дерево ларца. — Ты что, совсем рехнулся? — выдохнул он, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Твоего будущего чего? Повтори. Я, возможно, плохо расслышал из-за того, как у тебя слюни по подбородку текут. Крам не смутился. Напротив, угол его губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякого тепла. —Ты слышал. Гето. Он... особенный. Сильный. Красивый. И он будет моим. Я видел, как он смотрит на тебя сегодня. Жалостливо. Как на больную собаку. Но это ничего не значит. Когда Турнир закончится, и я стану чемпионом... у меня будет что предложить. Слава. Сила. Настоящее положение. А что можешь предложить ты? Фотографии в шкатулке и... что еще? Злобные взгляды из-за угла? Каждое слово было ударом хлыста. Сатору выпрямился во весь свой почти двухметровый рост, и теперь они стояли почти нос к носу. Разница в комплекции была, но в энергии, исходившей от Сатору, было нечто дикое, необузданное, что заставило даже Крама на мгновение насторожиться. —Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем говоришь, — прошипел Сатору. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты видел его пять раз в жизни. Ты — гость. Временное неудобство. А я... — он сделал шаг вперед, заставляя Крама инстинктивно отступить на полшага, — я знаю каждый изгиб его бровей, когда он сосредоточен. Знаю, как он морщит нос от запаха переваренного зелья. Знаю звук его смеха, который он почти никогда не издает на людях. Я знаю его семь лет. Ты — просто пыль на его мантии, которую он стряхнет, не задумываясь. — Знание? — Крам фыркнул, но в его гладах вспыхнул гнев. — Ты называешь знанием свое подглядывание? Свои краденые картинки? Это болезнь, Годжо. А я... я предлагаю ему будущее. И я не прошу. Я беру то, что хочу. Всегда. — Попробуй, — сказал Сатору тихо, так тихо, что это прозвучало страшнее крика. В его руке, без всякого жеста, появилась палочка. Она не была направлена на Крама. Она просто была там, холодная и готовая. — Только тронь его. Прояви к нему хоть каплю того внимания, которое ему не нужно. И я сделаю так, что тебя в упор не будут видеть магические фотографии. Потому что лица у тебя не останется. Это была не пустая угроза. Это было обещание, высеченное из льда и стали. В воздухе запахло озоном и немой магической мощью, исходящей от Сатору. Крам, будучи опытным волшебником и дуэлянтом, почувствовал это. Его рука тоже потянулась к тому месту, где под мантией должна была быть палочка. На несколько секунд в комнате повисла мертвая тишина, заряженная ненавистью и первобытной конкуренцией. Два хищника, чуявшие одну добычу. И тут снаружи послышались голоса и смех — возвращались другие слизеринцы. Крам медленно, не отрывая взгляда от Сатору, опустил руку. —Это не конец, Годжо, — произнес он, разворачиваясь к выходу. — Это только начало. И когда я выиграю Турнир, и он будет смотреть на меня с восхищением... вспомни этот разговор. Вспомни, как ты прятал свои жалкие секреты в коробочке. Он вышел, его тяжелые шаги затихли в коридоре. Сатору стоял неподвижно, сжимая палочку так, что она, казалось, вот-вот треснет. Гнев в нем кипел, но теперь к нему примешалась ледяная, рациональная ярость. Крам не просто был соперником. Он был угрозой. Наглой, уверенной в себе угрозой. Он подошел к двери и махом палочки наложил на нее дополнительные защитные заклятия. Никто больше не войдет без его ведома. Затем он вернулся к ложу, сел на край и опустил лицо в ладони. Ревность, которую он чувствовал раньше, была детской игрой по сравнению с этим. Это было настоящее. Это было объявление войны. Он поднял голову, и в его ярко-голубых глазах не осталось и следа сомнения или нерешительности. Только стальная, беспощадная решимость. Зиги был прав. Пора действовать. Но не так, как он планировал. Больше не будет нежных признаний и робких попыток поговорить. Крам все изменил. Теперь это была битва. И Сатору Годжо не намерен был проигрывать. Он достал пергамент и начал быстро писать. Не любовное письмо. Вызов. Короткий, ясный и не оставляющий вариантов. «Гето. Заброшенная оранжерея. Полночь. Сегодня. Нам нужно поговорить. Обо всем. Приходи один. — Г.» Он свернул записку и позвал свою сову, Сиро. Птица прилетела с насеста, её сапфировые глаза сверкнули в тусклом свете магических светильников подземелья. —Ему. Только ему. Чтобы никто не видел. — Он привязал записку к её лапе, крепко завязал узёл и мягко провёл пальцами по её холодным перьям. — Знаешь куда. Сатору вышел в пустынный, слабо освещённый коридор общежития Слизерина. Здесь, в самой его глубине, был узкий проход, ведущий не наверх, а к скрытой нише в каменной стене. Это не было окном в привычном смысле. Это была древняя вентиляционная шахта или, по слухам, старый наблюдательный пост, выходивший прямо к Чёрному озеру. Оттуда веяло сырым, прохладным воздухом и доносился едва слышный плеск воды. Именно через эту щель в толще скал совы Слизерина чаще всего улетали на задания. Сиро, почувствовав знакомый поток воздуха, гордо выпрямилась на его руке. Сатору поднёс её к узкому отверстию, затянутому почти невидимой магической плёнкой, не мешавшей полёту, но скрывавшей проход от посторонних. —Лети, — прошептал он. Сова мощно рванула с его руки и бесшумно растворилась в темноте узкого каменного тоннеля, унося с собой его судьбоносные слова. Спустя мгновение лишь слабый шорох крыльев отозвался эхом от мокрых камней, а затем воцарилась тишина. Записка была в пути. Игра в молчаливого обожателя закончилась. Начиналась война за свое сердце. И первый выстрел в ней только что прозвучал — в виде угрозы в его собственной спальне. Теперь Сатору должен был сделать свой ход. И этот ход должен был быть беспощадным. Полночь в заброшенной оранжерее была временем призраков и застывшей красоты. Лунный свет, пробиваясь сквозь разбитые стекла потолка, выхватывал из темноты окаменевшие лозы, скелеты экзотических растений и причудливые тени. Воздух пах сырой землей, гниющим деревом и ледяной тишиной. Сатору стоял посреди этого заколдованного леса, его белые волосы светились в лунных лучах, как призрачный нимб. Каждая секунда ожидания жгла его изнутри. Он то ходил взад-вперед по скрипучему полу, то замирал, прислушиваясь к малейшему шороху. Он почти решил, что Сугуру не придет. Что записка была ошибкой. Что тот улыбнулся из вежливости, а теперь, увидев этот истеричный вызов, лишь пожалеет о ней. И тогда... тогда Крам будет прав. Он останется с фотографиями и безумием. И вот, в самом плотном пятне лунного света, под скелетом огромного мертвого папоротника, возникла тень. Она появилась не из-за угла и не снаружи — она просто материализовалась из самого сумрака, став плотнее и обретя форму. Большая, угольно-черная кошка. Луна. Он сидел, подняв голову, и его глаза — не золотые, как всегда, а странные, светящиеся изнутри пурпурным огнем, точно такого же оттенка, как глаза его хозяина — были прикованы к Сатору. В них не было кошачьего равнодушия. В них была древняя, бездонная осознанность. Сердце Сатору екнуло, упав куда-то в пятки. Это был не добрый знак. Это было... послание. — Луна? — его голос прозвучал хрипло в тишине. — Что ты здесь делаешь? Где... где Сугуру? Кот не мяукнул. Он медленно, с невозмутимым достоинством, подошел ближе. Его черная шерсть впитывала лунный свет, не отражая его, а пурпурные глаза светились, как два крошечных аметиста. Он остановился в паре шагов от Сатору и сел, обвив хвостом лапы. — Он не придет, — сказал Сатору себе, глядя в эти невероятные глаза. Это было не вопросом, а констатацией провала. И тогда Луна наклонил голову. Из его горла не вырвалось мурлыканье. Вместо этого раздался голос. Тихий, чуть эхообразный, но абсолютно узнаваемый. Это был голос Сугуру, только приглушенный, будто доносящийся из-за толстой стеклянной стены или... сквозь связь с другим существом. «Он придет. Но не сейчас. Не так.» Сатору отшатнулся, будто его ударили. Он знал о магических животных, о фестралах, о способности некоторых существ быть проводниками, но это... это было за гранью. —Что... Как? — был все, что он смог выжать из себя. Пурпурные глаза Луны мерцали. «Я — его часть. Его тихая тень. Его защита. И его глаза, когда он не может или не хочет смотреть сам.» Голос звучал отстраненно, без эмоций, просто передавая факты.        — Это не ненависть! Это... Это он! Крам! Он угрожал! Он ворвался в мою комнату! — вырвалось у Сатору, и он тут же почувствовал себя идиотом, оправдывающимся перед котом. Луна медленно моргнул, и в его пурпурном взгляде, казалось, мелькнуло что-то вроде... укоризны. «И потому ты зовешь его сюда? Чтобы объявить его своей территорией? Как твой ларец с фотографиями? Чтобы бороться не за него, а против кого-то?» Слова, точные как скальпель, вонзились в самое сердце. Сатору замер. Это была правда. Вся его решимость, весь его план после визита Крама строились не на желании быть с Сугуру, а на желании победить Крама. Завоевать, как трофей. — Я... я люблю его, — прошептал он, и впервые за семь лет эти слова прозвучали вслух, жалко и неуверенно, в полуразрушенной оранжерее, обращенными к магическому коту. Пурпурный свет в глазах Луны смягчился. «Он знает. Он знал. Всегда знал.» Эти слова обрушились на Сатору с невероятной силой.Он знал. Весь его театр, все его маски, вся эта огромная, болезненная тайна... не была тайной. «Но ты предлагал ему только свою боль. Свою ревность. Свое наблюдение. А что еще есть у Сатору Годжо, кроме этого? Что он может дать Сугуру Гето, кроме еще одной битвы в его жизни?» Кот встал, потянулся, и его пурпурный взгляд стал пронзительным. «Он придет. Когда ты примешь решение. Не бороться за него. А быть с ним. Или уйти. Но твой выбор должен быть чистым. Без врагов. Без фотографий в ларце. Просто ты. И он.» Луна сделал шаг назад, и его форма начала растворяться в тени, становясь прозрачной. «Он ждет. Не здесь. Не в полночь. А там, где вы начали. Где не было Слизерина и Гриффиндора. Только вы. Подумай, Сатору.» И с этими словами черный кот полностью растаял в темноте, оставив после себя лишь легкий запах сухих трав и холодное сияние лунного света на том месте, где он сидел. Сатору остался один. Его гнев, его ревность, его воинственный пыл — все ушло, оставив после себя пустоту и оглушительную ясность. Кот-призрак, говорящий голосом Сугуру, только что провел ему самый беспощадный в жизни сеанс магического психоанализа. Он медленно опустился на колени среди мертвых листьев и пыли, уставившись в то место, где только что были пурпурные глаза. «Он знал. Всегда знал.» И тогда, сквозь шок и стыд, пробилось новое чувство. Не надежда. Смирение. И вместе с ним — крошечный, хрупкий росток настоящего понимания. Чтобы быть с Сугуру Гето, ему нужно было перестать быть Сатору Годжо, который за ним охотится. Ему нужно было стать... кем-то другим. Кем-то, кого он сам забыл за эти семь лет. Он поднялся, отряхнул колени. Взгляд его стал не твердым, а... ясным. Он знал, что делать. Не сейчас. Не завтра. Но он знал. Путь начался не с вызова на бой, а с тихого разговора в пустом купе. И, возможно, именно туда ему и нужно было вернуться. В метафорическом смысле. Он вышел из оранжереи, и холодный ночной воздух больше не казался ему враждебным. Он был просто холодным. А впереди была долгая ночь размышлений и одно-единственное, самое трудное решение в его жизни: кем он хочет быть, когда наконец встретит его взгляд по-настоящему. Весть о рождественском балу, традиционно следующем за первым испытанием Турнира, пронеслась по Хогвартсу, как пожар в сухой траве. Оживление, шепотки, сплетни — кто кого пригласит, какие платья, какие мантии. Для большинства это было волнующим приключением. Для Сатору Годжо это стало еще одной стратегической задачей, которая теперь, после ночи в оранжерее, казалась невыполнимой. Он сидел в пустой аудитории после уроков, глядя в окно на заснеженные земли Хогвартса. Раньше все было просто. Он бы, не задумываясь, пригласил какую-нибудь слизеринку из самого «подходящего» рода — для галочки, для поддержания имиджа, чтобы братья одобрительно хмыкнули, а родители не задавали лишних вопросов. Или вообще не пошел бы, заявив, что все это — дурацкие сантименты, недостойные его внимания. Но сейчас... сейчас мысль о том, чтобы взять кого-то еще в пару, вызывала в нем почти физическое отвращение. Это казалось предательством. Не по отношению к Сугуру, который ничего ему не обещал. А по отношению к самому себе. К тем чувствам, которые он наконец-то признал, пусть и только в пустой комнате и магическому коту. — Значит, будешь сидеть один, как прокаженный? — раздался голос Зиги. Он подошел неслышно, как всегда, и сел на парту рядом. — Или пригласишь свою сову? У Сиро, я слышал, весьма элегантный покрой перьев. — Отвали, — буркнул Сатору, но без прежней злости. В его голосе была усталость. — Я думаю. — О, это новость. Думать — это хорошо. Особенно когда до бала остается три дня, а все мало-мальски приличные партнерши уже разобраны. Остались только те, кто смотрит на тебя как на тигра в клетке — с восхищением и ужасом одновременно. Не самый романтичный вариант. — Мне не нужна романтика, — отрезал Сатору. — Мне нужна... логика. Зиги фыркнул. —Логика? В любви? Дорогой мой, ты путаешь дисциплины. Это ближе к алхимии — непредсказуемая, взрывоопасная и часто заканчивающаяся полным провалом. Но я слушаю. Какая у тебя «логичная» стратегия? Сатору повернулся к нему. Его лицо было серьезным. —Вариант первый: не идти. Сохранить лицо, избежать всего этого цирка. —И показать всем, включая определенного гриффиндорца, что ты испугался. Что ты прячешься. Плохой вариант. —Вариант второй: пригласить кого-то нейтрального. Из Когтеврана, например. Для виду. —И всю ночь пялиться через зал на того, с кем хочешь быть, заставляя свою бедную партнершу чувствовать себя живым щитом. Жестоко и по-слизерински подло. Я одобряю, но ты, кажется, уже перерос такие методы. —Вариант третий... — Сатору замолчал. — Вариант третий? — подтолкнул его Зиги, и в его серебряных глазах вспыхнул интерес. — Вариант третий: пригласить того, с кем хочешь идти, — тихо сказал Сатору, глядя в окно. В комнате повисла тишина. Зиги присвистнул. —Ну, ты даешь. Это не логика. Это безумие высшей пробы. Пригласить Гето? На глазах у всего Хогвартса, Дурмстранга и Шармбатона? Ты хочешь устроить скандал, который затмит сам Турнир? Твой отец, я думаю, пришлет тебе какую-нибудь ядовитую открытку прямо на бал. А братья... братья, наверное, просто лопнут от смеха. Или от ярости. — Я знаю, — сказал Сатору. Его голос был спокоен. — Но это будет честно. Это будет... мой выбор. Без масок. Без игр. Просто вопрос. Да или нет. Зиги смотрел на него долго, а потом медленно улыбнулся. На этот раз в его улыбке не было насмешки. —Наконец-то. Щенок вырос. Ладно. Допустим, ты решился. Как ты это сделаешь? Пошлешь ему сову с вызовом на дуэль? Или встанешь посреди Большого Зала и прокричишь? — Я... не знаю, — признался Сатору, и в этом признании была странная свобода. — Раньше у меня был бы хитрый план. А сейчас... я просто хочу поговорить. Спросить. — Разговор — это хорошо, — кивнул Зиги. — Но для разговора нужны двое. И подходящий момент. Учитывая, что его сейчас, как редкую бабочку, ловят и твой друг Крам, и пол-Гриффиндора, и, возможно, какие-нибудь шармбатонки с неожиданными вкусами... момент найти будет непросто. Сатору вздохнул. Зиги был прав. Его «логичный» третий вариант упирался в суровую реальность: Сугуру Гето был самым недоступным человеком в школе. И дело было не в его характере, а в плотном кольце обожателей, друзей и просто любопытных. — Ну что ж, — Зиги спрыгнул с парты. — Похоже, тебе предстоит самая сложная миссия в твоей жизни. Не дракона усмирить, а пробиться к принцу через толпу его «верных подданных». Удачи. Мне как зрителю со стороны будет очень интересно наблюдать. Он ушел, оставив Сатору наедине с его мыслями. Три дня. Всего три дня, чтобы найти в себе смелость не для того, чтобы бороться, а чтобы просить. Чтобы подойти и сказать: «Пойдешь со мной на бал?» Зная, что этот вопрос взорвет его репутацию, вызовет пересуды, возможно, рассердит семью. И все ради одного-единственного «да» или «нет». Он посмотрел на свое отражение в темнеющем окне. Белые волосы, острые черты, высокомерный изгиб губ — маска, которую он носил семь лет. Пришло время снять ее. Даже если под ней окажется всего лишь неуверенный, влюбленный мальчишка. Этот мальчишка был честен. А это, как оказалось, было единственным, что имело значение. Он встал и направился к выходу. У него было три дня, чтобы найти способ поговорить с Сугуру. И первое, что ему нужно было сделать — это пройти мимо гриффиндорского стола за ужином и не смотреть на него так, будто от этого взгляда зависит жизнь вселенной. Хотя это было именно так. Большой Зал на следующее утро гудел, как гигантский улей. Запах жареного бекона, свежих булочек и кофе витал в воздухе, смешиваясь с возбужденными голосами, обсуждающими предстоящий бал. Сатору сидел на своем привычном месте, но не ел. Он медленно пил кофе, его взгляд был прикован к гриффиндорскому столу, где Сугуру, как обычно, слушал что-то Хайбаре, изредка кивая. Каждый мускул в теле Сатору был напряжен, как струна. Он репетировал эту сцену в голове сто раз за ночь. Простые слова: «Можно тебя на разговор?» Казалось, ничего сложного. Но между ними лежала пропасть в семь лет, полная невысказанного, украденных взглядов и молчаливой войны. Зиги, сидевший рядом, наблюдал за ним с научным интересом. —Ну что, полководец? Разработал стратегию наступления? Или будешь ждать, пока Крам подойдет к нему с приглашением на бал прямо у тебя на глазах? Я слышал, дурмстрангцы любят прямолинейность. Может, он уже стоит за той колонной с букетом ледяных гвоздик. — Заткнись, — автоматически бросил Сатору, но его голос не имел прежней силы. Он был сосредоточен. Он видел, как Сугуру отодвинул тарелку, сказал что-то Хайбаре и встал. Он направлялся к выходу из Зала, один. Это был шанс. Возможно, единственный сегодня. Сердце Сатору заколотилось где-то в горле. Он отставил чашку, встал. Его движения были резкими, почти механическими. Он не смотрел по сторонам, не видел удивленных взглядов слизеринцев. Он видел только спину Сугуру, удаляющуюся в проход между столами. Он нагнал его у самых высоких дубовых дверей, выходящих в вестибюль. Здесь было немного тише, но все еще многолюдно — студенты спешили на первые уроки. — Гето. Слово вырвалось у него хриплее, чем он планировал. Сугуру остановился и медленно обернулся. Его пурпурные глаза, обычно такие ясные, встретились с взглядом Сатору, и в них не было ни удивления, ни раздражения. Было ожидание. Как будто он знал, что это произойдет. Как будто ждал. Сатору замер. Весь заученный текст, все умные фразы испарились из головы. Остались только те самые, простые, жалкие слова. Он сделал шаг ближе, понизив голос, чтобы их не услышали проходящие мимо когтевранцы. — Можно тебя на разговор? — сказал он. И добавил, почти неосознанно, то, что было в подтексте всех его мыслей: — Один на один. Он стоял, чувствуя, как под мантией приливает жар. Он был выше Сугуру почти на голову, но в этот момент чувствовал себя маленьким, уязвимым, как в тот день, когда братья забрасывали его лягушками. Сугуру смотрел на него. Его взгляд скользнул по его лицу, по напряженным плечам, по белым, непослушным волосам. Казалось, он читает не просто слова, а всю историю, стоящую за ними. Семь лет молчания. Фотографии в ларце. Ночной визит Крама. Все. Наступила пауза. Сатору был готов ко всему: к холодному отказу, к насмешке, к простому «нет». Он даже мысленно видел, как Сугуру разворачивается и уходит, не удостоив его ответом. Но Сугуру лишь слегка наклонил голову. Его губы, те самые пухлые, розовые губы, сжались в тонкую, задумчивую линию. —Сейчас? — спросил он. Его голос был ровным, без эмоций. — Если... если можно. Это важно. Еще одна пауза. Потом Сугуру кивнул, один короткий, деловой кивок. —Хорошо. Заброшенная оранжерея. Через десять минут. — Он произнес это так, будто назначал встречу для обсуждения учебного проекта. — Я только отнесу книги в спальню. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел дальше, растворившись в потоке студентов. Сатору остался стоять на месте, оглушенный. Он сказал «да». Вернее, он сказал «хорошо». Это было почти одно и то же. Он обернулся и увидел, как Зиги, стоя в дверях Зала, поднимает бровь и делает вид, что аплодирует. Сатору проигнорировал его. У него не было времени на сарказм. У него было десять минут, чтобы добраться до оранжереи и понять, что он, черт возьми, собирается сказать. Теперь, когда на кону было не абстрактное «когда-нибудь», а реальные десять минут до разговора, который определит все. Он вышел на холодный зимний воздух, и морозный ветер обжег его разгоряченные щеки. Его шаги по заснеженной дорожке были быстрыми и решительными. Страх никуда не делся. Он сжимал его горло ледяной рукой. Но теперь к страху примешалась какая-то дикая, ликующая надежда. Он сделал первый шаг. Самый трудный. И его не оттолкнули. Теперь все зависело от того, что будет дальше. От тех слов, которые он найдет в следующей, самой важной в своей жизни, десятиминутке.

***

Заброшенная оранжерея в свете зимнего утра была иной, чем ночью. Не таинственной, а покинутой и хрустально-холодной. Солнце, бледное и не дающее тепла, пробивалось сквозь заиндевевшие, грязные стекла, превращая все внутри в призрачный, серебристый ландшафт. Сатору стоял у входа, спиной к ледяному ветру, вгрызавшемуся сквозь тонкую шерсть мантии в его плечи. Он скинул плащ сразу, как пришел — не из бравады, а потому что ему было душно от нервов. Теперь он жалел. Холод заставлял его кожу покрываться мурашками, но он не двигался, будто надеясь, что физический дискомфорт заглушит бурю внутри. И вот он появился. Сугуру вышел из-за угла главного здания, его темная фигура четко вырисовывалась на белом снегу. На нем была не школьная мантия, а длинная, практичная шубка из темного меха, подчеркивавшая его хрупкую, но собранную фигуру. Длинные черные волосы, заплетенные в косу, были слегка растрепаны ветром, и в них, как крошечные бриллианты, запутались снежинки, не таявшие от тепла его тела. Он шел неторопливо, спокойно, как всегда. Сатору замер, забыв дышать. Он был прекрасен. Это была не просто внешняя красота, а аура тихой, непоколебимой силы, которая в этот зимний день казалась единственной настоящей вещью в мире. Сугуру подошел, остановился в двух шагах. Его пурпурные глаза, яркие даже в этом тусклом свете, поднялись к Сатору. Он внимательно посмотрел на него, на его покрасневшие от холода уши, на взъерошенные ветром белые волосы, на тонкую рубашку, прилипшую к груди. —Ты замерзнешь, — сказал он просто, без осуждения. Его голос в тишине оранжереи звучал чистым, как колокольчик. — Мне... все равно, — выдохнул Сатору, и это была правда. Холод был ничто по сравнению с жаром, который разливался по его жилам от этого взгляда. Сугуру ничего не ответил. Он лишь снял одну из своих теплых перчаток и, не дотрагиваясь, сделал легкое движение рукой. Из кончика его палочки, появившейся из складок шубы, вырвалась струйка теплого, золотистого воздуха. Она обвила Сатору, как невидимый шарф, и леденящий холод отступил, сменившись приятным теплом. Это был простой бытовой заговор, но для Сатору он был актом невероятной заботы. Это сломило последние остатки его напускной уверенности. Все репетиции, все громкие слова испарились. Он стоял перед Сугуру Гето не как Король Слизерина, не как сильнейший ловец, а просто как Сатору. Влюбленный, растерянный, семнадцатилетний дурак. — Я... — он начал и снова запнулся. — Ты знаешь, скоро бал. Сугуру кивнул, не сводя с него пурпурных глаз. В них не было ни насмешки, ни нетерпения. Был лишь тот же спокойный, внимательный интерес. —Знаю. — И... всем нужно... идти с кем-то. В паре, — Сатору говорил, чувствуя, как слова выходят неуклюжими и дурацкими. Он клялся себе быть красноречивым, а получилась каша из очевидностей. — Да, обычно так, — согласился Сугуру, и в уголке его губ дрогнуло что-то, что могло быть началом улыбки. Он видел его муки. И, казалось, не спешил облегчать их. Сатору глубоко вдохнул, сжав кулаки в карманах. Сказать. Просто сказать. —Я не хочу идти с кем-то. — Он посмотрел прямо в эти пурпурные глубины, позволяя всей своей надежде, страху и тоске светиться в своих синих глазах. — Я хочу идти с тобой. Слова повисли в морозном воздухе, тяжелые и окончательные. Тишина после них была оглушительной. Шум ветра снаружи, треск замерзшей ветки — все это отступило. Сугуру не отвечал. Он просто смотрел. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза... его глаза стали интенсивнее. В них пробежали тени мыслей, воспоминаний, оценок. — Почему? — спросил он наконец. Один короткий, пронзительный вопрос. Сатору был готов на гнев, на отказ, на насмешку. Но не на этот вопрос. Он заставил его заглянуть внутрь себя. Не на семь лет одержимости, а на сейчас. —Потому что... потому что с тобой я не чувствую себя одиноким, — вырвалось у него, самое честное, что он мог сказать. — Даже когда мы не разговариваем. Даже когда мы по разные стороны зала. Ты... ты как тишина после шума. Как точка отсчета. И я устал просто смотреть. Я хочу... быть рядом. Он умолк, чувствуя, как жар поднимается к его лицу. Щеки горели уже не от мороза. Он выложил все. Все свое жалкое, непричесанное чувство. Теперь все зависело от того человека в шубке со снежинками в волосах, чье молчание казалось вечностью. Сугуру опустил взгляд, разглядывая снег на своем сапоге. Потом снова поднял его. Его пурпурные глаза встретились с синими, и в них появилось что-то сложное, неоднозначное. —Ты знаешь, что это значит? Скандал. Пересуды. Нас будут обсуждать еще долго. Твоя семья... моя... — Я знаю, — быстро перебил его Сатору. — Мне все равно. Пусть говорят. Пусть смотрят. Он сделал шаг вперед, сократив и без того маленькую дистанцию между ними. — Только скажи «да» или «нет». Одно слово. Все остальное... я беру на себя. Сугуру смотрел на него, и в его взгляде боролись сомнение, осторожность и... что-то еще. Что-то теплое, что Сатору боялся назвать надеждой. —Одно слово? — переспросил Сугуру тихо. — А что, если я скажу «да» только на бал? Только на одну ночь? Сатору почувствовал, как сердце упало и взлетело одновременно. Это не был отказ. Это была... оговорка. —Тогда это будет лучшая ночь в моей жизни, — честно сказал он. — И я буду надеяться, что их станет больше. Сугуру снова отвел взгляд, к заиндевевшим окнам. Он, казалось, взвешивал что-то очень тяжелое. Время тянулось невыносимо. Потом он медленно, очень медленно, повернул голову и снова посмотрел на Сатору. И в этот раз в его пурпурных гладах вспыхнула та самая, крошечная, милая улыбка, которая свела Сатору с ума за завтраком. — Хорошо, — сказал Сугуру. — Только на бал. И мир для Сатору Годжо остановился, а потом взорвался миллиардом сияющих осколков.

***

Сатору вернулся в подземелье Слизерина, двигаясь как лунатик. Он не чувствовал под ногами холодного камня, не слышал привычного шума воды за стенами. В его ушах все еще звенело одно-единственное слово, сказанное тем низким, спокойным голосом: «Хорошо». Он прошел через общую гостиную, где несколько студентов что-то оживленно обсуждали, но их голоса были для него просто фоновым гулом. Он даже не дошел до своей спальни. Его буквально втянули в боковую нишу за тяжелым гобеленом с изображением сражающихся морских змей. В тесном пространстве, пахнущем старыми книгами и пылью, его уже ждала вся его, так сказать, «свита» в полном составе. Зиги, Драко Малфой, Блэз Забини и Теодор Нотт стояли, склонившись к нему, с лицами, полными самого неподдельного любопытства, которое Сатору когда-либо у них видел. — Ну?! — это был хор из четырех голосов, причем Зиги говорил первым, а Малфой — самым громким. — Где ты пропадал? Мы видели, как ты ушел за ним! — Ты выглядишь так, будто тебя ударили заклятием «Петрификус Тоталус», но при этом улыбаешься, как идиот, — констатировал Забини, изучая его лицо. — Это хороший знак или плохой? — С ним все в порядке? Он что, наконец-то тебя прикончил? Слишком тихие и спокойные обычно самые опасные, — процедил Нотт своим ядовитым шепотом. Сатору прислонился к холодной стене, позволив блаженной, глупой улыбке растянуть его губы. Он не пытался ее скрыть. —Заткнитесь, — сказал он, но в его голосе не было ни капли привычной угрозы. Он звучал... устало и счастливо. — Дайте человеку перевести дух. — Перевести дух? — возмутился Малфой. — Ты сбежал с завтрака, как будто за тобой гнались дементоры, чтобы сделать предложение руки и сердца самому неприступному гриффиндорцу со времен самого Годрика! Мы здесь все уши прожужжали, строя теории! От «он тебя заморозил на месте» до «вы подрались, и ты проиграл, но тебе это понравилось»! — Вторая теория близка к истине, но без драки, — ухмыльнулся Зиги, его серебряные глаза блестели. — Он проиграл еще до начала. Проиграл напрочь. Посмотрите на него. Это лицо человека, который только что подписал капитуляцию и рад этому. Сатору провел рукой по лицу, пытаясь стереть эту предательскую улыбку, но не преуспел. —Ладно, ладно. — Он выдохнул. — Я его пригласил. На бал. В нише воцарилась мгновенная, оглушительная тишина. Даже Нотт перестал язвить. Все четверо смотрели на него так, будто он только что объявил, что решил стать танцующим троллем. — Ты... ЧТО? — выдохнул Малфой, его бледное лицо стало еще белее. — Пригласил? Словами? И он... он что, ответил? — Он сказал «Хорошо», — произнес Сатору, и эти два слова прозвучали для него, как самая прекрасная поэзия. Наступила новая пауза, после которой взорвался хаос. — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Забини схватился за голову. — Гето? Согласился идти на бал? С ТОБОЙ? Это же... это сенсация! Это перевернет все! — О боже, — прошептал Нотт, и в его голосе впервые зазвучало не ядовитое, а почтительное изумление. — Ты это сделал. Ты, черт возьми, реально это сделал. Через семь лет. Я... я впечатлен. И немного напуган. — Так, стоп! — Зиги поднял руки, пытаясь навести порядок. — Он сказал «хорошо», и все? Никаких «но»? Никаких «только как друзья»? Никаких предупреждений о том, что если ты посмотришь не так, он превратит тебя в ледышку? — Он сказал «только на бал», — уточнил Сатору, и его улыбка стала чуть менее блаженной, но не исчезла. — Одну ночь. — Одну ночь, — повторил Малфой, и на его лице медленно расплылась хитрая, понимающая улыбка. — Одну ночь, за которую можно успеть многое. Особенно если эта ночь — рождественский бал в Хогвартсе. О, я уже предвкушаю лица всех этих гриффиндорских болванов! И Крама! Боже, лицо Крама! Это будет бесценно! — Не спеши радоваться, — сказал Забини, уже снова собранный. — Это значит, что теперь на тебя будет направлено внимание всей школы. Вдвое больше, чем обычно. Тебе нужно безупречно выглядеть. Вести себя... ну, не как полный идиот, хотя это будет сложно. И придумать, как от него не отлипнуть на весь вечер, потому что его точно будут пытаться отнять. — Он никуда не денется, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Сатору. Теперь, когда самое страшное было позади, в нем просыпалась его привычная, властная натура. — Он сказал «да». Значит, он мой партнер на этот вечер. И я позабочусь о том, чтобы это было именно так. Зиги посмотрел на него долгим взглядом, а потом хлопнул его по плечу. —Ну что ж... поздравляю, Солнечный Принц. Похоже, твоя вечная драма выходит на финальный акт. Или на самый интересный. — Он усмехнулся. — Теперь главное — не облажаться. Потому что если ты облажаешься после семи лет ожидания, я лично заморожу тебя и выставлю в виде ледяной скульптуры в самом центре Зала с табличкой «Здесь пострадал романтик». Сатору фыркнул, но кивнул. Угроза была знаком того, что все вернулось на круги своя. Только теперь все было иначе. Теперь у него была цель не в виде далекой звезды, а в виде конкретного человека, который согласился провести с ним один вечер. И он намерен был сделать так, чтобы этот вечер запомнился им обоим навсегда. И чтобы за ним последовали другие. Но это уже... потом. Сначала — бал.

***

В последние дни перед балом Сатору Годжо превратился в ходячее противоречие. Снаружи — все тот же насмешливый, небрежный король Слизерина, свысока взирающий на суету подготовки. Внутри — взвинченный, дотошный маньяк, одержимый мельчайшими деталями предстоящего вечера. Его главной негласной миссией стала физическая подготовка. Но не к Турниру. К танцу. А точнее, к моменту, когда Сугуру будет вынужден положить руку ему на плечо (или на талию? Он сходил с ума, пытаясь представить это). Поэтому его тренировки приобрели новый, специфический фокус. В спортзале, пока другие слизеринцы тягали гири или занимались на тренажерах, Сатору часами раскачивался на турнике. Не просто подтягивался, а именно раскачивался — плавно, с нарастающей амплитудой, разрабатывая мышцы спины, пресса и кора до состояния стальной, но гибкой пружины. —Что он делает? — шептался один второкурсник, наблюдая, как беловолосый гигант ритмично качается, словно маятник. —Готовится к чему-то, — мрачно отвечал Забини, делая жим. — Или к кому-то. Я бы не хотел знать, к кому. — Думаешь, это поможет? — спросил Зиги, удобно устроившись на скамье и наблюдая за спектаклем. —Мои плечи должны быть... приятными на ощупь, — сквозь зубы, на выдохе, процедил Сатору, не прерывая движения. — Твердыми, но не каменными. Уверенными. — Ага, «приятными на ощупь», — передразнил его Малфой, качая бицепс. — Следующее — ты будешь натирать себя лепестками роз и учиться говорить комплименты на языке феечек? Но кульминацией безумия стал День Парфюма. Утром в их комнату ворвался домашний эльф рода Годжо с огромной, инкрустированной перламутром шкатулкой. Это был ответ на срочное письмо Сатору отцу. Тенджи Годжо, не задавая лишних вопросов (возможно, решив, что сын наконец-то озаботился достойным представительством семьи), выслал целую коллекцию эксклюзивных пробников от лучших парфюмеров-волшебников Европы. Вечером в общей гостиной Слизерина собрался весь «ближний круг». На столе, среди карт квиддича и учебников, стояли десятки крошечных хрустальных флаконов с замысловатыми названиями: «Дыхание Лунного Единорога», «Эссенция Ледяного Феникса», «Амбра Забытого Сада». — Ну что, господа эксперты, — торжественно произнес Сатору, расставив флаконы. — Начинаем. Цель: найти аромат, который не будет слишком навязчивым, но запомнится. Который будет пахнуть... благородно. Чисто. Но с характером. Как он. — О боже, он говорит о нем, как о вине, — простонал Нотт, но все же взял в руки первый флакон. Началось самое сюрреалистичное собрание в истории подземелья. Суровые, амбициозные слизеринцы, будущие темные лорды и магистры интриг, сидели, нюхали крошечные пробирки и высказывали мнения с невероятной серьезностью. — «Дыхание Лунного Единорога»... слишком сладковато. Пошло. Отвергаем, — вердикт Забини. —Согласен, — кивнул Сатору, делая пометку на пергаменте. — Следующий. — «Эссенция Ледяного Феникса»... хм. Холодный, металлический оттенок. Интересно, но... безжизненно. Как Снейп в хорошем настроении, — сказал Малфой, морща нос. —Да, не то. Ему нужна не ледяная стена, а... глубина, — размышлял вслух Сатору, задумчиво нюхая свой запястье после теста. — А вот это что? «Тень Черного Леса», — прочитал Зиги. Все попробовали. В комнате повис терпкий, древесный, немного дымный аромат. —Слишком... агрессивно, — нахмурился Сатору. — Он не тень. Он... свет, но не слепящий. Спокойный свет. — Оракул, ты становишься невыносим, — вздохнул Забини, но продолжил нюхать. Перебрав два десятка вариантов, они наконец наткнулись на флакон с простой этикеткой: «Простота». Аромат был сложным, но ненавязчивым: нота свежескошенной травы, легкая горчинка полыни, тонкий шлейф сухого кедра и что-то неуловимое, чистое, как первый снег. Все замерли.Сатору закрыл глаза, вдыхая. —Это... — начал он. —Да, — одновременно сказали Зиги и Забини. —Похоже на него, — кивнул даже Нотт. — Не кричит о себе, но запоминается. И в нем есть... сила. Сатору открыл глаза. В его взгляде горела решимость. —Этот. — Он взял флакон. — Остальное можете растащить. Если хотите. После этого началась возня с мантией (надо ли добавлять серебряную нить? Или это будет слишком?), с прической (оставить как есть — «якобы небрежно», или все же попытаться усмирить?), и бесконечные репетиции фраз в уме («Ты хорошо выглядишь» — банально. «Эта... мантия... тебе идет» — уже лучше). В ночь перед балом Сатору лег спать поздно, но на следующий день проснулся раньше всех. Он стоял перед зеркалом в пустой спальне, нанося каплю выбранного парфюма на кожу у ключицы, и смотрел на свое отражение. Беспокойство никуда не делось. Но теперь оно было приправлено острым, сладким предвкушением. Он был готов. Его плечи были «приятными на ощупь». Он пах «как он». Осталось только дождаться вечера и не сделать ничего глупого. Хотя, если быть честным, само приглашение Сугуру Гето на бал уже было самой грандиозной и прекрасной глупостью в его жизни. И он не жалел ни о чем. Вечер Бала. Подземелье Слизерина, обычно дышавшее холодным спокойствием и скрытыми амбициями, в этот вечер напоминало взбудораженный муравейник. Сквозь толстые каменные стены доносился приглушенный гул голосов, смеха и волшебной музыки из Большого Зала, но здесь, в мужской половине общежития, царила своя, сосредоточенная и слегка истеричная атмосфера. Воздух был густ от запахов: помады для волос с ароматом пачули и белого кедра, дорогого мыла, свежего отглаженного полотна и ноток тех самых парфюмерных пробников, которые не успели растащить. Зеркала, обычно пыльные и мрачные, сегодня сияли, отражая нервные лица и темные силуэты в вечерних одеждах. В центре комнаты, как главный экспонат на всеобщем обозрении, стоял Сатору Годжо. Он был уже одет. Не в школьную мантию, а в классический костюм глубокого, почти черного изумрудного оттенка, сшитый, очевидно, на заказ — ткань идеально облегала его широкие плечи и узкую талию. Жилетка была из черного бархата, а галстук-бабочка — серебряного шелка, цвета факультета. Но главным было лицо — сосредоточенное, лишенное обычной насмешки. — Держись, не дергайся, — приговаривал Зиги, стоя на табуретке и пытаясь укротить белоснежную гриву Сатору с помощью щетки и какого-то магического блеска, который должен был «зафиксировать, но сохранить естественность». — Твои волосы обладают собственной волей, и она явно антиправительственная. А, черт! Снова торчит! — Оставь как есть, — буркнул Драко Малфой, поправляя перед зеркалом свой безупречно прямой пробор. Он был в одеждах цвета сланца и серебра, выглядел холодно и аристократично. — Это его «фишка». «Я только что из постели, но я все равно король». Девушкам нравится. Ну, или парням. Одному конкретному парню. Сатору проигнорировал шпильку. Он смотрел в зеркало, оценивая результат. Волосы действительно лежали слегка небрежно, но эта небрежность была тщательно продумана — один локон намеренно спадал на лоб. Хорошо. — Руки, — вдруг сказал он, отвлекаясь от прически. — Я должен... его касаться. Танцевать. Руки должны быть... Он не договорил, поворачиваясь к умывальнику. — Чистыми? Не волнуйся, ты их уже отмыл до дыр, — заметил Блэз Забини, застегивая манжеты. — Ты с них, кажется, снял два верхних слоя кожи. Хочешь, я позову мадам Помфри для профилактического заклятия стерилизации? Сатору не ответил. Он снова тщательно намыливал руки под струей теплой воды, втирая мыло с ароматом сандала и мяты между пальцами, под ногтями. Это был ритуал. Очищение. Символическое смывание всей прошлой грязи, ревности, злости. Чтобы прикоснуться к Сугуру чистыми руками. Чтобы тот почувствовал не силу захвата, а... уважение. — Ладно, красавчик, ты сияешь, как новенький слизеринский жетон, — сказал Зиги, спрыгивая с табурета. — Теперь главное — не забыть, как ходить, и не сжечь его взглядом, пока будете танцевать. В комнату, запыхавшись, влетел Теодор Нотт, поправляя галстук. —Ниже этажом просто бардак. Все путаются, кто с кем. Парни из Когтеврана спорят о цитатах, которые собираются произнести своим дамам. У пуффендуйцев, кажется, лопнул фонтан с тыквенным соком. А гриффиндорцы... — он зловеще усмехнулся, — гриффиндорцы уже вовсю празднуют, как будто бал уже начался. Видел твоего... объекта. Он уже в Зале. Сердце Сатору екнуло. Он вытер руки на идеально чистое полотенце и обернулся к своим друзьям. Внезапно стало очень тихо. Все смотрели на него. Настоящий, не притворный Сатору, без брони из высокомерия. — Так, — он откашлялся, сглатывая комок в горле. — А вы... с кем? Наступила короткая пауза, затем посыпались ответы. — С Асторой Гринграсс, — сказал Малфой с видом человека, заключающего выгодную сделку. — Ее отец заседает в Визенгамоте. Практично. — Меня пригласила одна милая (и очень богатая) шармбатонка, — равнодушно пожал плечами Забини. — Любопытно посмотреть на их манеры вблизи. — Я пойду с... э-э-э... с книгой, — буркнул Нотт, избегая взглядов. — В углу. Буду наблюдать за всем этим безумием и делать пометки для будущего шантажа. Все взгляды устремились на Зиги. Тот улыбнулся своей загадочной улыбкой. —Я буду свободным художником. Циркулировать, наблюдать, вовремя подливать масла в огонь или, наоборот, тушить начинающиеся скандалы. Кто-то же должен следить за твоим эпическим романом в реальном времени, Годжо. Сатору кивнул. Он посмотрел на них — на своих циничных, амбициозных, несовершенных друзей, которые вот уже несколько дней помогали ему в его самом безумном предприятии. Неожиданная волна благодарности нахлынула на него. — Спасибо, — сказал он просто, и это прозвучало так непривычно искренне, что даже Малфой откровенно удивился. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Зиги, но было видно, что он тронут. — Просто веди себя прилично. Ну, насколько это для тебя возможно. И... удачи. — Да, — добавил Забини с редкой улыбкой. — Пусть он наконец-то увидит того, кого мы видим каждый день. Дерзкого, сильного и... чертовски упрямого идиота. Сатору улыбнулся в ответ, настоящей, невымученной улыбкой. Он взял со стола маленький флакон с парфюмом «Простота», нанес последнюю каплю на запястье, вдохнул знакомый, успокаивающий аромат. — Пошли, — сказал он, выпрямив плечи. — Пора. Они вышли из комнаты — группа темных, элегантных фигур, — и двинулись по коридорам к сияющему огнями и музыкой Большому Залу. Сатору шел впереди, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустых теперь переходах. Страх никуда не делся. Но теперь он был приправлен чем-то новым — тихим, непоколебимым мужеством. Мужеством быть собой перед тем, кто имел значение. Впереди были музыка, свет, сотни глаз... и он. Этого было достаточно. Они вошли в Большой Зал, и мир взорвался. Обычное строгое пространство преобразилось до неузнаваемости. Гигантская, до самого звездного потолка, рождественская ель сияла в центре, увешанная живыми свечами, хрустальными сосульками, позвякивающими золотыми шарами и магическими украшениями, которые меняли цвет и тихо наигрывали колядки. Сотни других, меньших елей и гирлянд из омелы и плюща создавали сказочный лес. Ледяные скульптуры фей и дракончиков переливались всеми цветами радуги, а в воздухе, вместо привычных паривших свечей, кружились легкие, искрящиеся снежинки, которые таяли, не долетая до голов. Но главным зрелищем были люди. Девушки в роскошных платьях из шелка, бархата и тюля — алые, изумрудные, сапфировые, золотые — кружились, смеялись, сверкали украшениями. Мужчины в строгих, но безупречных костюмах и мантиях казались темными, элегантными островками среди этого цветочного моря. Воздух был густ от запаха хвои, воска, сладостей, духов и возбуждения. И когда в дверях появилась группа слизеринцев во главе с Сатору Годжо, волна внимания прокатилась по залу, как ударная. Он был невозможен. Высокий, статный, в своем изумрудно-черном костюме, который подчеркивал его мощную фигуру и аристократическую осанку. Его белые, небрежно-идеальные волосы казались еще белее на темном фоне, а ярко-голубые глаза, обычно прищуренные от насмешки, сегодня были широко открыты, сияя внутренним возбуждением. Он был воплощением дерзкой, опасной и неотразимой красоты. Взгляды липли к нему, как мушки к меду. —Господи, это Годжо... — прошептала какая-то когтевранка, замирая с бокалом в руке. —Он всегда выглядит так, будто только что сошел с обложки «Магического Vogue», — вздохнула ее подруга из Пуффендуя. —Интересно, с кем он пришел? — перешептывались слизеринки, пытаясь поймать его взгляд. — Кажется, один... Даже некоторые парни не могли отвести глаз, оценивая его уверенность и стиль. Виктор Крам, стоявший у края зала в своем дурмстрангском мундире, смотрел на него тяжелым, непроницаемым взглядом, в котором читалось и признание соперника, и раздражение. Но Сатору не видел их. Вернее, видел, но его мозг отфильтровывал все это, как ненужный шум. Его взгляд, как волшебный локатор, прорезал толпу, выискивая одну-единственную фигуру. Он пропустил сверкающие платья, смеющиеся лица, даже заигрывающие взгляды нескольких смелых девушек. Его мир сузился до поиска черных волос, собранных в тугую косу, и спокойного пурпурного взгляда. И вот он увидел. Сугуру стоял недалеко от одной из колонн, в стороне от самого оживленного потока. На нем не было пышного платья — он был в темно-бордовых, почти черных мантиях простого, но безупречного кроя, с тонкой серебряной вышивкой по краям. Его длинные волосы были убраны не в привычную косу, а в сложный, но элегантный низкий пучок, от которого открывалась изящная линия шеи и острые скулы. Он смотрел на танцующих с тем же спокойным, слегка отстраненным выражением, но сегодня в его пурпурных глазах, отражавших огни елки, была легкая, едва уловимая мягкость. Рядом, как тень, сидел на полу Луна, его золотые глаза (сегодня обычные) внимательно следили за происходящим. Хайбара, уже отплясывавший с какой-то пуффендуйкой, махал ему рукой, но Сугуру лишь улыбнулся в ответ. В этот момент их взгляды встретились. Синий и пурпурный. Через весь сияющий, шумный зал. И все. Оглушительная музыка, смех, перешептывания за его спиной («Смотри, он на кого-то смотрит!», «О боже, он улыбается!») — все это растворилось. Существовал только этот взгляд. Этот молчаливый контакт, который был красноречивее любых слов. Сатору почувствовал, как что-то в его груди расправляется, как будто ледяная глыба, сидевшая там семь лет, наконец растаяла, дав место чему-то теплому и невероятно легкому. Он не видел восхищенных взглядов девушек. Не видел зависти или любопытства однокурсников. Не видел даже злобного взгляда Крама. Он видел только его. И понимал, что все эти годы он хотел не просто обладать им, не просто быть рядом. Он хотел этого — возможности стоять в одном зале, смотреть на него и знать, что через несколько минут он подойдет, протянет руку, и они будут танцевать. Просто танцевать. Он медленно, не торопясь, начал пробираться сквозь толпу к нему. Люди расступались перед ним почти автоматически, завороженные его уверенностью. Зиги, наблюдавший со стороны, едва заметно кивнул. Малфой усмехнулся, глядя, как лица некоторых девушек падают. Это было шествие не короля, завоевывающего трон. Это было шествие человека, идущего к своей судьбе. И на этот раз он шел не с войной в сердце, а с тихой, безоговорочной капитуляцией перед собственным чувством. Он был почти рядом, когда музыка сменилась на что-то более медленное, томное. Идеальное время. Он остановился в шаге от Сугуру. Теперь он видел все детали: снежинку, растаявшую в его черных волосах, легкую тень ресниц на щеках, как его пальцы перебирают складку мантии. — Ты пришел, — сказал Сугуру. Его голос был тише музыки, но Сатору услышал каждое слово. — Да, — ответил Сатору. И, не отводя взгляда, протянул руку. Тщательно вымытую, пахнущую сандалом и «Простотой». — Протанцуешь со мной? Он не спрашивал «хочешь?». Он спрашивал «протанцуешь?», как будто это было уже решено. И в его тоне не было требования. Было предложение. И надежда. Все вокруг, кажется, затаили дыхание. Прикосновение было электрическим. Тонкие, прохладные пальцы Сугуру легли в его огромную ладонь, и мир для Сатору сузился до этой одной точки контакта. Он почувствовал каждый сустав, легкую шероховатость кожи от постоянной работы с деревом и палочкой, тихую, уверенную силу в этом, казалось бы, хрупком прикосновении. Это была не просто рука. Это был ключ, отпирающий дверь, за которой он стоял семь лет. Он автоматически, как его учили, поднял их сцепленные руки, а свободную — положил ему на спину, чуть ниже лопатки. Через тонкую ткань мантии он почувствовал тепло тела, гибкость мышц. И тогда он увидел — как пухлые, розовые губы Сугуру слегка сжались, а тонкие, темные брови приподнялись на доли миллиметра. Это не было неудовольствием. Это было... сосредоточенное удовольствие. Как у человека, который нашел идеальный баланс в сложной позе или вкусил что-то изысканное. Это означало, что ему нравится. Нравится его близость, его уверенность, его парфюм, его тепло. И тогда прозвучал шепот. Тихий, как дуновение, но для Сатору — громче оркестра. —Не стой дубом. Обхвати меня за талию. Сатору застыл на миг. Все его безупречные уроки со строгими дамами в особняке Годжо и даже та единственная, унизительная практика с профессором МакГонагалл (которая закончилась тем, что он наступил ей на ногу, получив десять баллов со Слизерина) — все это разлетелось в прах. Он не был деревянным солдатом на параде. Он был живым человеком, держащим другого живого человека. Своего человека. Он медленно, почти благоговейно, опустил руку с его спины ниже, обвив ее вокруг его талии. Он почувствовал, как тонкая, но плотная ткань мантии обтягивает узкий, изящный стан. Как Сугуру слегка подается вперед, сокращая и без того ничтожную дистанцию между ними. Теперь их разделяли сантиметры. Сатору чувствовал его дыхание, легкое движение грудной клетки, исходящее от него тепло, смешанное с его собственным парфюмом. И вот он поплыл. Не зашагал, не задвигался механически, как на тех уроках. Он поплыл. Его тело, тренированное и гибкое, вспомнило не шаги, а музыку. И Сугуру двинулся с ним в унисон. Не следуя, а сотрудничая. Они были двумя частями одного целого: Сатору задавал направление, мощное и уверенное, а Сугуру — вносил точность, легкость и ту самую, невесомую грацию, которая превращала танец из движения в искусство. Они кружились под медленную, томную мелодию, и весь огромный, сияющий зал превратился для Сатору в размытое пятно света и цвета. Он не видел больше никого. Только его. Только это лицо так близко, что он мог разглядеть мельчайшие прожилки в его пурпурных глазах, длинные, шелковистые ресницы, крошечную родинку у виска. Только ощущение его тела, доверчиво опирающегося на его руку. Только запах — его собственный «Простота» и какой-то другой, чистый, как снег и полынь, аромат, исходящий от Сугуру. Он забыл о зрителях, о перешептываниях, о Краме, о братьях, о Снейпе. Он забыл о семи годах боли и наблюдения. В этом танце не было прошлого и будущего. Было только настоящее. Совершенное, хрустальное, звенящее настоящее. Его рука на талии Сугуру не сжимала, а держала. Не владела, а оберегала. И Сугуру, казалось, отвечал на это доверием, позволяя ему вести, слегка расслабившись в его объятиях. Его пурпурный взгляд не отрывался от синего, и в нем уже не было ни отстраненности, ни оценки. Был диалог. Немой, но предельно ясный диалог двух людей, которые наконец-то нашли общий язык — язык движения, дыхания и прикосновений. Сатору не думал о следующих шагах, о поворотах. Его тело знало само. А его душа... его душа парила где-то высоко под звездным потолком, легкая и свободная, как никогда. Он не просто танцевал с Сугуру Гето. Он танцевал с самой своей мечтой, и мечта оказалась теплой, живой и бесконечно более прекрасной, чем он мог вообразить. Когда музыка пошла на спад, а их движение замедлилось до едва уловимого покачивания на месте, Сатору наклонился чуть ближе. Его губы почти коснулись уха Сугуру, и он прошептал то, что не мог удержать в себе: — Ты... нереален. Сугуру не ответил. Он лишь слегка прижался щекой к его плечу, и это было красноречивее любых слов. Его пальцы в руке Сатору слегка сжались. Танец заканчивался. Музыка стихла. Но для Сатору Годжо все только начиналось. Потому что он понял самое главное: он больше не боялся. Не боялся быть рядом, не боялся быть уязвимым, не боялся этой всепоглощающей любви. Потому что она была взаимной. Молча, странно, по-своему — но взаимной. И этого было достаточно, чтобы перевернуть весь его мир с ног на голову и сделать его наконец-то правильным. Музыка менялась — от томной классики к чему-то более оживленному, потом снова к медленным, душевным мелодиям. И они танцевали. Не одну песню. Три. Первый танец был про открытие, про первый шок близости, про то, как два тела и две души находят общий ритм. Второй — более уверенным. Сатору уже позволял себе чуть больше: легкий поворот, во время которого его рука на талии Сугуру скользила чуть ниже, а пальцы Сугуру на его плече сжимались чуть крепче в ответ на неожиданный пируэт. Они почти не разговаривали. Говорили их тела, их взгляды, их дыхание, синхронизировавшееся в единый такт. И вот во время третьего танца, когда волшебство уже перестало быть шоком и стало сладкой, пьянящей реальностью, Сатору заметил угрозу. Крам стоял у края танцпола, прислонившись к колонне. Он не танцевал. Он наблюдал. Его тяжелый, пристальный взгляд был прикован к Сугуру. В нем читалось не просто любопытство или досада. Читалось притязание. Как будто он рассматривал вещь, которая вот-вот должна перейти в его собственность, и раздражался, видя ее в чужих руках. В груди Сатору закипело что-то темное и первобытное. Но это была не слепая ярость. Это была холодная, расчетливая защита. Следующий поворот музыки он использовал как предлог. Плавно, не нарушая ритма танца, он сделал шаг, затем еще один, развернув их обоих. Теперь его собственная широкая спина, его высокие плечи в изумрудном костюме стали живым щитом между Сугуру и взглядом Крама. Он полностью закрыл его собой. Сугуру, почувствовав изменение позиции, слегка наклонил голову, его пурпурный взгляд вопросительно встретился с Сатору. —Что-то не так? — тихо спросил он, его губы были так близко, что Сатору чувствовал их движение скорее, чем слышал слова. — Все прекрасно, — прошептал Сатору в ответ, наклоняясь так, что его губы почти касались его уха. Его голос был низким, уверенным, полным скрытого смысла. — Просто тут сквозняк. От колонны. Не хочу, чтобы тебя продуло. Он солгал. И солгал красиво. Но в его тоне звучала такая нежность и забота, что это прозвучало как самая естественная вещь на свете. Сугуру, казалось, на секунду ему поверил, а может, просто принял эту игру. Он слегка прижался лбом к его плечу, позволяя Сатору продолжать вращать их, всегда оставаясь между ним и невидимой для Сугуру угрозой. Для Крама это был немой вызов. Ясный и недвусмысленный. «Он мой. Ты его не видишь. Твоего взгляда здесь нет места». Сатору даже позволил себе, кружась, на секунду встретиться глазами с дурмстрангцем. В его синем взгляде не было злорадства. Была абсолютная, ледяная уверенность хозяина положения. И это было в тысячу раз обиднее. Крам нахмурился, его лицо стало еще мрачнее. Он резко оттолкнулся от колонны и затерялся в толпе, но Сатору знал — это не конец. Это была лишь пауза в их войне. Но сейчас это не имело значения. Потому что в его объятиях был Сугуру. Теплый, живой, доверяющий ему настолько, что позволил вести себя с закрытыми глазами. Сатору притянул его еще чуть ближе, чувствуя, как тот полностью расслабляется в его руках. Он больше не просто танцевал. Он охранял. Он создавал своим телом маленький, приватный мир, куда был доступен только он и Сугуру. Мир без Крамов, без любопытных взглядов, без прошлого и будущего. Только танец. Только они. И когда третий танец подошел к концу, и они замерли, все еще держась друг за друга, Сатору понял, что эта ночь уже стала совершенством. Потому что он не просто добился своего. Он заслужил это. Эту близость. Это доверие. Этот тихий триумф, скрытый в объятиях под звуки музыки и за его широкой, надежной спиной. Слова Сугуру прозвучали тихо, едва слышно, как тайна, доверенная только ему. Они были теплым дыханием у самого его уха, и от них по спине Сатору пробежали мурашки, но уже не от холода, а от вспыхнувшего внутри электрического тока предвкушения. Музыка для медленного танца смолкла, сменившись более бодрой мелодией. Вокруг них пары стали расходиться, смеяться, направляться к столам с напитками. Но они все еще стояли в центре зала, в своем маленьком, непроницаемом коконе. Рука Сатору по-прежнему лежала на талии Сугуру, а пальцы Сугуру — на его плече, будто не решаясь разорвать эту связь. Сатору отклонился назад, чтобы встретиться с его взглядом. В пурпурных глазах, обычно таких ясных и спокойных, сейчас горел новый огонь. Не смущение, а решимость. Тихая, но стальная. Та самая решимость, которую Сатору видел в нем на тренировках или во время сложных заклинаний. Но теперь она была направлена на него. — Что... что ты хочешь? — спросил Сатору, и его собственный голос прозвучал хрипло, почти неслышно в общем гуле. Он боялся дышать, боялся спугнуть этот момент. Сугуру не отвечал прямо. Его взгляд скользнул по сияющему залу, по толпе, по праздничной суете, и в нем мелькнула легкая, почти незаметная усталость от всего этого. Потом он снова посмотрел на Сатору. —Здесь... слишком много людей. Слишком много глаз. И слишком много... он сделал крошечную паузу, ...ожиданий. От этого вечера. Он говорил не о Краме. Он говорил обо всем. О том, как на них пялятся, как перешептываются, как этот их танец уже стал главной сплетней бала. О том, что они — представители враждующих домов, чистокровный аристократ и маглорожденный гений. У этого вечера в Большом Зале не могло быть продолжения. Только красивый, скандальный финал под всеобщим наблюдением. — А ты? Чего ты ждешь от этого вечера? — спросил Сугуру, и в его вопросе был вызов. Не агрессивный, а исследующий. Он как будто проверял, насколько их желания совпадают. Сатору не нужно было думать. Ответ жил в нем все эти годы, а сегодня окончательно оформился. —Я ждал только тебя. И я получил больше, чем мог мечтать. Но если ты говоришь, что не хочешь заканчивать... он сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечное расстояние, и его голос стал еще тише, интимнее, ...то значит, у меня есть шанс получить еще больше. Сугуру слегка улыбнулся. Это была не та милая, сдержанная улыбка. Это была улыбка соучастника. Тайная, понимающая. —Твой плащ, — сказал он просто. — Он достаточно большой, чтобы скрыть двоих от любопытных взглядов? Сатору почувствовал, как сердце заколотилось с новой силой. Он понял намек. Понял его с полуслова. Он медленно отпустил его талию (с невероятным усилием воли) и шагнул назад, к стулу, на котором лежал его длинный, темно-зеленый бархатный плащ с серебряной подкладкой. Он накинул его на плечи, не застегивая. — Идем, — сказал он, протягивая руку. Не для танца. Для побега. Сугуру кивнул. Он взял его руку, и его пальцы снова вплелись в его пальцы, но теперь с новой, дерзкой уверенностью. Сатору двинулся к выходу из Зала, ведя его за собой. Он шел быстро, но не бежал, держась с тем же высокомерным видом, что и всегда, как будто он просто уводил своего партнера с бала, потому что ему так захотелось. Его плащ развевался за ним, как крылья. Они прошли мимо группы ошеломленных слизеринцев (Зиги прикрыл лицо рукой, но Сатору увидел, как тот улыбается), мимо замершего с бокалом в руке Хайбары, мимо профессора МакГонагалл, чьи брови улетели куда-то под чепец. Они вышли в прохладный, темный вестибюль, где свет был тусклым, а звуки бала превратились в далекое, приглушенное эхо. Только тогда Сатору остановился. Он повернулся к Сугуру и, не выпуская его руки, накинул край своего огромного плаща ему на плечи, создавая импровизированный шатер, скрывающий их обоих от случайных взглядов. —И куда теперь? — прошептал он, глядя в его глаза, которые в полумраке светились, как аметисты. — У нас есть... весь замок. И вся ночь. В его словах звучало не только обещание, но и вопрос. Разрешение. Он отдавал инициативу ему. После семи лет навязчивого преследования, он наконец-то давал Сугуру выбор. Куда идти. Что делать. Быть ли с ним дальше. Сугуру посмотрел на него, и в его пурпурном взгляде смешались благодарность за эту отсрочку и та самая, тихая решимость. —Покажи мне то место, откуда ты все эти годы смотрел на меня в Большом Зале, — сказал он. — Хочу увидеть... твою точку зрения. Это было не то, чего ожидал Сатору. Это было гениально. Это было проникновение в самое сердце его тайны, его одержимости. И оно было доверчивым, как ключ, врученный в руки. Сатору улыбнулся, и в его улыбке не осталось ни капли надменности. Только счастье и облегчение. —Как прикажешь. — Он взял его под руку, укрывая плащом, и повел вглубь темных, пустынных коридоров, ведущих к подземельям Слизерина. К его крепости. К началу их настоящей, ни от кого не скрытой ночи. Темные коридоры Хогвартса после полуночи были иным миром. Призрачный свет факелов отбрасывал на каменные стены пляшущие тени, превращая знакомые проходы в лабиринт из света и тьмы. Звуки бала давно отстали, сменившись далеким гулом и скрипом старых портретов, дремлющих в рамах. Воздух стал холоднее, пахнущим сыростью, пылью веков и сладковатым дымом гаснущих свечей. Сатору шел впереди, его шаги были беззвучными на привычном камне. Но теперь он не был один. Рука Сугуру лежала на его согнутой в локте руке, легкая и уверенная, как будто они всегда так ходили. Его огромный плащ, накинутый на плечи обоим, создавал вокруг них кокон тепла и тишины, отрезая от остального мира. Он привел его не к входу в общую гостиную Слизерина, а к потайной, почти незаметной нише в стене, скрытой резным изображением сплетенных змей. Прикосновением палочки и тихим словом «Приветствие» каменная панель бесшумно отъехала в сторону, открывая узкую винтовую лестницу, ведущую вверх. — Секретный проход, — тихо сказал Сугуру, и в его голосе прозвучало одобрение. — Я так и думал, что у слизеринцев есть свои лазейки. — Не лазейка, — поправил его Сатору, пропуская его вперед. — Смотровая площадка. Лестница вывела их на небольшую, круглую площадку под самым потолком одного из внутренних двориков замка. Это была не комната, а скорее балкон, скрытый от посторонних глаз резным каменным парапетом. Отсюда, через ажурную каменную решетку, открывался идеальный, птичий вид на Большой Зал сверху. Видны были только дальние концы столов и часть танцпола, но под определенным углом… под тем самым углом, с которого Сатору наблюдал все эти годы, было видно место Гриффиндора. И конкретное место Сугуру. Теперь Зал внизу был похож на сияющую шкатулку с движущимися бусинами-фигурками. Музыка доносилась сюда приглушенно, словно из другого измерения. — Вот она, — выдохнул Сатору, остановившись у парапета. — Моя тюрьма и мой храм. Сугуру подошел к решетке и долго молча смотрел вниз. Его профиль в тусклом свете, пробивавшемся снизу, казался высеченным из мрамора. Потом он медленно обернулся. —Семь лет, — сказал он. Не как вопрос. Как констатацию. — Ты стоял здесь и смотрел. Что ты видел? Сатору прислонился к холодному камню рядом с ним, их плечи почти соприкасались под плащом. —Тебя. Только тебя. Твою спину, когда ты читал за завтраком. Твой смех, когда Хайбара говорил что-то дурацкое. Как ты хмурил брови над учебником. Как ты отстранялся от тех, кто подходил слишком близко. — Он замолчал, глотая комок в горле. — Я видел жизнь, в которой меня не было. И это была самая прекрасная и самая мучительная пытка на свете. Сугуру слушал, не перебивая. Его пурпурные глаза изучали лицо Сатору, впитывая каждое слово, каждый оттенок голоса. —А сегодня? — спросил он наконец. — Что ты видел сегодня? Сатору повернулся к нему полностью, отрываясь от вида на зал. Теперь его вселенная сузилась до этого темного балкона и человека перед ним. —Сегодня я увидел, что могу быть не просто наблюдателем. Что могу подойти. Прикоснуться. — Он медленно, давая время отстраниться, поднял руку и кончиками пальцев коснулся пряди черных волос, выбившейся из пучка у виска Сугуру. — Что ты не отпрянешь. Сугуру не отпрянул. Наоборот, он наклонил голову, позволяя этому прикосновению случиться. Его глаза прикрылись на мгновение. —Я всегда знал, что ты смотришь, — прошептал он. — Сначала это раздражало. Потом... стало привычным. Как шум дождя за окном. А потом... стало не хватать, когда твоего взгляда не было. Эти слова сломали последние внутренние преграды в Сатору. Он почувствовал, как что-то щелкает внутри, освобождая поток той самой, чистой, неотравленной ревностью любви, которую он так долго в себе душил. —Я так боялся, что ты скажешь «нет» на балу, — признался он, и голос его дрогнул. — Что это будет концом. Окончательным. Сугуру открыл глаза. В них не было ни жалости, ни снисхождения. Было понимание. —Мне тоже было страшно, — сказал он просто. — Страшно, что это просто игра для тебя. Очередной трофей для Короля Слизерина. Что завтра все вернется на круги своя. — Ничего не вернется, — с жаром сказал Сатору, хватая его за руку. — Я не могу. Я больше не могу смотреть на тебя оттуда. Я хочу смотреть на тебя вот так. Близко. Расстояние между ними исчезло. Их больше не разделял Большой Зал, не разделяли факультеты, не разделяли годы молчания. Сатору наклонился, и его лоб коснулся лба Сугуру. Дыхание смешалось. Он ждал разрешения, знака, любого знака... И Сугуру дал его. Не словом. Действием. Он сам закрыл последние сантиметры, и его губы, мягкие и прохладные, коснулись губ Сатору. Это был не страстный, огненный поцелуй. Это было прикосновение. Нежное, исследующее, почти нереальное. Как будто они оба проверяли, настояще ли это. Как будто боялись, что рассыплется в прах, как сон. Но оно не рассыпалось. Оно стало реальнее всего на свете. Теплее камня под ногами, ярче огней внизу, громче любой музыки. Сатору обнял его, притянул к себе, чувствуя, как его собственное тело дрожит от переизбытка чувств. Он отвечал на поцелуй осторожно, с благоговением, будто держал в руках хрустальную птицу, которую боялся раздавить. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, мир вокруг изменился. Он все еще был темным, тайным балконом над празднующим замком. Но теперь он был наполнен их тишиной. Их общим, чуть учащенным дыханием. Их теплом под одним плащом. Сугуру прижался щекой к его плечу, и Сатору почувствовал, как по его шее скользнула прядь тех самых черных волос. —Так лучше, — прошептал Сугуру, и в его голосе звучало глубинное, безмятежное удовлетворение. — Намного лучше, чем смотреть издалека. Сатору не мог с ним не согласиться. Он прижал губы к его виску, вдыхая чистый, снежный аромат его кожи, смешанный с запахом полыни из своего парфюма. —Значит, вечер еще не окончен? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая, дерзкая, но уже лишенная надменности нота. Сугуру посмотрел на него, и в его пурпурных гладах вспыхнула та самая, редкая, сокровенная улыбка, которая сводила Сатору с ума. —Он только начинается, Годжо. Только начинается. И под звездным небом, спрятанным где-то высоко над каменными сводами, в тайном уголке древнего замка, началась их настоящая, первая, общая ночь. Без масок. Без зрителей. Без прошлого. Только они, темнота и безграничное будущее, которое наконец-то раскрывалось перед ними, обещая быть таким же ярким и непредсказуемым, как танцующие огни праздника внизу. Тихий, сдавленный звук, похожий на сломанный стон, вырвался из груди Сатору прежде, чем он сам это осознал. Это был не плач. Это был всхлип — звук, в котором смешались семь лет отчаяния, облегчения от того, что кошмар одиночества закончился, и жгучий стыд за все эти годы. Он прижал Сугуру к себе с такой силой, будто хотел вобрать его в себя, спрятать от всего мира, а заодно и спрятаться в нем самом. Его огромное тело содрогнулось, а лицо уткнулось в тот изящный изгиб шеи, где черные волосы встречались с бледной кожей. — Я так... так сходил с ума по тебе... — слова вырывались меж рывков дыхания, горячие и мокрые от невольных слез, которых он не мог сдержать. — Я кажусь настоящим ублюдком... да что там кажусь! Я и являюсь им! Но!.. Он оторвался, откинув голову назад, и в тусклом свете Сугуру увидел его лицо — искаженное мукой, по щекам которого текли серебристые дорожки. Эти ярко-голубые глаза, всегда сиявшие насмешкой или холодной яростью, теперь были полны такой боли и самоотвращения, что стало трудно дышать. — Но я так люблю тебя... — прошептал он, и эти слова прозвучали как приговор самому себе. — Это же уродливо, правда? Это не любовь. Это болезнь. Я следил за тобой, я воровал твои образы, я ненавидел всех, кто к тебе приближался... я даже фотографии... боже, фотографии... Я — монстр. И я притащил тебя сюда, к себе в логово... Он говорил быстро, сбивчиво, вываливая наружу всю ту гниль, что копилась в нем годами. Это была исповедь, на которую у него не было отпущения грехов. Он ждал, что Сугуру оттолкнет его. Что увидит в нем наконец того маньяка, которым он и был, и с холодным отвращением уйдет, оставив его в этой темноте наедине с его безумием. Но Сугуру не оттолкнул. Он поднял руки и мягко, но твердо взял Сатору за лицо, заставляя того смотреть на себя. Его пальцы вытирали слезы с его щек, движения были удивительно нежными для человека с такой силой в руках. — Заткнись, — сказал Сугуру тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Просто заткнись на секунду и слушай. Сатору замер, захлебнувшись собственными словами, его взгляд безумно метался в пурпурной глубине перед собой. — Да, это было уродливо, — согласился Сугуру, не отводя взгляда. — Да, это была болезнь. Да, ты вел себя как полный придурок. Но знаешь что? Он притянул его лицо чуть ближе. — Я видел не только это. Я видел, как ты вставал между мной и пьяным гриффиндорцем, который хотел начать драку на третьем курсе. Ты ничего не сказал, просто встал, и он ушел. Я видел, как ты самым сложным и опасным заклинаниям на ЗОТИ учил Хайбару, когда у того ничего не получалось, хотя мог бы просто посмеяться. Я видел, как ты спас того первокурсника-пуффендуйца от проказ Пивза, хотя тебя это никак не касалось. Ты не просто следил, Сатору. Ты... присутствовал. Да, странно. Да, жутковато. Но ты был там. Всегда. Сатору слушал, не веря своим ушам. Он не помнил половины этих эпизодов. Для него это были просто автоматические действия. Но Сугуру видел. Замечал. — Ты — не монстр, — продолжил Сугуру, и его голос смягчился. — Ты — человек. Запутавшийся, одержимый, обладающий силой, с которой не знал, что делать, кроме как направлять ее в одно русло. В меня. Он вздохнул. — А я... я позволял. Потому что в этом было что-то... честное. Ты никогда не притворялся. Твоя боль, твоя ревность, твое желание — все это было настоящим. Гораздо настоящей, чем сладкие речи тех, кто подходил ко мне с правильными словами. Он опустил руки с его лица и вместо этого обнял его за шею, притягивая к себе в утешительном, крепком объятии. —А теперь ты сказал «люблю». Вслух. После семи лет молчания. И привел меня сюда, показал свою самую темную тайну и разрыдался у меня на плече. По-моему, это самый неподходящий момент для монстра. Монстры не плачут. Монстры не признаются. Монстры берут силой. А ты... ты просто просишь. Сатору обвил его руками, прижавшись к нему всем телом, словно тонущий, нашедший скалу. Рыдания стали тише, превратившись в прерывистые всхлипы. Стыд еще был там, жгучий и острый. Но теперь его разбавляло что-то другое. Принятие. Глубокое, безоговорочное принятие, исходящее от человека, которого он боготворил. — Я... я исправлюсь, — прошептал он в ткань его мантии. — Я стану лучше. Я клянусь. Я буду тем, кто тебя достоин. Сугуру мягко отстранился, чтобы снова посмотреть ему в глаза. —Ты уже им стал. Сегодня. Когда подошел и просто спросил. Не требовал. Не завоевывал. Спросил. И когда танцевал со мной, а не со своей фантазией обо мне. Он провел пальцем по его мокрой щеке. — А теперь перестань реветь. Ты же «Король Слизерина», помнишь? Твоя репутация. В его тоне прозвучала легкая, добрая насмешка, и это было именно то, что было нужно. Сатору фыркнул, сбитая с толку смесью слез и внезапного, слабого смешка. Он чувствовал себя опустошенным, вывернутым наизнанку, но... чистым. Впервые за долгие годы. — Ладно, — хрипло сказал он, вытирая лицо рукавом. — Но ты должен пообещать мне одно. — Что? —Если я снова начну вести себя как ублюдок... скажи мне. Сразу. Не дай мне снова уйти в эту тьму. Сугуру смотрел на него серьезно, а потом кивнул. —Обещаю. А ты обещай мне никогда больше не красть мои фотографии. Сатору покраснел до корней волос. —Обещаю. Я... я их сожгу. Все. — Не надо сжигать, — Сугуру покачал головой, и в его глазах мелькнула искорка. — Просто отдай мне. Я хочу посмотреть, каким ты меня видел все эти годы. Это было прощением. Более того — это было приглашением разделить его прошлое, каким бы странным оно ни было. Сатору снова обнял его, но на этот раз мягко, без отчаяния, а с чувством обретенного покоя. —Спасибо, — прошептал он. Всего одно слово, но в него он вложил все: за прощение, за понимание, за этот шанс, за эту ночь, за то, что он просто есть. И они стояли так, обнявшись в темноте, слушая далекую музыку бала, который уже не имел к ним никакого отношения. Их бал только что начался. И он происходил не на паркете, а здесь, в этой тишине, среди слез, признаний и первого, хрупкого моста, переброшенного через пропасть семи лет безумия. Моста, который был крепче, чем они оба могли предположить. Это был не просто матч. Это был Судный день, выкованный из льда, ярости и семилетнего унижения. С самого утра, когда первые лучи зимнего солнца лишь серебрили иней на замке, Сатору Годжо уже стоял на пустынном квиддичном поле. Босиком, в одних тренировочных штанах, он выполнял нечеловеческие упражнения: взрывные отжимания, от которых дрожала земля, приседания с воображаемой тяжестью, заставлявшие каждую мышцу гореть огнем. Пар изо рта вырывался клубами, смешиваясь с туманом. Он не готовился. Он приносил себя в жертву грядущей битве. В его ушах звучали голоса. Насмешливый смех братьев: «Мелкий бутуз. Опять везешься?». Холодный, оценивающий голос отца: «Победа — единственное, что имеет значение для Годжо. Не позорь имя». Строгий, разочарованный взгляд матери: «Эмоции — слабость. Контроль — сила». И самое главное — тихий, спокойный голос Сугуру в заброшенной оранжерее: «Что ты можешь предложить?». И тяжелый, наглый взгляд Виктора Крама: «Он будет моим». НЕТ. Этот рык родился глубоко в его груди. Он вскочил, его синие глаза в предрассветных сумерках горели, как два ледяных факела. Он не был бутузом. Он был Сатору Годжо. Наследник древнейшего рода. Слизеринец до мозга костей. И он сегодня докажет это всем. Разом. На этом поле. --- В раздевалке царила атмосфера, которую можно было резать ножом. Воздух был густ от запаха магической разогревающей мази, пота и стали. Сатору, уже в полной боевой экипировке, стоял перед своей командой не как капитан, а как полководец перед решающим сражением. Его взгляд, лишенный всякой человечности, был взглядом хищника, выпущенного из клетки. — Откройте уши и вбейте это в свои слизеринские черепа, — его голос был низким, ровным, но каждая буква в нем была отточена, как клинок. — Сегодня на этом поле умрут не люди. Сегодня умрет репутация. Репутация Дурмстранга как силы. Репутация того увальня Крама как непобедимого ловца. И родится новая. Наша. Моя. Он прошелся взглядом по каждому лицу, впиваясь в глаза. —Я видел, как они смотрят на нас. Снисходительно. Как на школьников. Они думают, что их медвежья сила, их дикарская ярость — это все, что нужно. Они забыли, кто мы. Мы — ЗМЕИ. Мы не бьем в лоб. Мы вычисляем слабость. Мы сжимаем кольцо. Мы душим. Медленно. Неумолимо. Без жалости. Он подошел к загонщикам, положив тяжелые руки на их плечи. —Ваши бладжеры сегодня — не клюшки. Это жала. Каждый удар должен быть точен, как укус кобры. Я хочу видеть страх в их глазах после первого тайма. Хочу, чтобы они боялись поднять глаза к небу. К вратарю: —Ты не последний рубеж. Ты — насмешка над их атакой. Пусть каждый их гол — это унижение. Пусть они чувствуют себя ничтожествами, неспособными пробить даже школьного вратаря. И наконец, к команде, повышая голос до звенящего, хриплого шепота, в котором бушевала вся его накопленная ярость: —Я играю сегодня не за очки! Не за Кубок школы! Я играю за право дышать! За право стоять прямо и не слышать за спиной шепот! За право посмотреть в глаза своим братьям и не увидеть там насмешки! За право сказать отцу: «Я — достойный Годжо»! И... — голос его дрогнул, но не от слабости, а от титанического усилия, — за право быть рядом с тем, кто сильнее и чище любого из нас! Чтобы тот, кто смотрит на него, как на трофей, понял — он никогда его не получит! Потому что его охраняет не щенок, а ВОЛК! Он ударил кулаком в ладонь. Звук был подобен выстрелу. —Мы выйдем, и мы сотрем их с этого поля! Мы оставим от них мокрое место! До последнего хруста в костях! До последнего вздоха! СЛИЗЕРИН!» «СЛИЗЕРИН!!!» — рык команды потряс стены раздевалки. Это был не клич. Это был обет. Обет крови и победы. --- На поле атмосфера была накалена до предела. Трибуны, пестревшие зеленым, серебряным и кроваво-коричневым, ревели. Где-то там сидели его братья с высокомерными улыбками. Где-то — Сугуру. Сатору не искал их взглядов. Он чувствовал их. Каждого. Команды выстроились. Крам, огромный и мрачный, попытался поймать его взгляд, на лице — вызов. Сатору медленно, с убийственным спокойствием, повернул голову. Их взгляды встретились. И Сатору... усмехнулся. Это была не насмешка. Это был оскал. Обещание. «Твой конец начинается сейчас». Свисток. И мир взорвался. Сатору рванул с места не как игрок, а как снаряд. Его метла «Нимбус 2001» выла от напряжения. Он не летал — он рассекал пространство, оставляя за собой вихревой след. Он не искал снитч — он преследовал его, как одержимый, его глаза сканировали поле с безумной скоростью, игнорируя всё: крики трибун, удары бладжеров, даже своих игроков. Каждое его движение было шедевром агрессии и контроля. Он совершал виражи под немыслимыми углами, заставляя свои кости скрипеть в суставах. Он пикировал к самой земле, выравниваясь в сантиметрах от травы, и взмывал вверх, как белая ракета. Это был не просто полет. Это была демонстрация абсолютного превосходства. Каждый его трюк был плевком в лицо Дурмстрангу, Краму, братьям, всему миру, который сомневался в нем. Его команда, зараженная его безумием, играла, как единый смертоносный механизм. Бладжеры Слизерина не просто летали — они терроризировали, выбивая клюшки из рук, загоняя дурмстрангцев в ловушки. Вратарь парировал удары с ледяным, почти обидным спокойствием. Крам пытался ответить. Он был силен, опытен, но сегодня он столкнулся не с игроком. Он столкнулся с стихией. С воплощенной яростью, выкованной годами одиночества и жаждой доказательств. Каждый раз, когда Крам пытался ринуться в атаку или в погоню, перед ним, как призрак, возникал Сатору — то проносился рядом, сметая потоком воздуха, то пересекал траекторию, заставляя того резко тормозить. Их взгляды встречались на долю секунды, и в синих глазах Сатору Крам читал лишь одно: «Ты — пыль. А он — недосягаем». И вот, в самом разгаре матча, Сатору увидел. Не снитч. Он увидел на трибуне, как его брат Бен что-то говорит Бину, и оба усмехаются, глядя на поле. И что-то в нем щелкнуло. Ярость, холодная и слепая, захлестнула его с новой силой. В этот миг он заметил и золотое мерцание снитча у дальней стойки ворот. Крам, оказавшийся ближе, уже рванул к нему, его лицо исказилось предвкушением. Но Сатору уже летел. Не к снитчу. Через все поле. Он ринулся в самое пекло — между двумя несущимися бладжерами, пронесся так близко к охотнику Дурмстранга, что тот от неожиданности бросил клюшку, сделал мертвую петлю, от которой у него в глазах потемнело, и выстрелил вперед по прямой, на которой уже мчался Крам. Это была гонка. Но не за мячом. За всем. За правом дышать. За правом называться Годжо. За взглядом, полным доверия, с трибуны Гриффиндора. Они неслись бок о бок, два ловца, два хищника. Крам, могучий и яростный. Сатору — ослепительный и неистовый. Расстояние сокращалось. Руки протянулись. И в последний момент, когда, казалось, победит грубая сила, Сатору совершил невозможное. Он не потянулся дальше. Он подвернулся. Резко, болезненно, снова заставив свои ребра скрипеть, он ушел вниз на доли секунды, проскочив под рукой Крама, и вынырнул с другой стороны, его пальцы впились в золотой мячик точно в тот миг, когда рука Крама сомкнулась на пустоте. Тишина. На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом трибуны взорвались. Сатору не слышал рева. Он медленно выпрямился на метле, сжимая снитч в руке так, что тот, казалось, вот-вот лопнет. Он поднял голову. Его взгляд нашел братьев на трибуне. Их лица были бледны, усмешки исчезли, сменившись шоком и... уважением. Он нашел глаза Сугуру. Тот не кричал, не аплодировал. Он просто смотрел. И кивнул. Один раз. Коротко. И в этом кивке было больше, чем во всех овациях мира: «Я видел. Я понял». И тогда Сатору Годжо, весь в грязи и победном поту, с телом, ноющим от нечеловеческих нагрузок, но с душой, легче пуха, медленно поднял руку со снитчем. Не к своим фанатам. К ним. Ко всем, кто сомневался. И бросил снитч вверх, поймал его и сунул в карман мантии. Жест был ясен: «Это мое. Как и все, за что я борюсь». Он спустился на землю. Команда набросилась на него с криками, но он был уже где-то далеко. Победа была одержана. Урод в шубе размазан по полю. Братья увидели силу. Отец получит свой отчет о победе. А он... он только что заработал право на самый важный разговор в своей жизни. С чистой совестью. С золотым снитчем в кармане. И с непоколебимой уверенностью в том, кто он есть: Сатору Годжо. Слизеринец. Победитель. И человек, который, наконец, достоин сказать «люблю» тому, кого любил всегда. Грохот трибун медленно отступал, превращаясь в приглушенный гул, а затем и в разрозненные голоса, смех и песни победы, растворяющиеся в коридорах замка. Воздух на опустевшем поле был резким, пахнущим потной кожей, травой и уходящим адреналином. Сатору стоял у края поля, отдышиваясь, чувствуя, как каждая мышца в его теле ноет от нечеловеческого напряжения, но эта боль была сладкой. Победной. Он видел, как Виктор Крам, мрачный и подавленный, в последний раз бросил на него взгляд, полный такой лютой, бессильной злобы, что, казалось, воздух вокруг него закипел. Дурмстранжец с силой плюнул на землю, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и, не сказав ни слова, развернулся, чтобы уйти со своей поникшей командой. Сатору поймал его взгляд, и на его грязном, усталом лице расплылась та самая, едва заметная, но убийственно самодовольная улыбка. Он достал из кармана снитч, подбросил его на ладони и помахал им Краму, как бы говоря: «Ищи свой. Этот — мой». Крам лишь резче отвернулся и зашагал прочь. И вот шум окончательно стих. Команда разошлась праздновать. Толпа растворилась. Сатору остался один среди следов на мокрой земле, с внезапно нахлынувшей пустотой после бури. И тогда он увидел его. Сугуру стоял в тени одной из трибун, прислонившись к каменной колонне. Он не спешил, не махал, не кричал. Он просто ждал. Его темная мантия контрастировала с бледным камнем, а пурпурные глаза в полумраке светились тем же спокойным, понимающим светом, что и в ночь на балконе. Сатору почувствовал, как по его разгоряченной коже пробежали мурашки, но на этот раз — не от холода. Внезапная, дикая робость охватила его. Он, только что сокрушивший целую команду и насмеявшийся над чемпионом, теперь стоял, как первокурсник, пойманный на шалости. Он неуверенно зашагал к нему, волоча за собой метлу и чувствуя, как грязь прилипла к щекам, а мокрые от пота волосы липнут ко лбу. — Сугуру... я... — он начал и запнулся, отчаянно пытаясь найти слова. Хотел рассказать про матч, про победу, про то, как он все это сделал ради него, ради их... но все звучало глупо и напыщенно в его голове. Он просто стоял перед ним, огромный, грязный, победоносный и невероятно неуклюжий. Сугуру не дал ему мучиться. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперед и обнял его. Это не было порывистым, страстным объятием. Оно было нежным. Но в этой нежности была такая стальная, несокрушимая крепость, что у Сатору перехватило дыхание. Тонкие, но сильные руки обвили его спину, лицо Сугуру прижалось к его грязной, потной шее, не обращая на это никакого внимания. В этом объятии не было вопросов, не было оценок. Было простое, безоговорочное: «Ты здесь. Я здесь. Все хорошо». Сатору ахнул, и из его груди вырвался тихий, сдавленный стон — смесь невероятного облегчения, нахлынувшей нежности и той самой усталости, что копилась годами. Он уронил метлу, которая с глухим стуком упала на землю, и своими огромными, все еще дрожащими от напряжения руками обнял Сугуру в ответ, прижимая его к себе так крепко, будто боялся, что его унесет ветром. Он чувствовал его тепло сквозь мокрую ткань своей формы, чистый, свежий запах его кожи и волос, так контрастирующий с его собственным запахом пота и земли. И это было... совершенно. Но через мгновение его мозг, вечно все портящий, включился. —Сугуру! — он попытался отстраниться, но тот не отпускал. — Я же... я же весь грязный! И мокрый! Ты! Твоя мантия! Он с ужасом смотрел, как грязь с его щеки и пота с волос неизбежно переходит на безупречную темную ткань мантии Сугуру. Сугуру наконец отклонился назад, чтобы посмотреть ему в лицо. И в его пурпурных глазах не было ни раздражения, ни брезгливости. Было возмущенное веселье. Он смотрел на Сатору так, будто тот сказал что-то невероятно глупое. —Помолчи, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало непререкаемо. Его губы тронула та самая, сокровенная улыбка. — Не порти момент. И он снова притянул его к себе, уже не так крепко, но так же уверенно, игнорируя грязь, пот и всю внешнюю шелуху. Его рука легла на затылок Сатору, пальцы вплелись в грязные, мокрые белые волосы. Сатору замер, а потом расслабился, окончательно и бесповоротно. Он опустил голову ему на плечо, позволяя той странной, сладкой истоме, смешанной с победной усталостью, заполнить его всего. Он закрыл глаза. Шум мира окончательно отступил. Остался только ритм их дыхания, тепло объятий и тихий шепот в ухо: — Ты был великолепен, — сказал Сугуру, и в его голосе звучала не лесть, а констатация факта. — И страшен. И... очень красив в своей ярости. Сатору не ответил. Он просто глубже зарылся лицом в его шею, и на этот раз слез не было. Было только тихое, безмерное счастье. Он выиграл матч. Он растерзал Крама. Он доказал всем. Но самое главное доказательство — это вот это молчаливое объятие под пустыми трибунами, среди следов битвы. Это было его самой большой, самой настоящей победой. И он наконец-то позволил себе в нее поверить. Мир, сузившийся до тепла объятий и тихого дыхания Сугуру, был грубо и резко разорван. Кхм-кхм. Звук был нарочито громким, насмешливым, полным того самого, хорошо знакомого с детства яда. Сатору вздрогнул, но не отстранился. Он медленно, с нарастающим раздражением, поднял голову с плеча Сугуру. Из-за угла ближайшей трибуны вышли двое мужчин. Они были одеты не в школьные мантии, а в дорогие, темные деловые костюмы волшебного покроя, со скромными, но явно дорогими аксессуарами — серебряными зажимами для плащей с фамильным гербом Годжо. Это были Бен и Бин, его старшие братья. Время и статус отточили их черты, сделали их более холодными и уверенными, но в их глазах, в этих одинаковых насмешливых искорках, ничего не изменилось. Они смотрели прямо на них, на эту картину: грязный, потный победитель в объятиях гриффиндорца. — Ну что, братец, — начал Бен, его голос был гладким, как полированный агат. Он сделал несколько неспешных шагов вперед. — Поздравляем с победой. Действительно... впечатляющее зрелище. Особенно тот финальный рывок. Прямо как у загнанного зверя. — Да, животная ярость — это, конечно, сила, — подхватил Бин, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по Сугуру, а затем вернулся к Сатору. — Хотя, судя по... текущей обстановке, у тебя сегодня не один повод для ликования. Нашел, наконец, себе пару для бала, которая не сбежит от запаха пота? Или это что-то... более долгосрочное? Их тон был отточенно-вежливым, но каждая фраза была уколом. Они не кричали, не возмущались. Они унижали. Как делали это всегда. Ставя под сомнение его победу, его выбор, и намекая на нечто «неподобающее». Сатору почувствовал, как его мышцы снова напряглись, но на этот раз не для полета. Для защиты. Он не выпустил Сугуру, но его объятие стало жестче, более собственническим. Он встретился взглядом с Беном, и в его синих гладах, еще секунду назад таких уязвимых, снова вспыхнул знакомый им лед. — Бен. Бин. Какими судьбами? — произнес он, и его голос звучал ровно, без тени прежней неуверенности перед ними. — Я думал, дела в Министерстве не оставляют вам времени на школьные матчи. — Дела делами, а поддержать младшего братца в его... увлечениях — святое, — парировал Бен, улыбаясь. Его взгляд снова упал на Сугуру. — Гето, да? Слышали. Маглорожденный вундеркинд. Капитан Гриффиндора. Очень... мило. Наш братец всегда отличался оригинальным вкусом. Сугуру, до этого момента молча наблюдавший, медленно освободился из объятий Сатору, но не отошел. Он встал рядом, его осанка была прямой и безупречной. Он не опустил глаза, не смутился. Он просто смотрел на братьев с тем же спокойным, изучающим интересом, с каким смотрел на сложное заклинание. — Бенджамин, Бинджамин, — кивнул он, называя их полные имена с вежливой холодностью. — Поздравляю, у вас талантливый брат. Сегодня он провел лучшую игру, которую я когда-либо видел. Его слова, сказанные таким тоном, прозвучали не как комплимент, а как констатация факта, перед которым их насмешки выглядели мелкими и пошлыми. Братья на секунду смутились. Они привыкли, что Сатору либо взрывается, либо замыкается. Они не ожидали, что рядом окажется кто-то, кто будет говорить с ними на равных, да еще и защищая его. —О, благодарю, — процедил Бин, говоря быстрее. — Да, талант, конечно, есть. Жаль только, что тратится он на... столь сомнительные предприятия. Его взгляд снова скользнул между ними. Сатору почувствовал, как внутри закипает ярость. Но теперь он был не один. И он был не тем мальчиком, которого можно запугать. Он шагнул вперед, слегка заслоняя Сугуру собой. —Мои «предприятия» меня вполне устраивают, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая, властная нота, которую он оттачивал как капитан. — Как и мой выбор. И если у вас нет делового предложения, то, полагаю, наш разговор окончен. Мы устали. Он повернулся к Сугуру, демонстративно игнорируя братьев. —Пойдем. Мне нужно смыть с себя эту победу. Но Бен не сдавался. —Отец будет... заинтересован в твоих успехах, Сатору, — бросил он ему вслед, и в его голосе прозвучала явная угроза. — Особенно во всех аспектах твоей... внеклассной деятельности. Сатору замер, не оборачиваясь. Его спина стала прямой, как клинок. Он почувствовал, как рука Сугуру легла ему на предплечье — не чтобы удержать, а чтобы поддержать. — Передай отцу, — сказал Сатору через плечо, и его голос был абсолютно спокоен, — что его сын сегодня выиграл не просто матч. Он отстоял честь семьи. А все остальное... он наконец обернулся и посмотрел им прямо в глаза, — все остальное — мое личное дело. И я не намерен это обсуждать. Ни с вами. Ни с кем. Он взял Сугуру за руку, уже не скрываясь, и повел его прочь от поля, оставив братьев стоять в оцепенении. Впервые за всю жизнь он не просто ушел от их насмешек. Он поставил их на место. И сделал это не с яростью, а с холодным, взрослым достоинством. Когда они скрылись за поворотом, Бен выдохнул: —Черт возьми. Он... вырос. — И нашел себе весьма... неординарную поддержку, — мрачно добавил Бин. — Это усложняет дело. А Сатору, идя по коридору и сжимая руку Сугуру, чувствовал, как последние цепи детства падают с него. Братья больше не были всесильными мучителями. Они были просто двумя надменными мужчинами, чье мнение больше не имело над ним власти. У него была своя сила. Своя победа. И свой человек рядом, чье молчаливое «я с тобой» значило больше, чем все одобрения в мире. Стены Хогвартса в этом дальнем крыле были древними и молчаливыми свидетелями. Грубый камень, холодный под пальцами, впитал в себя шепот столетий, детский смех, слезы, угрозы и признания. Сейчас они поглощали тихий, ровный голос Сугуру, делая каждое слово еще более весомым. Он говорил, глядя не на Сатору, а куда-то вдаль, в туман памяти. Его пальцы, все еще сцепленные с рукой Сатору, сжались чуть сильнее — не от страха, а от концентрации на неприятном воспоминании. — Они стали менее противными, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная смесь презрения и усталой констатации. — Или, может, я просто стал сильнее. Или ты стал для них серьезнее. Он сделал паузу, и в тишине коридора был слышен лишь отдаленный плеск воды из какого-то фонтана и их собственные шаги. — Я до сих пор помню, как четыре года назад они прижимали меня к стене, — продолжил он, и его голос стал абсолютно бесстрастным, как если бы он читал строки из учебника. — Там, у запасного входа в оранжерею. Камень был холодным даже сквозь мантию. Они были уже взрослыми, выпускниками, а я... мне было тринадцать. Сатору замер. Кровь отхлынула от его лица. Он ничего об этом не знал. Ничего. — Они искали во мне недостатки. Ведь я, такой жалкий маглорожденный первокурсник, вдруг понравился их драгоценному младшему братцу. — В голосе Сугуру прозвучала ледяная ирония. — Они рассматривали меня, как товар на аукционе. «Худая жопа», — заключил один. «Неблагородное происхождение, руки в мозолях от какой-то магловской столярки», — добавил второй. Говорили, что я... не подхожу. Что я — дурное влияние. Что ты, в конце концов, одумаешься и выбросишь меня, как ненужную игрушку. Сатору почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна стыда и ярости. Его братья. Его кровь. Они трогали его. Пугали его. Когда ему было тринадцать. Он хотел развернуться, побежать назад и... Но рука Сугуру в его руке была единственной реальностью, которая удерживала его от взрыва. — А ты... — голос Сатору сорвался. — Ты ничего не сказал. Ни тогда. Ни потом. Сугуру наконец посмотрел на него. Его пурпурные глаза в полумраке коридора были глубокими и ясными. —Что я мог сказать? «Ваш брат на меня пялится, пожалуйста, прекратите»? Это только раззадорило бы их. А главное... — он снова отвел взгляд, и на его губах дрогнуло что-то вроде призрачной улыбки. — Главное, что в тот день я понял наверняка то, о чем лишь догадывался. Я понял, что ты ко мне неравнодушен. По-настоящему. Не просто как к новому знакомому из поезда. Потому что иначе... зачем бы им, наследникам древнего рода Годжо, тратить время на какого-то тощего маглорожденного мальчишку? Они боялись. Боялись, что ты сделаешь выбор, который не одобрят. Значит, твои чувства были уже тогда... заметны. И серьезны. Он сказал это так просто, так логично, что у Сатору перехватило дыхание. В тринадцать лет. Сугуру, прижатый к холодной стене двумя высокомерными садистами, не испугался за себя. Он проанализировал ситуацию и сделал вывод о чувствах Сатору. В этом был весь он. Все его спокойствие, его сила, его невероятная, пугающая проницательность. — И... что ты подумал тогда? Услышав это? — с трудом выдавил из себя Сатору. Сугуру задумался. —Я подумал: «Интересно. Значит, это не просто так». А потом подумал: «Их брат, должно быть, очень одинок, если его чувства вызывают такую панику». И... — он снова посмотрел на Сатору, и в его взгляде появилась та самая, редкая нежность, — ...и мне стало его жалко. Тебя. И как-то... спокойнее. Потому что если кто-то так отчаянно пытается что-то отнять, значит, это что-то того стоит. Они остановились у высокого арочного окна, из которого открывался вид на темнеющее озеро. Отражение лунного света играло на лице Сугуру. —Так что, видишь ли, — тихо сказал он, — их попытка унизить меня тогда... имела обратный эффект. Она дала мне ключ. И она же показала мне, с каким родом ты связан. И какую битву тебе, возможно, придется вести. Из-за меня. Сатору не выдержал. Он обернулся к нему, взял его за лицо обеими руками, не обращая внимания на грязь на своих ладонях. —Прости, — прошептал он, и в его голосе звучала такая боль, что, казалось, камни вокруг должны были содрогнуться. — Прости, что они посмели... что я ничего... что ты все это время знал... — Перестань, — Сугуру положил свои руки поверх его. — Ты не мог знать. А я... я сделал свой выбор тогда же. Решил подождать. Посмотреть, вырастешь ли ты из этого. Вырастешь ли ты до меня. И сегодня... — его пурпурные глаза блеснули в лунном свете, — сегодня, когда ты стоял перед ними не мальчишкой, а мужчиной, и говорил, что твой выбор — это твое дело... я понял, что дождался. Ты вырос. До меня. И выше. И в этом признании, сказанном среди древних, молчаливых стен, которые видели все, было больше любви и гордости, чем во всех стихах и клятвах мира. Сатору притянул его к себе и просто прижал лоб ко лбу, закрыв глаза, дыша одним воздухом, чувствуя, как боль от прошлого и ярость за него медленно растворяются в этом тихом, абсолютном понимании. Стены Хогвартса видели многое. Но в тот вечер они стали свидетелями не начала истории, а ее долгожданного, трудного и прекрасного продолжения. Последний день перед Рождеством в Хогвартсе был особенным. Суета улеглась, лекции закончились, и замок погрузился в предпраздничную, ленивую истому. Воздух в коридорах пахнул хвоей, имбирным печеньем и воском от бесчисленных гирлянд. За окнами подземелья Слизерина было темно, но внутри царило непривычное уютное тепло от камина, украшенного серебряными шарами и змеиными лентами. В своей спальне, заваленной книгами и спортинвентарем, сидел Сатору Годжо. Он был сосредоточен, как алхимик, работающий над философским камнем. Перед ним на столе лежал небольшой, но изящно оформленный сверток в бумаге цвета темного изумруда с серебряными звездами. Рядом — открытка. Он выводил пером с серебряными чернилами четкие, уверенные строки: «Сугуру. С Рождеством. Это — не просто подарок. Это — ключ. Чтобы ты всегда мог найти путь назад. В этот день. К этому чувству. Твой, С.Г.» Он подписался не просто инициалами. Он написал полное имя. С.Г. Сатору Годжо. Это был акт не просто дарения. Это было заявление. Публичное, хоть и пока только на этом клочке пергамента. Дверь скрипнула, и в комнату ввалился Драко Малфой. Он был в дорогом домашнем свитере темно-серого цвета и с видом праздного аристократа осматривал беспорядок. —Упаковываешь подарочки? Как трогательно, — протянул он, подходя ближе. Его взгляд упал на подпись на открытке, и его брови поползли вверх. — «С.Г.»? Серьезно? Неужели ты нашел себе кого-то другого, раз теперь официально подписываешь подарки своим именем? — В его голосе играла привычная насмешка, но сквозь нее пробивалось живое любопытство. — Или... о, нет. Неужели? Ты стал встречаться с Гето? Он произнес это последнее слово с преувеличенным ужасом, но в его гладах горел азарт охотника за сплетнями. В этот момент в дверь заглянули Зиги, Забини и Нотт, привлеченные голосами. Они замерли на пороге, образуя немую аудиторию. Сатору не поднял глаз сразу. Он аккуратно вложил открытку в конверт, запечатал его маленькой каплей серебряного воска и оттиснул печатью — не фамильным гербом Годжо, а простой, стилизованной снежинкой. Только потом он медленно повернулся на стуле, чтобы встретиться с их взглядами. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Все смотрели на него. Малфой — с насмешливым ожиданием, Зиги — с прищуренным аналитическим взглядом, Забини — с холодным интересом, Нотт — с обычной ядовитой готовностью к сарказму. Сатору обвел их всех своим ярко-голубым взглядом. На его лице не было ни смущения, ни вызова, ни даже той надменной маски, за которой он обычно прятался. Было лишь спокойное, невозмутимое принятие. Принятие факта, который для него уже стал самой очевидной истиной в мире. — Да, — сказал он. Одно слово. Чистое, ясное, как рождественский колокольчик. — Я встречаюсь с Сугуру. Тишина после этих слов была оглушительной. Казалось, даже огонь в камине замер на мгновение. Потом начался взрыв. — ТЫ ЧТО?! — выдохнул Малфой, его глаза стали размером с сошт. — Встречаешься? Как... как это? Вы что, ходите на свидания? Держитесь за руки? Ты ему... ты ему цветы даришь?! — Я так и знал, — сказал Зиги, но в его голосе не было торжества. Было странное уважение. — После бала, после той победы... это было неизбежно. Но слышать это вслух... черт, Годжо, ты не перестаешь удивлять. — Встречаешься, — повторил Забини, как бы пробуя слово на вкус. — Интересно. С точки зрения стратегии — рискованно. С точки зрения личного счастья... поздравляю, кажется. — Ха, — фыркнул Нотт. — Значит, твой эпический семилетний сталкер-роман наконец-то получил официальный статус. Ждем приглашения на свадьбу. Или на похороны, когда твои родственники обо всем узнают. Сатору позволил им выговориться. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с легкой, почти незаметной улыбкой на губах. Он не защищался. Не оправдывался. Он просто позволил факту жить в воздухе, насыщенном запахом елки и их изумлением. — Успокойтесь, — наконец сказал он, когда первый шок прошел. — Мы не будем целоваться при всех в Большом Зале. Пока. — Он бросил взгляд на Малфоя. — И цветы, Драко, — это банально. Я дарю ключи. Он взял со стола сверток. Внутри был не какой-то драгоценный артефакт. Там лежал маленький, изящно вырезанный из черного дерева компас. Но стрелка его указывала не на север. Она была зачарована так, чтобы всегда указывать на другой, парный компас, который он оставил себе. Просто, но бесконечно значимо. — Так значит, это правда, — прошептал Малфой, все еще не до конца веря. — Ты и гриффиндорский принц. Это же... это скандал века! — Это наша жизнь, — поправил его Сатору, вставая. — И я не собираюсь ее прятать. От вас — тем более. Он посмотрел на своих друзей — циничных, амбициозных, сложных парней, которые, тем не менее, были его ближайшим окружением. — Так что привыкайте. Он прошел мимо них к двери, держа подарок в руке. На пороге обернулся. —А теперь, если вы не против, у меня назначена встреча. Под елкой в Большом Зале. Без свидетелей. И он вышел, оставив их в комнате, наполненной ароматом имбиря, теплом огня и тишиной, которая теперь была полна нового, осмысленного гула. Их король, их загадочный, яростный лидер, только что объявил о самом мирном и самом революционном своем завоевании. И как ни странно, в этом не было ничего, что могло бы их разочаровать. Напротив. Это делало легенду о Сатору Годжо еще более эпичной. И, что удивительнее всего, — человечной. Зиги первым нарушил молчание, подходя к столу и разглядывая остатки упаковочной бумаги. —Ключи, говорите... — он усмехнулся. — Неплохо. Очень по-слизерински. И очень по-годужно. Наш мальчик вырос. И за окном, в темноте, начал падать первый по-настоящему рождественский снег. Утро Рождества в Хогвартсе было волшебным даже для тех, кто видел его не в первый раз. Ночная метель утихла, оставив после себя мир, закутанный в идеальное, пушистое белое одеяло. Солнце, еще низкое и зимнее, отражалось в миллиардах снежных кристаллов, заливая окна замка золотым сиянием. Воздух, даже внутри каменных коридоров, казалось, вибрировал от особой, праздничной тишины и был напоен ароматами — хвои от гигантских елей, сладковатой пряности мандаринов, горячего воска от бесчисленных свечей и чего-то теплого, вкусного, доносящегося из Большого Зала. Сам Зал сиял, как драгоценная шкатулка. Звездный потолок был особенно ярок, сияющие гирлянды переливались всеми цветами радуги, а главная ель, казалось, доставала до самого неба, усыпанная мерцающими огнями и живыми, порхающими феечками. Длинные столы ломились от праздничного завтрака: горы блинов с кленовым сиропом, подносы с хрустящим беконом и сосисками, золотистые вафли, корзины со свежей выпечкой и дымящиеся кувшины с какао и глинтвейном для старшекурсников. Студенты, еще сонные, но счастливые, в праздничных свитерах и домашних мантиях, собирались за столами, оживленно переговариваясь, разворачивая мелкие подарки и просто наслаждаясь покоем. Атмосфера была теплой, семейной, лишенной обычного факультетского соперничества. Сатору Годжо сидел на своем привычном месте за слизеринским столом. Он был в простом черном свитере, его белые волосы были слегка влажными от недавнего душа и еще более непослушными, чем обычно. Он спокойно доедал яичницу, изредка поглядывая через зал. Он знал, что Сугуру обычно приходит позже, предпочитая утреннюю тишину. И вот он появился. Сугуру вошел в зал не спеша, в темно-бордовом свитере, его черные волосы были распущены и лежали на плечах мягкими волнами — редкое зрелище. В руках он держал небольшой, аккуратный сверток. Его пурпурный взгляд встретился с синим взглядом Сатору через весь зал, и легкая, понимающая улыбка тронула его губы. Сатору не стал ждать. Он отпил последний глоток какао, встал и, не обращая внимания на удивленные взгляды некоторых слизеринцев, направился через зал. Он не шел к гриффиндорскому столу. Он шел к большой рождественской елке, что стояла в центре, под звездным потолком. Это было нейтральной территорией. Сугуру, поняв его намерение, изменил курс и тоже направился к елке. Их тропинки сошлись у самого подножия гигантского дерева, в облаке аромата хвои и теплого света гирлянд. Они стояли друг напротив друга, и на секунду казалось, что весь шум зала — смех, звон бокалов, музыка — отступил, оставив их в своем маленьком, хвойном мире. — С Рождеством, — тихо сказал Сатору, протягивая свой изумрудно-серебряный сверток. — И тебя тоже, — ответил Сугуру, вручая ему свой, завернутый в простую, но элегантную бумагу цвета сланца. Они обменялись подарками. Сугуру развернул свой с характерной аккуратностью. Увидев черный деревянный компас, он замер, рассматривая его. Потом поднял глаза на Сатору, и в его пурпурном взгляде вспыхнуло глубокое, безмолвное понимание. Он просто кивнул, сжимая подарок в руке. Слов не требовалось. Сатору развернул свой подарок. Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежал не артефакт и не книга. Это был небольшой, идеально отполированный камень необычного цвета — глубокого серо-лилового, с вкраплениями, напоминавшими звездную пыль. К нему была прикреплена тонкая серебряная цепочка, чтобы носить как кулон. — Обсидиан «Звездная ночь», — пояснил Сугуру так же тихо. — Редкий. Его находят только в местах с сильной, чистой магией. Говорят, он... успокаивает бурю внутри. И напоминает о том, что даже в самой темной ночи есть свет. Сатору взял камень в ладонь. Он был прохладным и гладким. И в этот момент он почувствовал что-то — едва уловимое, теплое, успокаивающее колебание, исходящее от него. Оно сродни тому чувству, которое он испытывал рядом с Сугуру. Это был не просто подарок. Это был оберег. И метафора. Он посмотрел на Сугуру, и слова застряли у него в горле от переполнявших его чувств. И тогда Сугуру сделал то, чего Сатору никак не ожидал. Не здесь, не при всех. Он сделал шаг вперед, поднял руку и очень нежно, почти невесомо, поправил непослушную белую прядь, упавшую Сатору на лоб. Его пальцы на секунду коснулись его кожи. Это был крошечный, интимный жест. Гораздо более красноречивый, чем любые объятия или слова на людях. — Спасибо, — прошептал Сатору, сжимая в кулаке теплый теперь камень. — Тебе спасибо, — ответил Сугуру, его пальцы все еще слегка касались его виска. Они простояли так еще мгновение, два острова спокойствия в центре праздничного моря, под сенью сияющей ели. Потом Сугуру кивнул в сторону столов. —Пойдем доедим. Пока какао не остыло. Они разошлись — каждый к своему столу, но теперь между ними тянулась невидимая, прочная нить, символами которой были компас в кармане Сугуру и теплый лиловый камень в ладони Сатору. И даже когда они сели далеко друг от друга, разделенные традицией и цветами мантий, они знали — они соединены. Крепче, чем когда-либо. И это рождественское утро, наполненное светом, снегом и тихим обменом самыми важными в жизни подарками, стало для них настоящим началом. Началом их общего пути. Идиллию рождественского утра нарушил не гром, а тихий, зловещий шелест. Большая, ухоженная сова цвета воронова крыла с ледяными глазами пролетела над праздничным столом Слизерина и беззвучно опустилась перед тарелкой Сатору, протянув лапу с толстым, тяжеловесным конвертом. Бумага была плотной, цвета слоновой кости, а сургучная печать — та самая, со сплетенными змеями и шестиконечной звездой рода Годжо. Конверт пахнул дорогими чернилами, холодным воском и... судом. Сатору почувствовал, как у него похолодели пальцы, еще не коснувшись его. Он знал этот почерк. Это был почерк отца. И посыл — от совы, которая доставляла только официальные, фамильные сообщения. Тихое любопытство за столом сменилось настороженным молчанием. Зиги прищурился. Малфой прекратил разворачивать свой пятый подарок. Сатору сдернул печать и развернул лист. Слова были выведены четко, без единой помарки, как высеченные на камне. «Сатору. От Бенджамина и Бинджамина стало известно о твоей... связи с неким Сугуру Гето, учеником Гриффиндора маглорожденного происхождения. Подобные увлечения в отрочестве могут быть простительны как временное заблуждение. Однако, учитывая твой возраст и статус, они перестают быть личной причудой и становятся вопросом репутации рода. Мы ожидаем тебя и упомянутого юношу в родовом поместье Годжо на третий день после Рождества, к ужину. Твой выбор требует объяснений. Его присутствие — обязательно. Тенджи Годжо. Хаяко Годжо.» Каждое слово было ударом хлыста. «Увлечения». «Временное заблуждение». «Репутация рода». «Объяснений». И самое главное — «его присутствие — обязательно». Это был не пригласительный. Это был вызов. Вызов на суд. И Сугуру вызывали в качестве... обвиняемого? Экспоната? Сатору медленно сложил письмо. Его лицо стало каменным, но ярко-голубые глаза метали молнии. Ярость, холодная и расчетливая, закипала внутри. Братья. Они не просто наябедничали. Они спровоцировали это. Они вывели личное на уровень фамильного трибунала, зная, что родители не потерпят такого «позора». Он поднял глаза и через весь зал встретился взглядом с Сугуру. Тот уже смотрел на него, его пурпурные глаза сузились, уловив изменение в его позе, в напряжении плеч. Рядом с ним Хайбара что-то возбужденно говорил, но Сугуру не слушал. Он видел только Сатору и тяжелый конверт в его руке. Сатору встал. Все слизеринцы за столом замерли. Он прошел через зал, не обращая внимания на шепотки и взгляды, прямо к гриффиндорскому столу. Он остановился напротив Сугуру. — Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас, — сказал он тихо, но так, что его голос перекрыл праздничный гул. Сугуру кивнул, без лишних слов встал и последовал за ним. Они вышли в пустынный, украшенный гирляндами коридор. Сатору молча протянул ему письмо. Сугуру прочитал его с тем же невозмутимым выражением лица, с каким изучал сложные руны. Только мышцы на его челюсти слегка напряглись. Он дочитал, поднял глаза. —Ну что ж, — произнес он спокойно. — Они не теряют времени. «К ужину». Как мило. — Ты не пойдешь, — резко сказал Сатору, хватая его за руку. — Я не позволю им... рассматривать тебя, как они это сделали тогда. Я поеду один. Я все скажу. Я... — Сатору, — Сугуру перебил его, и в его голосе прозвучала мягкая, но железная нота. — Ты читал? «Его присутствие — обязательно». Если я не приеду, они решат, что ты прячешь что-то недостойное. Или что я боюсь. Это только ухудшит твое положение. И наше. Он положил свою свободную руку поверх руки Сатору. —Они вызывают не тебя одного. Они вызывают нас. Наш союз. Значит, и отвечать мы будем вместе. — Но они... они будут говорить гадости. Смотреть свысока. Отец... мать... — голос Сатору дрогнул от бессильной ярости и стыда за свою семью. — Я переживал и не такое, — Сугуру пожал плечами, и в его пурпурных гладах вспыхнула та самая, опасная искорка, которую Сатору видел на дуэлях. — Твои братья уже пытались. Не вышло. А что до родителей... — он слегка наклонил голову, — ...я хочу посмотреть им в глаза. Хочу увидеть, кто пытается диктовать тебе, как жить. И я хочу, чтобы они увидели меня. Не «маглорожденного вундеркинда». Не «увлечение». А человека, который стоит рядом с их сыном. Его слова были не вызовом, а констатацией силы. Он не боялся. Он был готов. Более того — он видел в этом необходимость. Ритуал перехода, который они должны пройти вместе. Сатору смотрел на него, и ярость внутри него медленно сменялась чем-то другим. Гордостью. Благодарностью. И новой, жгучей решимостью. —Хорошо, — выдохнул он. — Вместе. Но... — он сжал его руку, — если хоть один из них... — Мы будем вежливы, — перебил его Сугуру, и в уголке его губ дрогнула улыбка. — Безупречно вежливы. Как и подобает гостям. И хозяевам. В его тоне прозвучал скрытый смысл: они будут вести себя как равные, даже если Годжо-старшие с этим не согласны. Он вернул письмо Сатору. —Третий день после Рождества. Значит, у нас есть время подготовиться. — Подготовиться? К чему? — удивленно спросил Сатору. Сугуру посмотрел на него, и его взгляд стал острым, стратегическим. —К битве, Сатору. К битве за то, чтобы они увидели в тебе не мальчика, а мужчину, который сделал свой выбор. И за то, чтобы они приняли этот выбор. Или, по крайней мере, смирились с ним. А для этого нам нужно быть безупречными. Во всем. И в его словах не было страха. Была готовность. Готовность сражаться не метлами и заклинаниями, а достоинством, умом и силой их союза. Сатору почувствовал, как уверенность возвращается к нему, крепчая с каждой секундой. Он не один. У него есть союзник. Самый сильный и самый надежный на свете. Он кивнул, и в его синих гладах снова вспыхнул знакомый огонь, но на этот раз — очищенный от сомнений. —Хорошо. Значит, готовимся. Покажем этим старым змеям, что две головы — лучше, чем одна. Особенно если одна из них — львиная. Они стояли в украшенном гирляндами коридоре, а за окном кружил мягкий снег. Предстоящий ужин в особняке Годжо уже не казался приговором. Он казался полем битвы. И они шли на него вместе. За два дня до «Ужина». В спальне Слизерина царила атмосфера, сравнимая с подготовкой к коронации или, что более вероятно, к казни. На кровати Сатору лежало не менее пяти различных комплектов одежды: от строгих классических костюмов волшебного покроя до более современных, но не менее дорогих ансамблей. Он метался между зеркалом и кроватью, примеряя то один жилет, то другой, его лицо было искажено сосредоточенной гримасой. — Слишком очевидно, что я стараюсь, — проворчал он, срывая с себя темно-серый пиджак. — Выгляжу, как павлин. Но если надеть что-то простое... они решат, что я не уважаю их дом. — Надень то, в чем чувствуешь себя собой, а не защитой, — посоветовал Зиги, растянувшись на соседней кровати и наблюдая за спектаклем. — Тот черный свитер, в котором ты был на Рождество. Он тебе идет. И выглядит... не пытающимся что-то доказать. Сатору схватил упомянутый свитер, примерил, покрутился перед зеркалом. Да, возможно. Но... Он потянулся к флакону с парфюмом «Простота». Брызнул. Потом еще раз. Потом с сомнением посмотрел на флакон. — Ты хочешь удушить его или родителей? — спросил Забини, морща нос от нарастающего аромата. — Двух капель достаточно. Ты пахнешь, как парфюмерный отдел в «Косом переулке» после взрыва. Сатору фыркнул, но прекратил. Он снова подошел к зеркалу и начал очередную битву со своими волосами. Расчески, воски, заколдованные гели — ничто не могло полностью усмирить эту белоснежную гриву. В конце концов, он в ярости отшвырнул щетку и провел руками по волосам, оставив их в их естественном, слегка взъерошенном состоянии. «Пусть думают, что мне все равно», — подумал он с вызовом, но внутри трепетал. Именно в этот момент напряженной, почти комичной подготовки, его осенило. Ему нужно увидеть его. Не для совета по одежде. А для... подзарядки. Для напоминания, ради чего все это. Он выскользнул из подземелья глубокой ночью, когда даже призраки дремали. Под плащом-невидимкой (редкая, но полезная семейная реликвия) он прокрался по знакомым, но чужим коридорам к гриффиндорской башне. Пароль («Фортис Фортуна Адьюват» — «Смелым судьба помогает», как он вызнал у... одного источника) открыл ему круглую дверь с отверстием для глаз. Комната Гриффиндора была совсем иной. Не холодная и торжественная, а уютная, живая. Воздух пах древесиной, старыми книгами, теплом от камина и чем-то сладким, возможно, остатками рождественских сладостей. Алые и золотые гобелены, потертые, но мягкие кресла, беспорядок, говорящий о жизни, а не о показной элегантности. Сатору замер на пороге, чувствуя себя незваным гостем в чужом святилище. И тогда он увидел его. Сугуру спал в кровати у дальнего окна. Лунный свет, пробиваясь сквозь круглое стекло, серебрил его раскиданные по подушке черные волосы. Он спал на боку, одна рука под щекой, другая — поверх одеяла. Его лицо, лишенное привычной сдержанности и силы, казалось юным, беззащитным и невероятно милым. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, пухлые губы были слегка приоткрыты, дыхание — ровное и тихое. Он был похож на спящего эльфа из сказок, а не на грозного капитана Гриффиндора и мастера защиты от темных искусств. Сатору стоял, не дыша, под плащом-невидимкой, и чувствовал, как вся его напряженность, весь страх перед предстоящим ужином, вся ярость на братьев — все это тает, как утренний туман под солнцем. Его сердце сжалось от приступа такой нежности, что стало больно. Вот ради кого, — подумал он. Ради этого спокойного сна. Ради этого лица, которое не должно морщиться от презрительных взглядов моей семьи. Ради того, чтобы он мог спать так всегда, зная, что его кто-то защитит. Он не посмел подойти ближе, не посмел коснуться. Он просто стоял и смотрел, напитываясь этим видом, как талисманом. Он видел, как Луна, черный кот, свернулся калачиком в ногах кровати и приоткрыл один золотой глаз, посмотрел прямо в его сторону (чуял ли он его под плащом?) и, не выразив ни тревоги, ни удивления, снова закрыл его. Через несколько минут, чувствуя, что если останется дольше, то уже не сможет уйти, Сатору медленно, неслышно, развернулся и вышел. Он спустился по лестнице, его шаги были уже не такими нервными, а более уверенными. Вернувшись в свою холодную, строгую комнату в Слизерине, он снова подошел к зеркалу. На его лице больше не было паники. Была решимость. Он снова взял в руки тот черный свитер. Надел его. Бросил взгляд на флакон с парфюмом и не стал его трогать. Провел рукой по волосам, не пытаясь их пригладить. Он был готов. Не как кукла, наряженная для показа. А как воин, идущий защищать самое ценное, что у него есть. И этот воин пах не парфюмом, а решимостью. И его доспехами были не дорогие ткани, а память о спящем лице и тихом дыхании в лунном свете гриффиндорской башни. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно. На следующий день, после полудня, в комнату Сатору вновь вошел Сугуру. Но на этот раз не как ночной призрак, а как осознанный гость. Он прошел по холодным коридорам Слизерина с безупречным видом человека, который точно знает, куда идет, и не боится никаких змеиных взглядов. Когда он постучал и вошел, Сатору стоял у комода, наконец-то остановившись на одном варианте. Он обернулся, и на его лице мелькнуло облегчение — как будто он только и ждал этого момента истины. Сугуру, не говоря ни слова, прошел внутрь. Его пурпурные глаза внимательно, как полководец осматривающий карту, обвели комнату: строгий порядок, темные тона, фамильный герб над кроватью. Затем он подошел к кровати Сатору и... сел на нее. Не на стул, не на свободное место рядом. Именно на край его кровати, как будто это было самым естественным местом в мире. Он положил руки на колени и устроился поудобнее, как судья, готовый вынести вердикт. — Ну? — сказал он просто. — Показывай. Сатору, немного смущенный этой внезапной домашней сценой в его обычно суровой обители, покрутился на месте, демонстрируя наряд. Он выбрал классический костюм. Это был комплект из черных, идеально сидящих брюк, тонкой свитерочной жилетки цвета темного графита и простой белой рубашки с расстегнутым воротом. Никаких галстуков, никаких явно дорогих аксессуаров, кроме серебряных запонок с тем же стилизованным символом снежинки, что и на рождественском конверте. Накинутый на спинку стула темно-зеленый плащ завершал образ. Это был наряд, балансирующий между уважением к формальности и заявлением о собственной, непринужденной уверенности. «Я не пытаюсь казаться тем, кем не являюсь. Но я и не пришел в чем попало». — Жилетка — удачно, — дал первый отзыв Сугуру, его аналитический взгляд скользнул по ткани. — Не слишком формально, но структурирует силуэт. Рубашка... белая — безопасно. Но запонки... интересно. Личное, а не фамильное. Сатору кивнул, снова польщенный его вниманием к деталям. —Я думал насчет пиджака, но... —Пиджак был бы перебором, — отрезал Сугуру. — Ты бы выглядел, как пытающийся произвести впечатление клерк. Так... лучше. Солидно, но без пафоса. Он помолчал, изучая его. —Волосы оставь как есть. — Он сделал легкий жест рукой. — Твоя «фишка». Пусть видят, что ты не стал приглаживаться перед ними. Обувь? Сатору показал простые, но качественные черные ботинки. —Хорошо. Теперь повернись. Сатору, как завороженный, повиновался, сделав медленный оборот. Он чувствовал на себе его взгляд, пристальный и оценивающий, и это заставляло кровь приливать к щекам. Это было странно интимно — быть разглядываемым таким образом в своей же спальне. — Достойно, — наконец вынес вердикт Сугуру. — Ты выглядишь как взрослый мужчина, который знает себе цену. Не как мальчик, которого привели на смотрины. Именно это и нужно. Он откинулся назад, облокотившись на сложенные у изголовья одеяла, и его поза стала еще более расслабленной, почти вызывающей в этой чужой для него комнате. —А я, — сказал он, глядя куда-то в потолок, — подумал надеть свои парадные мантии Гриффиндора. Алые, с золотом. Чтобы было сразу видно, откуда я и кто я. Чтобы не было иллюзий. Сатору обернулся к нему, улыбка тронула его губы. —Идеально. Пусть с самого порога понимают, с кем имеют дело. Со львом, а не с... прирученной змеей. Сугуру посмотрел на него, и в его глазах мелькнула ответная улыбка. —А что на счет парфюма? Ты же вчера чуть не устроил химическую атаку в коридоре. Сатору покраснел. —Я... я не буду. Совсем. Только душ. — Мудро, — кивнул Сугуру. — Лучше пахнуть чистотой, чем пытаться замаскироваться. А теперь садись. — Он похлопал рукой по одеялу рядом с собой. — Хватит метаться. Осталось только решить, что мы будем говорить. И, что важнее, чего не будем. Сатору, сбросив напряжение с плеч, послушно сел рядом с ним на кровать. Их плечи соприкоснулись. И в этой простой, бытовой сцене — сидя рядом на кровати в подземелье Слизерина и обсуждая стратегию перед визитом к родителям — было что-то невероятно правильное. Это была не подготовка к войне. Это была подготовка команды. Команды из двух человек, которые уже знали, что ничто не сможет их расколоть. Даже особняк Годжо, полный холодного камня и еще более холодных взглядов. Хогвартс-экспресс, увозящий студентов на рождественские каникулы, был другим. Не том весеннем, полном трепетного ожидания и новых встреч. Этот поезд был тихим, почти меланхоличным. Вагоны не были переполнены: большинство студентов уже разъехались в первые дни праздников. Те, кто остался, сидели поодиночке или маленькими сонными группами, уставясь в заснеженные пейзажи за окном, замедляющиеся по мере приближения к Лондону. Сатору и Сугуру заняли купе. На этот раз оно не было пустым — их присутствие заполняло его собой, но и не было шумным от болтовни Хайбары. Была сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь стуком колес и редкими словами. Сатору сидел у окна, глядя на проплывающие мимо заснеженные поля и леса, которые казались бесконечными и однообразными. Его пальцы барабанили по колену, выдавая внутреннее напряжение, которое не могло скрыть даже его безупречно спокойное лицо. Он был одет в свой выбранный наряд, и в нем он действительно выглядел взрослым и собранным. Но внутри он снова чувствовал себя тем мальчиком, который боялся скрипа лестницы в родительском доме. Сугуру сидел напротив. Он не смотрел в окно. Он смотрел на Сатору. Его пурпурные глаза были внимательны, как у хирурга перед операцией. Он видел мельчайшие признаки стресса: легкое подергивание века, слишком частое моргание, напряжение в челюсти. — Они не съедят тебя, — наконец сказал Сугуру, его голос был ровным, нарушая тишину. — Они даже не смогут тебя тронуть. Потому что ты уже не тот, кого можно запугать. — Это не страх, — отрезал Сатору, не отрывая взгляда от окна. — Это... предвкушение битвы. Адреналин. — Адреналин — это когда ты летишь за снитчем, — парировал Сугуру. — Сейчас у тебя кортизол. Гормон стресса. Он заставляет тебя думать, что тебя ждет угроза. Но это не угроза. Это — разговор. Сатору наконец повернул к нему голову. —С моими родителями не «разговаривают». Им докладывают. Или получают от них указания. — Значит, сегодня мы изменим правила, — просто сказал Сугуру. Он вытянул ноги, его ботинок почти коснулся ботинка Сатору. — Ты не один. Помнишь? И у нас есть все козыри. Ты — их сын, наследник, который только что блестяще выиграл матч и доказал свою силу. Я... — он слегка усмехнулся, — ...я — не проблема. Я — факт. И я не собираюсь извиняться за свое существование или за то, что ты меня выбрал. Его уверенность была заразительной. Сатору почувствовал, как тиски в груди ослабевают. Он вздохнул, прислонившись к спинке сиденья. —Что, если они... отвергнут? Официально? —Тогда они потеряют сына, — ответил Сугуру без колебаний. — И это будет их выбор, а не твой. Ты уже сделал свой. Ты выбрал честность. Перед собой и перед ними. Поезд нырнул в короткий тоннель, и на секунду в купе воцарилась полная темнота. В этой темноте Сатору почувствовал, как теплая, уверенная рука накрывает его сжатую в кулак ладонь на сиденье между ними. Сугуру не искал его руку в темноте — он знал, где она. Это прикосновение, простое и твердое, сказало больше, чем любые слова: «Я здесь. Мы вместе». Когда свет вернулся, Сатору не отнял руку. Он разжал кулак и переплел свои пальцы с пальцами Сугуру. Это был их маленький, тайный акт неповиновения и единства, скрытый от всего мира за стенами купе. — Я помню, как ехал сюда в первый раз, — тихо сказал Сатору, глядя на их сцепленные руки. — Я боялся всего. Боялся, что не найду друзей. Боялся Слизерина. Боялся... не оправдать ожиданий. И больше всего боялся, что ты, тот мальчик из купе, отвернешься от меня, когда узнаешь, кто я. — А я боялся, что ты окажешься таким же, как все эти чистокровные снобы, — признался Сугуру. — Что твоя улыбка и предложение бобов — просто вежливость. И что за ней скрывается холод и высокомерие. — И кто же из нас оказался прав? — Сатору слабо улыбнулся. — Никто и оба, — ответил Сугуру. — Ты — Годжо. Я — маглорожденный. Мы — из разных миров. Но вот мы здесь. И наши миры... пересеклись. Несмотря ни на что. Или благодаря всему. Поезд замедлял ход, приближаясь к Лондону. Бескрайние поля сменились пригородами, затем — знакомыми городскими пейзажами, припорошенными снегом. Скорость, которая раньше казалась такой стремительной, теперь ощущалась как неумолимое, медленное скольжение к цели. — Готов? — спросил Сугуру, когда вдали показались знакомые очертания вокзала Кингс-Кросс. Сатору посмотрел на него, на его спокойное, ясное лицо, на пурпурные глаза, полные непоколебимой уверенности. Он сжал его руку в последний раз перед тем, как придется отпустить. —С тобой — готов к чему угодно. Они собрали свои небольшие сумки (Сугуру взял только необходимое, его алые мантии Гриффиндора были аккуратно упакованы сверху) и вышли в коридор. Двери вагонов начали открываться, выпуская наружу последних студентов. Холодный, насыщенный угольной пылью и городской суетой воздух ворвался внутрь. Они сошли на платформу, и на секунду Сатору снова почувствовал себя тем одиннадцатилетним мальчиком, потерянным в толпе. Но затем Сугуру встал рядом с ним, его плечо слегка касалось его плеча, напоминая о реальности. Об их реальности. Путь назад в особняк Годжо лежал через весь Лондон. Но самый трудный путь — через порог собственного дома — им предстояло пройти вместе. И они сделали первый шаг, смешавшись с толпой, уходя с платформы не как дети, возвращающиеся с каникул, а как два молодых человека, идущие навстречу своему будущему, каким бы трудным оно ни было. Особняк Годжо в этот зимний вечер казался еще более мрачным и неприступным, чем в памяти Сатору. Его шпили вонзались в свинцовое небо, и лишь несколько окон в огромном фасаде светились желтым, неестественно ровным светом, как глаза спящего хищника. Воздух вокруг был тих, морозен и пахнул снегом и вековой каменной пылью. Ни звука, ни движения — только подавляющее, ледяное ожидание. Сатору, уже привыкший к этому, все равно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но на этот раз он не был один. Рядом, спокойный и прямой, как клинок, стоял Сугуру. Его темно-бордовые мантии Гриффиндора казались каплей живой, дерзкой крови на фоне мертвенной бледности камня. Двери открылись не сразу. Сначала они просто исчезли, растворившись в стене, как и семь лет назад, когда Сатору впервые покидал этот дом. Внутри их встретил не домашний эльф, а тишина. Та самая, густая, звенящая тишина, которая бывает только в слишком больших и слишком пустых помещениях. Воздух в вестибюле был ледяным, пахнущим воском, старым деревом и... сдерживаемой магией. Их ждали. В центре огромного, как тронный зал, вестибюя, под свисающей с потолка хрустальной люстрой в виде сплетения ледяных змей, стояли Тенджи и Хаяко Годжо. Они не изменились. Тенджи — высокий, суровый, с лицом, высеченным из гранита, в темных мантиях с серебряным шитьем. Хаяко — безупречная, холодная, как алмаз, ее взгляд был острым и безжалостным, как лезвие скальпеля. Позади них, по обе стороны, как две темные гвардейские тени, стояли Бен и Бин. На их лицах играли самодовольные, ожидающие зрелища ухмылки. Все было именно так, как Сатору и представлял. Судилище. Но что-то пошло не так с первой же секунды. Как только Сугуру переступил порог и снял плащ (его алые и золотые мантии ярко вспыхнули в сумраке зала), все четверо Годжо — родители и братья — замерли. Их взгляды, которые должны были с презрением скользнуть по нему, застряли. Застряли на его лице. А точнее — на его глазах. Пурпурные глаза Сугуру в свете ледяной люстры светились с невероятной, глубокой интенсивностью. Это был не просто необычный цвет. Это было сияние. Внутреннее, магическое, древнее сияние, которое невозможно подделать или игнорировать. В особняке Годжо, где знали толк в родословных и редких магических признаках, этот цвет значил только одно. Хаяко ахнула — коротко, неслышно, но для нее это было равносильно крику. Ее безупречно сложенные руки дрогнули. Тенджи нахмурился, его пронзительный взгляд впился в Сугуру, как будто пытался прочитать невидимые руны на его коже. Бен и Бин переглянулись, их ухмылки потухли, сменившись замешательством. Они не знали, что означают пурпурные глаза, но они почувствовали силу, исходящую от них. Силу, перед которой их собственное, привычное высокомерие внезапно показалось дешевой позолотой. — Добрый вечер, — спокойно, без тени робости, сказал Сугуру, слегка склонив голову. Его голос, чистый и ровный, прозвучал в тишине, как удар хрустального колокольчика. — Благодарю за приглашение, господин и госпожа Годжо. Тенджи медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, перевел взгляд с Сугуру на Сатору. —Сатору, — произнес он, и его бас звучал приглушенно. — Ты не представил своего... гостя должным образом. — Отец, мать, — сказал Сатору, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. Он сделал шаг вперед, слегка заслоняя Сугуру, но тот мягко отодвинул его локтем, вставая рядом, как равный. — Это Сугуру Гето. Мой... партнер. Он не сказал «друг» или «знакомый». Он сказал «партнер». Слово повисло в воздухе, тяжелое и недвусмысленное. — Гето... — протянула Хаяко, и в ее голосе звучал не презрение, а пытливый интерес. Она снова пристально посмотрела на пурпурные глаза. — Фамилия... неполная. Или измененная. Откуда родом твои предки, юноша? Сугуру встретил ее взгляд. В его гладах не было ни страха, ни вызова. Был лишь тот же спокойный, аналитический свет. —Меня воспитала тетя. Ведьма. Мои биологические родители... их нет. А фамилию она дала свою — сокращенную. От «Геттисбург». — Он сделал крошечную паузу, позволяя этому редкому, древнему названию прозвучать в зале. Геттисбург — старый, почти мифический род магов-отшельников, известных не силой в обычном понимании, а глубиной магического восприятия, даром предвидения и способностью видеть суть вещей. Их отличительный признак — глаза цвета аметиста в момент пробуждения силы. — Она считала, что полная фамилия привлечет... ненужное внимание. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то далеко в стене скребется мышь-призрак. Бен и Бин замерли с открытыми ртами. Они, привыкшие к грубой силе и политическим интригам, столкнулись с чем-то из области легенд. Тенджи Годжо медленно выпрямился. Его взгляд на Сугуру изменился. В нем уже не было снисходительности. Была переоценка. Острая, мгновенная переоценка всех факторов. —Геттисбург, — произнес он, как бы пробуя слово. — Род, о котором не слышали столетия. Считалось, что он угас. — Не угас, — просто сказал Сугуру. — Ушел в тень. И в этот момент из темноты за колонной материализовался домашний эльф в выцветшей ливрее. Но он не замер, как обычно, в почтительном поклоне. Он поднял свою большую голову и посмотрел прямо на Сугуру. Его огромные, полные преданности глаза наполнились слезами. —Мастер с глазами тумана... — прошептал эльф так тихо, что это было почти мыслью. — Старая кровь... старая магия... Добро пожаловать в дом Годжо, молодой господин. И прежде чем кто-либо успел среагировать, эльф щелкнул пальцами, и у ног Сугуру появилась маленькая, парящая в воздухе скамеечка для ног — знак высочайшего почета, который эльфы рода Годжо оказывали только самым уважаемым гостям из чистейших кровей. Бен фыркнул, но звук получился неуверенным. Бин просто побледнел. Их план — выставить Сугуру выскочкой-маглом — рухнул в одно мгновение, разбившись о древность и тайну, которой даже род Годжо не мог похвастаться. Хаяко первая оправилась. Она кивнула эльфу, и тот исчез. —Прошу прощения за... неполное представление, — сказала она Сугуру, и в ее голосе прозвучала ледяная, но уже признающая вежливость. — Ужин подан. Пройдемте. Она повернулась и пошла в столовую, ее спина была по-прежнему прямой, но в ее походке появилась новая, задумчивая осторожность. Сатору стоял, оглушенный. Он смотрел то на родителей, то на братьев, то, наконец, на Сугуру. Он всегда знал, что тот особенный. Но таким... Он взял его за руку, уже не скрываясь. —Ты... почему ты не сказал? —Ты никогда не спрашивал, — тихо ответил Сугуру, и в его пурпурных гладах, наконец, вспыхнула та самая, сокровенная улыбка, которую Сатору так любил. — А они... они спросили правильно. И они пошли за родителями в столовую, где уже был накрыт ужин, а по стенам скользили удивленные призраки, шептавшие о «глазах из старых сказок». Вечер, который должен был стать судом, неожиданно превратился в нечто иное. В испытание для самого дома Годжо. Испытание на то, сумеют ли они признать силу, которая пришла к ним не с громом и славой, а с тихими шагами и пурпурным взглядом их собственного сына. Столовая особняка Годжо была похожа на зал для допросов, оформленный в готическом стиле. Длинный черный стол, сияющая серебряная посуда, призрачные огни в канделябрах. Воздух был наполнен запахами изысканных, но безжизненных блюд — жареного фазана под трюфельным соусом, заливного из мандрагоры, овощей, вырезанных в форме фамильных гербов. Домашние эльфы, теперь с еще более почтительным, почти благоговейным видом, бесшумно обслуживали стол, особенно рьяно подкладывая еду Сугуру. Но настоящей едой за этим ужином были вопросы. Как только первая, ошеломляющая волна от раскрытия происхождения Сугуру схлынула, Хаяко Годжо перешла в наступление. Ее манера была иной — не грубой, а хирургически точной, как у исследователя, изучающего редкий, потенциально опасный экземпляр. — Итак, Сугуру, — начала она, отрезая микроскопический кусочек фазана. — Нам, конечно, известны твои успехи в Хогвартсе. Капитан Гриффиндора, один из сильнейших в защите от темных искусств в своем потоке. Но давай поговорим о... базовых параметрах. Сколько тебе полных лет? Сугуру, доедавший свой суп с невозмутимым спокойствием, поставил ложку. —Семнадцать. Исполнилось в октябре. — Рост? —Сто семьдесят восемь сантиметров. — Вес? —Шестьдесят четыре килограмма. Он отвечал без запинки, ровным голосом, будто отчитывался перед профессором по магической статистике. Бен, сидевший напротив, фыркнул: —Немного легковат для гриффиндорского капитана, не находишь? Сугуру посмотрел на него своим пурпурным взглядом. —Сила не всегда измеряется массой, Бенджамин. Иначе самые сильные волшебники были бы троллями. Бен сглотнул, отведя взгляд. Тенджи Годжо, наблюдавший за всем молча, теперь вступил в беседу. Его вопросы были иного рода. —Оценки. Конкретно. По защите от темных искусств, трансфигурации, зельеварованию. — По ЗОТИ — «Превосходно», — сказал Сугуру. — По трансфигурации — «Превосходно». По зельеварованию — «Выше ожидаемого». — «Выше ожидаемого»? — уточнил Тенджи, и в его голосе прозвучала нотка, почти похожая на разочарование. Зельеварение было коньком Годжо. —Профессор Снейп считает, что я недостаточно... креативен в нарушении правил для высшей оценки, — пояснил Сугуру с легкой, почти неуловимой усмешкой. — Я предпочитаю точность и безопасность. Хаяко кивнула, как будто это было разумным объяснением. —А что на счет наследия Геттисбургов? Какие конкретные таланты проявились? Провидение? Легилименция? Это был уже откровенный допрос о магической сути. Сатору сжал вилку, готовый вступиться, но Сугуру положил руку ему на колено под столом, успокаивающим жестом. —Тетя называла это «ясностью взгляда», — ответил он осторожно. — Я не вижу будущее. Я... вижу связи. Магические токи, истинные намерения, слабые места в чарах. И иногда... эхо прошлого, запечатленное в предметах или местах. Он посмотрел на люстру. — Например, эта люстра... она помнит, как здесь три поколения назад было произнесено заклятие нерушимой клятвы. Заклятие было направлено на защиту младшего сына от козырей старших. На столе воцарилась мертвая тишина. Бен и Бин побледнели. Хаяко замерла с бокалом у губ. Тенджи смотрел на люстру, а потом медленно перевел взгляд на своих старших сыновей. В воздухе запахло не просто магией, а семейной тайной, которую Сугуру, сам того не желая, только что обнажил. — Интересно, — наконец сказал Тенджи, и в его голосе прозвучало нечто новое — уважение, смешанное с опаской. — И как ты... управляешь этим даром? Не мешает ли он в повседневной жизни? — Я научился фильтровать, — сказал Сугуру просто. — Как не обращать внимания на фоновый шум. Это требует концентрации. Но иногда... — его пурпурный взгляд скользнул по Сатору, и в нем на мгновение вспыхнула теплота, — ...иногда видеть связи — это благословение. Этот взгляд, это молчаливое признание, сказало больше, чем все ответы на вопросы о росте и весе. Родители увидели не просто статистику или магическую диковинку. Они увидели взаимность. Глубокую, серьезную связь, которая явно шла с обеих сторон. Хаяко откашлялась, отложила вилку. —А планы на будущее? После окончания Хогвартса? — ее тон стал чуть менее допросным, чуть более... заинтересованным. Сугуру на секунду задумался. —Мракоборец. В отдел по борьбе с проклятиями и нелегальной магией. Там, где нужна именно «ясность взгляда», чтобы отличать правду от лжи, настоящее зло от навязанных иллюзий. Тенджи кивнул. Это была достойная, респектабельная и, что важно, полезная для репутации союзного рода карьера. Не какой-нибудь бродячий артист или исследователь забытых культов. Ужин продолжался. Вопросы стали менее жесткими, более светскими. Спросили о Хайбаре, о квиддиче, даже о коте Луне. К концу ужина атмосфера в столовой изменилась. Лед тронулся. Не растаял, но дал трещины. Бен и Бин сидели тихо, осознав, что игра, которую они затеяли, обернулась против них. Родители смотрели на Сугуру уже не как на проблему, а как на сложный, но потенциально ценный актив. А главное — они видели, как смотрит на него их сын. Не с обожанием щенка, а с глубоким, взрослым доверием и гордостью. Когда десерт был закончен, Тенджи откинулся на спинку стула. —Сатору, — сказал он. — Ты можешь проводить Сугуру в гостевые покои в восточном крыле. Они... подобающие. Это было не одобрение. Это было признание. Признание того, что Сугуру Гето прошел первую, самую трудную проверку дома Годжо — проверку на прочность, происхождение и перспективы. А Сатору... Сатору только что выиграл свою первую настоящую битву с семьей. Не силой, а просто приведя того, кто оказался сильнее всех их предрассудков, вместе взятых. Десять лет спустя Коттедж «Белая Роза» на окраине Хогсмида не был похож ни на мрачный особняк Годжо, ни на шумные гриффиндорские башни. Он был их собственным творением — уютным, светлым, пахнущим свежей древесиной, полынью с садового участка и домашним хлебом. Стены были не из холодного камня, а из теплого дерева, и на них висели не портреты предков, а забавные магловские фотографии, рисунки и карта звездного неба, на которой созвездия медленно двигались, отмечая важные даты: «Первая улыбка в Хогвартс-экспрессе», «Первый танец», «Первый ужин у Годжо», «День, когда Тенджи Годжо впервые назвал Сугуру по имени». Десять лет изменили многое. Сатору Годжо в тридцать лет был не просто высоким — он был монолитом. Его плечи стали еще шире от постоянных тренировок, теперь он возглавлял элитный отряд мракоборцев-«Призраков», специализирующихся на поимке темных артефактов, белые волосы, теперь слегка собранные у затылка в короткий хвост, все так же упрямо выбивались непослушными прядями. Но в его ярко-голубых глазах, всегда таких дерзких, поселилось новое выражение — глубокое, безмятежное счастье. И легкая, вечная усталость того, кто наконец-то перестал сражаться с миром и научился просто жить в нем. Он сидел сейчас на огромном, специально сколоченном для него диване у камина, но занимал лишь его край. Потому что остальное пространство было занято Сугуру. Сугуру Годжо (официально — после тихой, но изящной церемонии в саду того самого коттеджа пять лет назад) в тридцать лет был все так же изящен. Время лишь отточило его черты, добавив несколько едва заметных морщинок у глаз — следы улыбок, которых стало гораздо больше. Его пурпурные глаза, теперь открыто признанные как наследие Геттисбургов, светились не таинственным сиянием, а теплым, домашним светом. Он возглавлял отдел «Магической криминалистики и анализа проклятий» в Министерстве, и его «ясность взгляда» стала легендой, расколовшей не один темный заговор. Сейчас он был растянут на диване, устроившись спиной к груди Сатору, погруженный в отчет, а голова его удобно покоилась на могучем плече мужа. — Опять эти идиоты из отдела международной магической кооперации хотят, чтобы я «быстро взглянул» на вавилонский артефакт, — бормотал Сугуру, листая пергамент. — «Быстро взглянул». Он пролежал три тысячи лет в гробнице, запечатанный проклятиями на умертвление в семи поколениях. Что они думают, я, волшебная палочка-распознаватель? Сатору, обняв его одной рукой за талию, а другой листая свой собственный рапорт о поимке контрабандиста фестральных перьев, хмыкнул. —Скажи, что согласишься, только если они дадут тебе в помощники Крама. Посмотрим, как он будет «быстро смотреть» с тобой в одной комнате. Сугуру фыркнул, откинув голову назад, чтобы посмотреть на него снизу вверх. —Жестоко. Виктор, кстати, женился. На той рослой тренерше по квиддичу из Норвегии. Прислал открытку. С медведем. — Как мило, — безэмоционально произнес Сатору, целуя его в макушку. — Пусть живут счастливо. В Норвегии. Очень-очень далеко. Их жизнь не была сплошной идиллией. Были споры (Сатору все еще мог впасть в ревнивую ярость, хотя теперь Сугуру одним ледяным взглядом заставлял его осекаться). Были опасные задания. Было напряжение с семьей Годжо, которое окончательно рассеялось лишь после того, как Сугуру раскрыл и обезвредил древнее проклятие, тайно подтачивавшее здоровье Хаяко. Теперь мать Сатору смотрела на зятя не как на «ценный актив», а с искренней, хотя и сдержанной, благодарностью. Тенджи, хоть и редко, но наведывался в коттедж, чтобы в тишине, за чаем, обсудить с Сугуру тонкости магической теории — единственный, кто в семье мог по-настоящему понять его глубину. Бен и Бин, поглощенные своими деловыми империями, относились к брату и его мужу с отстраненным, но признающим уважением. Особенно после того, как «ясный взгляд» Сугуру спас их от одного крайне невыгодного и сомнительного вложения. На каминной полке, рядом с компасом (который теперь указывал не на Хогвартс, а на вторую половинку, где бы она ни была) и обсидиановым кулоном, стояла новая фотография. Не магическая, а простая, магловская. На ней они оба, в простых свитерах, стоят на пороге этого самого коттеджа, только что достроенного. Сатору обнимает Сугуру сзади, подняв его на несколько сантиметров от земли, а Сугуру, смеясь, пытается вырваться. На заднем плане Луна, теперь уже почтенный кот с седыми бакенбардами, вальяжно обозревает свои новые владения, а Сиро, все такая же царственная, сидит на заборе. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо сказал Сатору, отложив пергамент и обхватив Сугуру обеими руками. — Что пора бы уже починить ту ступеньку на крыльце, которую ты сломал, входя с чемоданами в прошлом месяце? — предположил Сугуру, закрывая глаза и наслаждаясь теплом. — Нет. Хотя да, тоже. Но нет. Я думаю... — он замолчал, подбирая слова, которые все еще давались ему нелегко. — Я думаю, что тот мелкий бутуз, которого забрасывали лягушками на старой лестнице... он даже в самых безумных мечтах не мог представить этого. Всего этого. Сугуру повернулся в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо. Его пурпурные глаза стали мягкими. —А тот тринадцатилетний мальчик, которого прижимали к стене в Хогвартсе, — прошептал он, — он боялся, что все это — сон. И что он вот-вот проснется. Они смотрели друг на друга — великан с глазами летнего неба и его муж с глазами сумерек, полных звезд. Десять лет боли, борьбы, побед и тихих вечеров. Десять лет, чтобы из щенка и тени стать двумя опорами, держащими друг друга и свой маленький, идеальный мир. — Это не сон, — сказал Сатору, прижимая лоб ко лбу Сугуру. — Это наше. Навсегда. За окном коттеджа «Белая Роза» начинался мягкий, зимний вечер. Где-то далеко, в особняке Годжо, возможно, скрипели старые ступени. В Хогвартсе новые первокурсники знакомились в поезде. А здесь, в уютном свете их собственного очага, под легким храпом старого кота и тихим щелканьем клюва совы на насесте, Сатору и Сугуру Годжо просто были дома. Вместе. Как и было суждено с того самого дня, когда один беловолосый мальчик предложил другому, с пурпурными глазами, боб со вкусом полыни. И это был самый сладкий вкус на свете. Конец.