Poor Unfortunate Soul(s)

       Вода становится гуще по мере того, как он плывет на глубину; из-за подводного течения, электрического фона и падающей температуры его жабры с трудом справляются со своей работой. Свет над толщей воды давно погас, оставив лишь светящиеся кораллы, которые освещали путь сквозь чернильную тьму, разрастающуюся впереди него. Русалки не созданы для таких глубин — по крайней мере, те, что из Каэнри’ах. Вид Рерира приспособлен для более теплых вод, и у них нет той толстой прослойки жира, как у снежнян, которая могла бы обеспечить долгое выживание в таких условиях. Сейчас всё это не имеет значения. Пусть будет хоть вдвое холоднее и втрое опаснее — он всё равно рискнул бы жизнью. Ему нужно найти морскую ведьму. Вспыхнувшее воспоминание о том, как Толиндис тянет к нему руку, когда человеческие сети захватывают его напарницу по охоте, обжигает его, и он с удвоенным усердием борется со странным течением, которое почти издевательски пытается помешать ему двигаться дальше. Ему удается преодолеть сопротивление и проплыть сквозь арку из черных кораллов. Внезапно течение меняет направление — бросая вызов природе, оно затягивает его с поразительной силой. Рерир отнюдь не слаб: он лучший охотник в своей стае и умеет подчинять море своей воле, но это нечто совершенно иное. Несколько минут он находится в яростном, хаотичном вращении, его тело беспомощно ударяется о стены, пока он пытается взять ситуацию под контроль или вонзиться во что-то когтями, чтобы замедлить скорость. Когда он уже смирился с тем, что проведет остаток жизни так, его выплевывают, словно в насмешку, и он летит кувырком, пока инерция не иссякает и он не приземляется в облаке ила. Комната огромна — намного больше, чем всё, что могло бы существовать в природе на такой глубине. Стены наполнены приглушенным светом, коралловые решетки пульсируют оттенками индиго и лаванды. Биолюминесцентный планктон дрейфует в открытой воде, словно пылинки; он кружится, когда Рерир поворачивается, чтобы посмотреть поближе, но так и не опускается на дно. Сначала ему показалось, что стены украшены драгоценными камнями — сотни бликов отражали слабые преломления света. Затем он понял, что именно видит: драгоценные камни, втиснутые в отверстия решеток, — да, но это нечто гораздо большее. Ржавые зеркала, лежащие лицевой стороной вниз в коралловых чашах; согнутые серебряные ложки, застрявшие в каком-то металлическом держателе; и поцарапанные золотые безделушки с маленькими сломанными стрелочками, указывающими на равноудаленные символы. Черепа гуманоидов лежат у стен рядом с челюстями морских чудовищ, их глазницы заполнены морским стеклом и ракушками, которые слабо блестят на свету. Ничто из этого не сгнило, и течение не смеет это двигать. Ничто не подвергается нападению глубоководных хищников, хотя на предметах видны следы острых зубов. Сердце Рерира бешено колотится, каждый стук отдается резким эхом в ушах. Вид человеческих и звериных останков внушает тревогу: ум, позволяющий перехитрить человека, и сила, позволяющая одолеть морских чудовищ, — всё это было повержено. Вдобавок ко всему, вода кажется неправильной: электрический ток скользит по его шершавой коже, словно кончики пальцев. Наконец до него доносится голос — тихий и насмешливый. Каким-то образом он звучит отовсюду одновременно. «Ну-ну, что за нарушитель вторгся в мои владения?» Поток электричества щекочет основание позвоночника — прямо там, где плоть сливается с плавником. Рерир кружится, всматриваясь в полумрак. Ничего. Этот мелодичный голос звучит игриво, словно ведьма отчитывает маленького рака-отшельника, неправильно надевшего свою первую раковину. «Тебе не стоило сюда приходить, маленький охотник. Течение было предназначено для того, чтобы тебя не пустить» — Ты морская ведьма? — у Рерира жжет в горле. «А если нет?» — дразнит голос. Сердце Рерира упало в живот. Его взгляд останавливается на позолоченном кинжале, воткнутом в песок, с одиноким рубином, сверкающим в рукояти. Если ему понадобится защитить себя… «Не смей прикасаться к тому, что тебе не принадлежит. Я не принимаю воров». Голос становится ледяным. Над головой проплывает тень, но когда Рерир вскидывает взгляд, он видит лишь извивающуюся светящуюся анемону. Смело он бросается вверх, пытаясь понять, куда делась тень и что это вообще было… «Скажи мне. Что могло заставить русала, обитающего в теплых водах, плыть так глубоко во тьму?» — Голос звучит не жестоко, а любопытно, почти интимно. Пульс Рерира учащается. Значит, это всё-таки морская ведьма? Тишина между ними сжимается, словно сеть, которая унесла его дорогую подругу. Он выпрямляется. Черт возьми, он охотник, а не какой-то трус, впервые столкнувшийся с барракудой. Когда он начинает говорить, то старается, чтобы ведьма услышала в его голосе силу — ту самую, что подтверждают многочисленные шрамы от побед, высеченные на его коже. — Мою напарницу похитили. Люди поймали ее в свои сети. Мне нужно… — Смириться с тем, что её больше нет, — голос прерывает его, мягко, но резко. Огни в кораллах мерцают, и на мгновение ему кажется, что он видит морскую ведьму, плывущую под ним: длинные темные конечности, волосы, похожие на чернила и медленно извивающиеся. Как только тело поворачивается, обнажая переднюю часть, комната погружается в кромешную тьму, а когда свет вновь вспыхивает — фигура исчезает. Голос вновь звучит с сочувствием, грустью и тяжестью, с интимным ощущением незаживающей утраты: «Ты опоздал. Мир на поверхности меняется быстрее здешнего. Даже если бы ты был самой удачливой рыбой в море, тебе уже нечего было бы спасать». Грудь Рерира сжалась, и он устремился туда, где только что видел существо. — Ты этого не знаешь! «Я знаю, что делают моряки, когда находят красоту, которую не понимают, но настаивают на том, что она принадлежит им. И они ещё называют нас зверями…» — Пауза. — «Самое доброе, что ты мог бы для неё сделать, — это отпустить её. Помни её такой, какой она была, и не смотри на то, что с ней сделали. Она бы не хотела, чтобы ты растратил свою жизнь впустую». Что-то едва заметно коснулось затылка Рерира — прохладное и наэлектризованное. Это было похоже на утешение. На этот раз он не обернулся и не бросился в погоню. Он понял, в чем тут дело: если ведьма захочет показаться, она покажется. Как бы ни была ужасна мысль об утрате, Рериру оставалось только терпеливо ждать. «Тем не менее, — продолжает морская ведьма, возвращаясь к своим размышлениям, — ты проделал весь этот путь. Это делает тебя либо очень храбрым, либо очень глупым. Я всегда испытывала слабость к обоим этим качествам, когда они были связаны с чистыми намерениями. Поэтому, если ты хочешь обратиться ко мне с просьбой, я с удовольствием выслушаю тебя — хотя бы на этот раз». — Я хочу спасти Толиндис. Тишина. — Я знаю, что смогу это сделать. Мне плевать на шансы, — Рерир не повышает голос, но его тон говорит о том, что он не собирается отклоняться от своего плана. — Она достаточно сильна, чтобы продержаться, пока я не доберусь туда. Я спасу её и потоплю этот корабль за то, что они посмели поднять руку на мою напарницу по охоте. Мне просто нужно знать, куда делась лодка. Долгое время царит тишина. Ни голоса, ни движения — только тихий гул океана и едва уловимое мерцание оседающего на дно ила. Затем по воде разносится звук, почти вздох. «Я надеялся, — наконец говорит морская ведьма, — что ты выберешь другой путь. Но если ты настаиваешь на трагедии, маленький охотник, то в конце концов я — ведьма своего слова». Коралловая стена напротив входа реагирует на разочарование в голосе: трескаясь и дрожа под потоком пузырьков, она поднимается, открывая второе пространство. Рерир колеблется лишь мгновение, прежде чем проплыть вперед. Это пространство так же обширно, как и первое, но тише; оно кажется более обжитым, а не совсем безжизненным. Свечение здесь тоже мягче: сияющие лазурные кораллы тонкими лентами растекаются по песку. Место напоминает личную обитель. Ему требуется мгновение, чтобы понять: мерцание впереди — это не потерянные сокровища, а медленное моргание человека, полулежащего на склоне из камня и кораллов. Поза неторопливая: одна рука лениво опирается на коралл, другая отбивает ритм когтистыми пальцами. Фигура не двигается, только наблюдает за его приближением. То, что Рерир принял за рассыпанные сокровища, на самом деле — глаза морской ведьмы, бледные, как у мурены или как урожайная луна. Длинные шелковистые волосы мужчины ниспадают медленными лентами: индиго на макушке, они постепенно переходят в бледно-голубой цвет глубокого льда на кончиках. Его кожа блестит, почти жемчужно-белая, и лишь темно-фиолетовые чешуйки покрывают его плечи, предплечья и когтистые руки. Но именно хвост заставляет сердце Рерира биться чаще. Темно-фиолетовый, почти черный, отражающий слабые блики при движении, — он похож на ночное небо. Вот только в случайных местах чешуя отсутствует или потускнела, а голые участки обнажают израненную плоть, похожую на скопления грозовых туч или, может быть, даже звезд. Эти несовершенства пугают сильнее, чем само совершенство. Это существо не просто может сражаться — оно побеждало и ранило весь чертов океан. Черепа в соседней комнате вновь всплывают в памяти Рерира. Морская ведьма долго изучает его взглядом, выражение её лица нечитаемо. Когда он наконец заговаривает, его голос смягчается, но разочарование остается: — Вы хотите, чтобы я нашёл лодку, которая забрала вашу подругу? — Пожалуйста, — умоляет Рерир, но при этом он осторожен, не решается подплывать ближе. Пульсирующий звук в воде и угроза электричества, похожая на укус медузы, здесь ощущаются сильнее. Волосы Рерира слипаются от статического напряжения. — Что я могу сделать для тебя взамен? Что тебе нужно? Я найду это или отдам что угодно, только позволь мне сначала спасти её. Он слышал, что цена высока. Морская ведьма отняла у Сурталоги руки и хвост, когда тот попросил непревзойденной силы, и дала ему взамен нижнюю часть тела из небьющегося кристалла, в которой тот теперь с трудом передвигается. Ведрфёльнир потерял оба глаза — такова была цена за просьбу лишить его способности видеть будущее. Были и другие жертвы, одна ужаснее другой. Все, кто знал о плане Рерира, предупреждали: не заключай сделку с морской ведьмой. Но вот он здесь, потому что, нравится это или нет, это единственное существо, обладающее силой изменить судьбу Толиндис. Морская ведьма медлит. Его взгляд становится задумчивым. — Ты спрашиваешь, что мне нужно? — спрашивает он с удивлением и почти с удовольствием. — Ты очень бескорыстное — и одновременно эгоистичное — создание, маленький охотник. Рерир изо всех сил старается не вздрогнуть, когда морская ведьма, поднявшись с кораллового ложа, лениво плывет к нему. Несмотря на то, что он тоньше и меньше Рерира, его присутствие ощущается в разы сильнее, а тень на стене кажется гораздо больше, чем должна быть. Он скользит, как акула, словно то, что он ищет, может находиться прямо на теле Рерира. Что ж, он наверняка будет разочарован: Рерир ничего с собой не принес. Все говорили, что ведьма возьмет свою цену… Внезапно прямо перед его лицом, всего в нескольких сантиметрах, вспыхивают две желтые луны — глаза ведьмы. — Я уже знаю твою цену, — печально произносит он шепотом. Мужчина лениво отплывает назад, разворачивается и скользит обратно. — Ты вернёшься ко мне, когда найдёшь свою Толиндис. Проведёшь здесь месяц и заплатишь кровавую цену. Только тогда ты сможешь уйти. Он достаёт деревянную коробку у подножия камня и когтями вытягивает из неё один из тех золотых человеческих амулетов. — Хорошо, — соглашается Рерир, вновь обретя голос Он немного растерян. «Кровавая цена» — довольно расплывчатое понятие, но спорить он не собирается. Рерир понимает, что, скорее всего, не выйдет из этой ситуации прежним, но когда он вернет Толиндис, всё будет в порядке. Возможно, он лучший охотник в их стае, но Толиндис — вторая по силе, и она наверняка сможет помочь племени, пока он будет здесь в ловушке. Морская ведьма замирает в минутном замешательстве. На этот раз он держит свои мысли при себе, шепча что-то на незнакомом языке над безделушкой. Когда он заканчивает, крышка устройства резко открывается: стрелки внутри яростно вращаются, пока одна из них, красная, не замирает, указывая направление. — Возьми это. Красная стрелка указывает на твою цель. Когда найдешь то, о чем просил, — возвращайся.

~~~

Течение несёт Рерира обратно, словно безжизненный кусок коряги. Медленно, бессмысленно, но неуклонно. Рерир даже не помнит, как проплыл это расстояние. Честно говоря, он мало что помнит. Всё вокруг — сплошная неразбериха: хаотичный, прерывистый свет, а барабанные перепонки ужасно болят от криков. Мужских криков — да, но и его собственных тоже. Его глаз. Люди выкололи ему глаз копьём. Они назвали его безумным зверем и вырвали ему глаз. Они терзали его тело, пролили больше крови, чем он мог вместить. И всё же они назвали его зверем! Зверь? Он?! Какая наглость говорить такое, когда они прибили тело Толиндис к носу своей лодки, словно трофей. Он до сих пор видит её труп: бледная кожа, волосы, вырванные с корнем там, где она сопротивлялась. Её рот безжизненно опущен, кровь на губах и глазах, а мелкие жучки уже пируют, словно она — мусор. Словно она не была лучшей подругой Рерира, словно не ненавидела вкус краба из-за странного привкуса, не капризничала, теряя любимые серьги, и не мечтала о прекрасной луне, до которой никогда не дотянуться… И их голоса. Люди злорадствовали, почём продадут её клыки и чешую «морской ведьмы», и стоит ли её разделать, чтобы получить хоть что-то за мясо. Толиндис не была морской ведьмой ни при жизни, ни после смерти. До этого самого момента и Рерир не был зверем. Это чудовище теперь неуклюже движется вперёд. Течение на этот раз мягко подталкивает его, а не пытается оттолкнуть. Оно неустойчиво кренится, второе пространство открыто. Морская ведьма уже там, словно ожидая этого момента, развалившись в своём убежище. Коралловый свет скользит по его бледной коже, окрашивая её мягкими, надломленными оттенками. Он не говорит ни слова. Ему это и не нужно. Он просто выпрямляется, пока Рерир, подхваченный течением, наклоняется вперёд. На лице ведьмы — всё та же печальная, понимающая гримаса. Рерир замирает перед ним. Его движения нескоординированы из-за нарушенного восприятия глубины, всё тело дрожит от измождения. Он кладёт забавную золотую безделушку с вращающимися стрелками на песок перед морской ведьмой, но не отрывает от него глаз. Даже сейчас она указывает в направлении… Звук воды, искажённый движением, пронзает его звенящие уши. На него падает тень. Тёмно-фиолетовые когти обвивают его щёки, словно он — хрупкий морской конёк, которого можно убить одним неверным прикосновением. Тень заставляет его поднять взгляд, и он даже не вздрагивает, когда один из острых когтей тянется к пустой глазнице. Он смотрит на луну. Он смотрит на луну, которую так любила Толиндис. Рерир ничего не чувствует. Он онемел до последнего нерва, и всё же он знает: существо не причинит ему вреда. — Кровавая цена, — бормочет морская ведьма, счищая когтем засохшую кровь по краям зияющей раны. Он... ухаживает за ним? — Я же говорил, что за это придётся заплатить, — в его голосе слышится извинение. Руки отдергиваются от лица и неуверенно обхватывают вялые, кровоточащие предплечья русала. Рерир думает, что если бы захотел, он мог бы отстраниться, но не делает этого. Он не знает почему. Он больше ничего не знает. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения. — Пойдём. Твой месяц здесь начинается, — морская ведьма ведёт его к тёмно-фиолетовой анемоне и мягко уговаривает прислониться спиной к её защищённому ложу. Он велит Рериру восстанавливать силы и говорит, что не отойдёт далеко, а затем — в мгновение ока — исчезает в стене актиний. Рериру хватает сознания лишь на то, чтобы увидеть, как раздвоенный плавник скрывается из виду.

~~~

Первые несколько дней странные. Они смешиваются в один бесконечно долгий день. Иногда Рерир просыпается от того, что морская ведьма разговаривает сама с собой где-то снаружи анемоны. В другое время слышен лишь зловещий стон моря. Раньше этот звук — хор океанских течений — наполнял его покоем. Раньше ему нравилась тишина, он воспринимал её как передышку от шума. Теперь же она вызывает у него необъяснимую тревогу. Он — общительный русал, он привык к шумной жизни, к соплеменникам, которые зависят от него в плане защиты и пищи, к звуку, который издают две пары плавников во время охоты… Морская ведьма заботится о нём, манипулируя пещерой, чтобы вода в ней нагревалась импульсами, и Рериру не приходилось бороться за выживание, хотя платой за это становится сильная сонливость самой ведьмы. Хозяин также странно почтителен для своего статуса. Он всегда объявляет о своём присутствии перед тем как войти, даже если Рерир не говорит ни слова, и всегда спрашивает разрешения, прежде чем прикоснуться к чему-либо. Ужасающая морская ведьма, покалечившая Сурталоги. Чудовищный змей, вырвавший глаза Ведрфёльниру якобы за то, что тот просто попросил о пощаде. Это та самая «ведьма», которая указывает на израненные руки Рерира, покрытые самодельными мазями, и спрашивает: «Могу ли я это обработать?» Та же ведьма вплетает бинты из водорослей и предлагает их Рериру, чтобы защитить пустую глазницу, — кроткое создание, которое не обижается, когда он отказывается, и не проявляет высокомерия, когда тот соглашается. В конце концов, он не может себя контролировать. — ...Почему? — это первое слово, которое он произносит за несколько дней. Морская ведьма моргает, как сова. Он подплывает ближе, его гибкое тело ложится рядом с Рериром на ложе из анемоний. С такого расстояния шрамы на его чешуйчатых предплечьях становятся заметнее. Он одаривает гостя лёгкой, сочувствующей улыбкой: — Что «почему», маленький охотник? — Почему? — снова спрашивает Рерир, но на этот раз смотрит на своё предплечье, поясняя вопрос. Морская ведьма вчера попросила разрешения почистить рану и сменить повязку из водорослей. Всё хорошо заживает. Тяжёлый вздох заставляет Рерира поднять взгляд. Морская ведьма опускает голову, упираясь подбородком в собственные руки. На мгновение он перестаёт казаться опасным и внушительным и всё больше напоминает опустошённое существо. Проходит несколько секунд, и единственным ответом Рериру служит лишь движение океана, омывающего его временный «дом». — Вам больно. Разве этого ответа недостаточно? Лицо Рерира исказилось от этих слов: — Ведрфёльнир? Его глаза? Глаза морской ведьмы расширились, а затем пришло осознание. Выражение его лица болезненно переменилось. — Я причиняю боль только тем, кто приходит ко мне с эгоистичными намерениями. Русалы и люди мало чем похожи, но жадность — это то, что они оба понимают одинаково хорошо. Жадность и ложь, когда они не могут справиться со стыдом своих просьб. Внезапно ведьма отталкивается от пола, и сердитый взмах хвоста уносит её прочь, сквозь стену анемоний. Рерир отпускает его по двум причинам. Во-первых, он всё ещё слишком устал, чтобы делать что-либо, кроме как лежать здесь. Во-вторых — и это самое шокирующее, — ему кажется, будто его ударили. Неужели окружающие лгали ему о морской ведьме? У него ужасно болит голова, пустая глазница пульсирует, пока он пытается осмыслить услышанное. Возможно, он попробует спросить ещё раз позже.

~~~

Ночные кошмары преследуют его постоянно, они приходят и на седьмой день. Сначала это была лишь рябь во сне, слабый шёпот течения. Но внезапно образы набирали вес и форму, обрушиваясь на его и без того раздробленное сознание. Он чувствовал, как проходит сеть, как бьётся хвост Толиндис рядом с его собственным, слышал тот панический крик, который она издала, поняв, что не может вырваться из верёвочной тюрьмы. Кошмар душил его ужасающими подробностями: верёвки, руки, человеческие голоса, скрежещущие, как камень о кость. Рерир сражается как безумный зверь. Он чувствует, как человеческие рёбра прогибаются под его ладонями, видит, как тускнеют их глаза, когда море поглощает их. Где-то за красным облаком, расцветающим со всех сторон, Толиндис снова и снова зовёт его по имени, пока крики не начинают наслаиваться друг на друга. Он пытается заставить себя найти её, но тело не подчиняется. Его пальцы сжимают чью-то шею; он чувствует триумф, когда плоть безликого тела обмякает в его хватке. Затем всё меняется. Голова жертвы снова поднимается, и теперь у неё есть лицо. Под его руками — Толиндис… Рерир мгновенно приходит в себя от сопротивления, от жабр, судорожно трепещущих под его пальцами. Что-то хрупкое бьётся в его объятиях. Индиговые волосы развеваются в темноте, словно струя масла на анемоновом дне, а затем появляются глаза — два осколка лунного света, пронзающие его безумие насквозь. Зрение медленно и мучительно обретает чёткость: лицо морской ведьмы оказывается в нескольких сантиметрах от его собственного. Губы ведьмы приоткрыты, дыхание слабое и прерывистое. Он сжимает запястья Рерира, не позволяя своим острым когтям пронзить и без того израненную кожу, но всё же пытаясь оттолкнуть его — отчаянная мягкость против силы, которая могла бы его раздавить. Рерир разжимает руки, словно обжёгшись. Ведьма выскальзывает из его хватки, тяжело кашляя и прижимая руку к горлу. Мир сужается до звука пульса самого Рерира и мерного, неуверенного колыхания моря. Его грудь тяжело вздымается, жабры раздуваются слишком часто. Руки всё ещё дрожат, и он не может оторвать от них взгляд. Кровь. Нет крови. Кровь... Пустая глазница пульсирует в ритме его сердцебиения. Движение мелькает в его единственном глазу. Медленно и намеренно совершая больше движений, чем необходимо, морская ведьма описывает небольшой круг, пока снова не зависает перед Рериром. Ведьма дрожащими пальцами проводит по своим жабрам. На них останутся следы. Коралловый свет уже подсвечивает их там, где чешуя переходит в кожу: слабые голубые полумесяцы распускаются на бледной поверхности. — ...Ты кричал, — наконец говорит он хриплым, тихим голосом. — Можно прикоснуться? — спрашивает он. Рерир смотрит на него сквозь подступающее головокружение. Его тошнит, он чувствует крайнее измождение, но всё же слабо кивает. После того как он чуть не задушил его, Рерир решает, что морская ведьма может делать с ним всё что угодно в качестве наказания. Это справедливо. Он заслужил это за свою неудачу, за то, как его пальцы сжимали горло, видевшееся ему горлом Толиндис… Ведьма не тянется к лицу или рукам Рерира, а вместо этого прижимает прохладную твёрдую ладонь к его груди. Кончики когтей почти щекочут кожу, пока вода между ними не начинает тихонько гудеть, и в самое сердце Рерира не ударяет разряд. Это заставляет его сделать судорожный глубокий вдох. — Вот так. Дыши глубже, маленький охотник. Рерир пытается. Сначала неровно, тяжело, но с каждой попыткой становится легче. Тошнота и головокружение вскоре проходят. Морская ведьма ждёт; выражение его лица нечитаемо — странная смесь терпения и жалости. Удовлетворившись результатом, он садится на ложе из анемоний, похлопывая себя по коленям: — Ложись. Рерир смотрит на предложенные колени, медленно моргая, словно ослышался. В тоне ведьмы нет ни капли соблазна, только тихая настойчивость — продолжение заботы, а не шаг к чему-то большему. И всё же этот жест кажется… странным. В кругу Рерира подобные нежности предназначены для близких пар. Но разве у морской ведьмы есть партнёр? Говорят, это одинокое существо, избегающее общества. Возможно, у него просто нет общепринятых представлений о личном пространстве? На мгновение Рерир замирает, балансируя между инстинктом и истощением. Впрочем, что ему терять? Его капитуляция ощутима так же остро, как и их первая встреча. Он медленно опускает голову, позволяя ведьме направить его. Когти мягко касаются кожи, расчёсывают волосы, вырисовывая узоры на затылке. Это ощущение убаюкивает, но белая пелена, плывущая перед здоровым глазом, не даёт уснуть. Его волосы. Он потянул прядь, чтобы убедиться. Они больше не коричневые? Как он мог этого не заметить? Когда это произошло? — Ты спрашивал меня, почему я лишил Ведрфёльнира зрения, — начинает морская ведьма тёплым и тихим голосом. — Хочешь узнать правду сегодня вечером, маленький охотник? Или ты предпочтёшь и дальше наслаждаться сладостью лжи своего пророка? Ресницы Рерира трепещут. Правда? Хотя она всегда субъективна, он готов прислушаться. В конце концов, он слышал только версию Ведрфёльнира, а тот ненавидел возвращаться к этой теме. Рериру любопытно, что расскажет ведьма, и это в любом случае лучше, чем снова провалиться в кошмар. Он кивает. Морская ведьма издаёт тихий звук, похожий на стон, словно решая, с чего начать. Этот звук, странно успокаивающий, пронизывает сознание Рерира. — Он пришёл ко мне за утешением. Уверен, вы это уже слышали, — взгляд ведьмы устремляется куда-то далеко за стены анемоний. Когда он снова заговаривает, его слова звучат коварно и насмешливо: — Он видел приливы времени. Каждая смерть, каждая буря, грядущая на ваш маленький дом, сотрясали его. Он знал обо всём, но был бессилен остановить разрушение. Это так его огорчало... — Теперь голос морской ведьмы приобретает сердитый, шипящий оттенок. — В душе он был жестоким русалом. Он знал цену этого креста для вашего вождя, но не хотел нести его сам. Поэтому он попросил меня забрать его бремя и передать в виде «благословения» его брату. Рерир резко открывает единственный глаз и смотрит на ведьму: — Дайнслейфу? — М-м. Да, кажется, так его звали, — рука морской ведьмы замирает, запутавшись в его волосах. — И я сделал то, что сделало бы любое разумное существо. Я лишил его зрения. Теперь он ничего не видит: ни брата, ни друзей, ни их успехов, ни их счастья. Он этого не заслуживает. И самое лучшее? С каждым днём его память о лицах тускнеет. Такова участь жадных, которые умоляют меня избавить их от боли ценой чужого страдания. Рука возобновляет движение. — Это не единичный случай. Так я веду свои дела и обеспечиваю собственную безопасность. Подобные мерзавцы слишком стыдятся признать правду, но знают, что я могу её раскрыть. Поэтому никто не пойдёт за моей головой — ведь это заставит меня прилюдно объявить о грехах, которые они сами хотят скрыть. Когти осторожно обхватывают челюсть Рерира. Флинс смотрит на него сверху вниз, и взгляд его полон чего-то мягкого. — Ты был одновременно эгоистичен и бескорыстен. Ты хотел спасти своего друга — это бескорыстие. Но ты едва не пожертвовал жизнью и не позволил страданию сломить твой разум — это эгоизм. Он ненадолго умолкает, в его глазах проскальзывает меланхолия. — Те русалы, с которыми ты живёшь, заботятся о тебе, маленький охотник. Даже сейчас, я уверен, они гадают, куда ты исчез. Но я знал: такой искренний русал, как ты, ранен слишком глубоко, чтобы выжить даже среди друзей. Ты будешь видеть свою Толиндис в каждом из них, будешь чувствовать свою неспособность вернуть её домой в каждой паузе разговора. Это подтолкнуло бы тебя к чему-то необратимому. Вопреки россказням, мне не нравится напрасное пролитие крови. Рерир задумывается. Так вот почему ведьма решила оставить его у себя на месяц? Ничего зловещего, скорее наоборот. Он боялся, что Рерир причинит себе вред? Это кажется слишком большой заботой о таком сломленном существе. Но одно всё ещё беспокоит его. Теперь называть это существо просто «ведьмой» кажется неправильным. — Как мне тебя называть? — спрашивает он. — Никто… не называл мне твоего имени. — ...Флинс. Можешь звать меня Флинсом, маленький охотник. Флинс, кажется, хочет добавить что-то ещё, но передумывает. Рерир не знает, сколько они так проводят времени: его лицо прижато к мягкой чешуе Флинса, а движения когтей, идеально почёсывающих кожу головы, приносят долгожданный покой. В конце концов ему удаётся забыться сном. И когда час спустя он просыпается в дрожи, Флинс всё ещё рядом, чтобы успокоить его и помочь снова уснуть.

~~~

К концу второй недели у Рерира появляется больше энергии. Он покидает анемону, даже если ему почти нечего делать. В основном он просто следует за морской ведьмой. Это даёт ему возможность восстановить мышцы, координацию и заново научиться воспринимать мир одним глазом. Флинс — весьма своеобразная ведьма. Большую часть свободного времени он проводит, перебирая свои многочисленные безделушки, и, кажется, получает искреннее удовольствие, показывая любимые предметы Рериру. Драгоценные камни и монеты занимают особое место в его коллекции; эти сокровища он бережно вправляет в стены, которые при определённом падении кораллового света наполняют комнату калейдоскопическим свечением. Он также хранит так называемые «карманные часы» и «штопоры» — человеческие вещицы, покрытые позолотой, что за долгие годы опустились на дно океана. У Флинса много свободного времени. Он говорит, что всё дело в его репутации, а ухмылка, которую он бросает через плечо, подсказывает Рериру: Флинсу совсем не в тягость такая компания. Русал предполагает, что одиночество помогает ведьме поддерживать образ опасного существа. Если бы все узнали, что самая страшная морская ведьма провела сегодня два часа, любуясь монетой, которую считала потерянной, Рерир уверен — Флинс мигом лишился бы своего устрашающего влияния. И всё же это удивительно приятно. В этой странной обстановке приятно видеть что-то почти нормальное. Рери мало говорит — он никогда не говорит много, — но что-то подсказывает ему: Флинс знает, что он, по крайней мере, внимателен, и этого достаточно, чтобы успокоить морскую ведьму. Флинс также оказался неожиданно разговорчив. Раньше он был тих и заговаривал с ним только тогда, когда это было необходимо. Теперь, когда охотник встал и начал ходить, он рассказывает ему истории обо всех русалках, которым служил на протяжении многих лет. Большинство из них встретили ужасную смерть, но одна или две пришли с чистыми намерениями и остались невредимыми. Независимо от исхода, ни одна концовка не казалась незаслуженной. Несколько раз изобретательность морской ведьмы вызывала у него хриплый смех. Единственное мягкое правило Флинса: если течение приведёт гостя так глубоко, он предпочтёт, чтобы Рери спрятался в анемонии, а он сам со всем разберётся. Пока что это не было проблемой. Флинс говорит ему, что с тех пор, как Рери поселился здесь, к нему приходили всего два посетителя, и ни один из них не выжил, не пройдя дальше первой комнаты. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. Рери может это заметить. Сегодня был более ленивый день. Флинс не хотел ничего делать, кроме как большую часть утра дремать на своей маленькой коралловой полке. Это напоминает Рери морскую звезду на её любимом тёплом камне, невозмутимую перед лицом окружающего мира, пока она может расслабиться. Внезапно по воде пронеслась волна, и морская ведьма поднялся, уставившись на вход с любопытным подозрением. Его улыбка мелькнула — слишком короткая, чтобы утешить, скорее выражающая смирение перед неизбежной суетой. — В анемону, маленький охотник, — бормочет он немного раздражённо. — Похоже, в этом мире нет никакой справедливости. Заставлять меня работать в такой ранний час... Как море может быть столь жестоким ко мне, такому маленькому? Рери фыркает от смеха и подчиняется... или, по крайней мере, делает вид. Он замирает за завесой из щупалец анемоны: достаточно близко, чтобы подслушивать, но достаточно далеко, чтобы Флинс не застал его врасплох. Отсюда он видит всё: от пузырьков, расступающихся у коралловых ворот, до шлейфа взбаламученного песка, который тянется за незваным гостем. Но его взгляд недолго задерживается на незнакомце. Он смотрит на островок Флинса. Ведьма выглядит неторопливым, почти томным; изгиб его израненного тёмного хвоста лениво чертит на песке свободные спирали. Он наклоняет голову, вслушиваясь, и индиговые пряди его волос сияют в преломлённом свете украшений, делая его почти божественным. Он так терпеливо демонстрирует своё презрение к не такому могущественному, как он сам. А что, если русалка пробьёт его защиту? Флинс невозмутимо пускает мыльный пузырь и говорит русалке, что та не может позволить себе платить за магию, раз она настолько морально развращена. Рери недоверчиво качает головой. Когда он снова поднимает её, чтобы оценить реакцию гостя, то слишком поздно понимает, что его собственный хвост выдал его характерным взмахом. Нарушитель бросается вперёд. Раздаётся раскат грома — резкий треск, когда Флинс щёлкает запястьем. Электричество прошивает воду; жжение озона забивает жабры Рери. Ударная волна отбрасывает русалку назад, и только тогда Рери понимает, что уже наполовину выбрался из укрытия, а в ушах ревёт собственный пульс. Незваный гость приходит в себя слишком быстро, чтобы Флинс успел среагировать. (Вероятно, дело в тёплой воде, которую он постоянно подогревает ради Рери — она делает ведьму вялым). Незнакомец снова бросается вперёд с безумным взглядом и рычанием, кипящим в горле. Но он не добирается до ведьмы. Он точно быстрый. Но он не быстрее Рерира, не быстрее зверя. Когти Рерира хватают его за руку в момент замаха, с неуклюжей свирепостью впиваясь глубоко в плоть. Это его первый бой после потери глаза, но он не может позволить себе проиграть. Незнакомец издаёт резкий булькающий звук, затихающий в воде, когда Рерир извивается и отбрасывает его назад — так, что позвоночник противника ударяется о коралловую стену с силой, выбивающей искры и осколки драгоценных камней. Они вцепились друг в друга когтями; нарушитель успел пролить немного крови, прежде чем Рерир нашёл свой ритм. После этого началась бойня. Он вминал избитого, окровавленного русала в песок. Его когти снова и снова вонзались в плоть, разрывая чешую и сухожилия, — каждое движение было скорее инстинктивным, чем осознанным. Между ними поднялось облако густой крови. Незваный гость отчаянно бьёт Рерира по плечу, но это лишь усиливает натиск охотника. Море постепенно темнеет от багровых клубов. Сдавленный крик пронзает толщу воды. Хвост незнакомца дёргается один раз, два — и обмякает. Но Рерир не останавливается, охваченный защитным безумием… «Вы его не заберёте. Вы не причините ему вреда. Вы его не тронете». Он не смог спасти Толиндис. Он потерпел неудачу и не смог вернуть её. Но к Флинсу он не позволит прикоснуться никому. ...Пока не остаётся лишь тусклое мерцание кораллового света, отражающееся от изувеченного, застывшего тела. Больше не угроза — лишь едва различимая форма. Жабры Рерира работают на пределе возможностей, каждый вдох обжигает лёгкие. От его когтей медленно тянутся красные нити, извиваясь и растворяясь в воде. Возможно, часть из них принадлежит ему. Но почти вся кровь — нет. Электрический ток едва касается его затылка. Он резко оборачивается, всё ещё охваченный азартом боя, но увиденное заставляет его замереть. Флинс стоит прямо за ним. Его волосы развеваются в воде, словно тёмный шёлк. «В безопасности. Крови нет. С ним всё в порядке». Сначала выражение его лица кажется нечитаемым, отстранённым, пока на губах не появляется едва заметная улыбка. Не насмешливая и не жестокая, а какая-то труднообъяснимая. Но когда Рерир переводит дыхание, на спаде адреналина ему кажется, что он понимает, что это значит. Зачарованное. — Ты необыкновенный, — шепчет Флинс лёгким, мелодичным голосом, словно только что стал свидетелем изящного трюка, а не жестокого убийства. Его взгляд замирает на сиянии кораллов. Хозяин пещеры подходит чуть ближе, видя, что охотник всё ещё пребывает в смятении. — Я должен извиниться перед тобой. Я играл с ним и знал, что провоцирую насилие, просто не учёл, насколько быстро он нападёт. У меня, конечно, был план, но… — он делает глубокий вдох, — ты оказался быстрее. Рерир смотрит в пустоту, пульсация в его жабрах всё ещё отдаётся тяжёлым ритмом. — Это была моя ошибка, — мягко говорит морская ведьма. Он протягивает руки, чешуйчатые ладони обращены вверх, приглашая Рерира вложить свои в них. Охотнику требуется несколько секунд, чтобы понять его намерение, но он подчиняется и кладёт свои крупные, испачканные кровью кисти в ладони Флинса. Одно только это прикосновение заставляет ведьму выдохнуть; напряжение спадает с его тела. — Иди сюда, — говорит он, выговаривая слова так, словно делится величайшим секретом. — Ты сегодня пролил достаточно крови ради меня.

~~~

Внутри анемоны свет приглушённее и мягче. Сверху кораллы окутывают их почти сумеречным сиянием. Флинс безмолвно указывает на ложе посреди живых щупалец. Рерир прижимается к нему, позволяя Флинсу направлять себя — вялый, пребывающий в полушоковом состоянии. Флинс скользит в воде, словно призрак, неторопливо и размеренно собирая всё необходимое. Его силуэт то появляется, то исчезает; длинные волосы развеваются, будто облако чернил. Возможно, Рерир просто ещё не полностью оправился от адреналинового всплеска, как ему хотелось бы думать. Щёлкнув языком, Флинс внезапно скрывается за стеной из анемонов. — Нет, не уходи... Рерир пытается подняться, чтобы последовать за ним, но Флинс возвращается почти мгновенно. Он разочарованно щёлкает пальцами и мягко, но решительно толкает охотника обратно на место. Он начинает с рук Рерира и своего обычного вопроса: «Можно?» Ладони охотника всё ещё дрожат; кожа между пальцами изорвана в клочья, раздражена солью и напряжением, но он всё равно протягивает их. Флинс берёт одну руку, переворачивает её и проводит кончиками пальцев по повреждённой коже. Ни слова. Только медленный выдох. Он счищает кровь короткими движениями — терпеливо, почти ритуально. Жжение есть, но оно смягчается прикосновением морской ведьмы; холод перерастает в тепло, проникающее до самых костей. Рерир наблюдает за его движениями, а не за самим русалом, следя, как магия слабо светится под кожей. Сначала электричество щиплет, будто жало медузы, затем проникает внутрь и успокаивает. Чувство настолько всепоглощающее, что Рериру приходится сдерживать желание застонать. Это почти... почти приносит удовольствие. Улыбка щекочет губы Флинса. Знает ли он, какой эффект это производит? Флинс переходит к предплечьям, взяв мазь, чтобы залечить более глубокие раны. Его когти не цепляются и не причиняют вреда; каждое движение выверено и точно. Обладая столь опасным телом, он проявляет поразительный контроль. Мир словно сужается до ритма прикосновений, дыхания и сердцебиения. Когда его пальцы достигают места чуть ниже ключицы Рерира, он замирает лишь на мгновение, и на его губах играет довольная улыбка. Он разгоняет скопившуюся кровь тыльной стороной пальцев, мягко, словно морская пена, и жабры Рерира в ответ трепещут. Флинс наносит тончайший слой мази на ушибы, поднимаясь до нежного гребня челюсти. Магия, которую он вкладывает в каждое прикосновение, едва уловима, но сильна: мерное жужжание прокатывается по позвоночнику Рерира и тёплым комом оседает в животе. Его плавник дёргается, а в скрытом углублении на хвосте начинает зарождаться постыдная пульсация. Флинс делает вид, что ничего не замечает. Он продолжает работать спокойно и отстранённо, хотя уголок его рта приподнимается при каждом движении. Дойдя до повреждённой глазницы, он замедляет темп. Его большой палец едва касается края разорванной повязки. — А теперь, — шепчет он, — посиди спокойно. Слова звучат как колыбельная, и, словно по волшебству, почти все мышцы Рерира расслабляются — за исключением одной, упрямой и растерянной, там, на хвосте. Рерир не знает, что делать. Его грудь сжимается, инстинкты то рычат, то затихают. Он не может отвести взгляд от бледной шеи Флинса; видит, как свет скапливается в его глазах, словно расплавленное золото. Кажется, вода стала гуще, её труднее прогонять через жабры, когда Флинс так близко. Одно неверное движение — и ведьма окажется у него на коленях, прямо на выпуклости, искажающей чешую. — Вот и всё, — объявляет Флинс, обматывая голову Рерира свежими водорослями. — Ты был так послушен, маленький охотник. Похвала звучит естественно, как бы между прочим, без явного злого умысла, и всё же вызывает у Рерира острое смущение. Флинс сверкает клыками — эта улыбка должна была бы напугать любого здравомыслящего человека, но страх, похоже, окончательно покинул охотника. Он обретает голос, его руки непроизвольно тянутся вперёд, словно желая схватить… — Я… — Ты отдохнёшь, — это приказ, пусть и отданный мягко. Флинс резко отстраняется, собирая мази и бинты. — Пусть магия улетучится. Возбуждение пройдёт. — Его хвост игриво скользит по здоровой стороне челюсти Рерира, словно ласка. — Мне нужно разобраться с беспорядком снаружи. И в следующее мгновение он исчезает.

~~~

Рерир не верит, что дело только в магии. Если бы это было правдой, наваждение давно должно было пройти. Верно? И всё же каждый раз, когда Флинс приближается, Рерир чувствует то же самое притяжение в глубине души: инстинкт защиты, жажду прикосновений и — самое тревожное — шёпот, твердящий, что ему следует остаться и после того, как эти недели закончатся. В воде нет электрического тока, который мог бы объяснить эту какофонию мыслей. На третьей неделе морская ведьма выманивает его из коралловых рифов — в основном чтобы тот размялся на открытой воде. В итоге он уступает просьбе Рерира поохотиться для них обоих под его присмотром. Рерир настаивает, что не может вечно питаться мидиями, которые приносит Флинс, да и самой ведьме не стоит. Это вызывает у Флинса забавную ворчливую гримасу; он с досадой замечает, что мидии — самая вкусная еда, которую может предложить океан, и что Рерир вообще-то жив только благодаря этому «неблагодарному» рациону. Рерир заглаживает вину, доказывая свои охотничьи способности и добывая на ужин жирного полосатого окуня. Рерир оказывается очень любезным «гостем», не подав вида, когда Флинс обгладывает кости до последней крошки мяса всего за пару секунд — словно не ел всю жизнь. Брошенная в него в шутку кость того стоила. Он, конечно же, ловит её, игриво разглядывая работу Флинса. Только когда он рассеянно проводит большим пальцем по углублениям от зубов, он понимает, где видел их раньше: в коллекции костей в прихожей. Удивительно, но это не вызывает отвращения — лишь тихое, головокружительное осознание того, как именно выглядит выживание для такого существа. И всё же, когда пальцы Рерира оказываются слишком близко, когда он, забывшись, предлагает какую-нибудь мелочь — треснувшую жемчужину или осколок стекла, идеально подходящий для коллекции, — ведьма всегда отстраняется. Вежливо, с тем же самым предлогом: «Ты всё ещё в смятении, маленький охотник». Но Рерир знает, что такое смятение, и это не оно. Что бы он ни чувствовал, это не уловка ведьмы. Это его собственное желание. И каждый раз, когда Флинс улыбается, не подпуская его ближе, Рерир испытывает настоящую муку. Он видел, как Флинс смотрит на него — нежно, ласково, а иногда даже голодно. Он не какой-то непослушный питомец; в этом взгляде есть искренняя привязанность — точно такая же, какой Дайнслейф бесстыдно одаряет Сурталоги. Так почему же? Почему Флинс не преследует его? У него есть власть сделать Рерира своим, если бы он того захотел. Он мог бы заточить Рерира здесь навсегда, заключив подходящий контракт. И даже если бы он поступил традиционным способом — с помощью подарков и ухаживаний, — Рерир не отказал бы ему. Рерир не понимает. Пока не понимает. Он просыпается, задыхаясь от соли. Ему требуется мгновение, чтобы осознать, где он находится, хотя за последние двадцать девять дней он нигде больше не спал. Ночной кошмар не даёт покоя: крик, поглощаемый приливом, кровь в воде, собственные руки, почерневшие от неё, и тела, плавающие, словно искорёженные обломки. Пульс бешено колотится, лёгкие горят от призрачного имени, которое он никак не может вытолкнуть из себя. Что-то прохладное коснулось его плеча — неподвижное и настоящее. Хвостовой плавник, испещрённый шрамами, словно сотканный из полуночной мглы. — Спокойно, — тихо пробормотал Флинс. — Ты в порядке, маленький охотник. Взгляд Рерира замирает на нём. Морская ведьма сидит рядом, наполовину скрытый в тени кораллового сияния, и его поза кажется странно застывшей. Что-то не так. Тишина между ними натянута, словно нить морского стекла. Рерир приподнимается, слишком заворожённый выражением лица Флинса, чтобы позволить себе вернуться в мир кошмаров. Меланхолия. Брови нахмурены, губы сжаты в гримасу, а белки глаз ярко-красные, словно он натёр их солью… или долго плакал. Рерир даже не знал, что ведьма может плакать. В тот же миг ему захотелось ударить себя. Какая бестактность. Флинс выдал самую неискреннюю ухмылку, которая тут же исчезла, а его взгляд скользнул к стене анемоний. Рерир изучал его, чувствуя напряжение в уголках его губ и щемящую боль в собственной груди. Он не знал, что сказать, и сомневался, что слова помогут. Хотя ему очень хотелось. Сколько кошмаров Флинс пережил вместе с ним? Тридцать? Он должен что-то сделать. Но что? Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти решение. Медленно, осторожно, прежде чем успел усомниться в себе, он подтянулся ближе и опустил голову на колени Флинса. Морская ведьма вздрогнула, резкий вдох нарушил тишину. Его взгляд с лёгким удивлением опустился вниз. Если он захочет столкнуть его, Рерир позволит. Но Флинс этого не делает. Усталое любопытство сменяется мягкой, неохотной привязанностью. Он ведет рукой, собираясь коснуться белоснежных локонов Рерира, но в последнюю секунду замирает. Вина искажает его лицо; он уже готов отступить, но Рерир перехватывает его ладонь своей — более крупной и сильной, — прижимая пальцы ведьмы к своим волосам. — Расскажешь мне историю? — Не уверен, что у меня есть истории, способные тебя утешить, маленький охотник, — пробормотал Флинс. — Ты можешь рассказать мне что угодно. — Даже если это заставит тебя меня ненавидеть? — Его голос звучал тише, почти позорно. — Даже это, — пообещал Рерир. Рука Флинса наконец начала перебирать пряди. — Хочешь узнать, как становятся морской ведьмой? — наконец спросил он. Рери кивнул. — Когда-то на суше жил один фей, — заговорил Флинс, рассеянно проводя когтями по белым волосам и стараясь не задеть бинты. — Слишком непохожий на людей. Говорят, он никогда не лгал, но смертным не нужна ложь, чтобы ненавидеть то, чего у них нет. Его называли лжецом, опасным для чести мужчин и женщин. А когда угрозами не смогли подчинить его магию, привязали железными цепями к столбу и бросили в море. Флинс на мгновение замолчал. — Океан уносил его всё глубже, на самое дно… — Когти болезненно скребнули по черепу Рери. — Существа во впадинах пировали его беззащитной плотью. Но магия всё ещё текла в его жилах, и всё, что они забрали без разрешения, должно было быть возвращено кровавой ценой. Электричество — от угрей, высасывавших его костный мозг; клыки и когти — от сирен, расколовших его рёбра; жабры и плавники — от падальщиков, пришедших позже. Когда триста лет спустя океан разъел цепи достаточно, чтобы их можно было сломать, цена была выплачена. Он переродился морской ведьмой. Коралловый свет вспыхивает на лице Флинса, из его слезных протоков вырываются пузырьки. На секунду Рериру кажется, что он видит его — фея, которым Флинс был когда-то. Кожа бледная, как снег, глаза того же завораживающего желтого цвета, а волосы глубокого индиго мягко вьются по щекам. Затем свет гаснет, чешуя возвращается на место вдоль челюсти, длинные ушные плавники заостряются, а жабры трепещут, издавая вздох. — Поначалу его жабры были слишком чувствительны для глубины, — продолжил Флинс, — поэтому он обосновался на рифе, неподалеку от места, где его выбросили. Он решил, что достаточно хорошо познал человеческую жестокость, чтобы не пострадать во второй раз. Проходят минуты тишины. Они длятся так долго, что Рерир почти уверен: это всё. Но в конце концов Флинс решает продолжать. — Однажды на берег прибыл рыцарь и увидел его. Рука ведьмы застряла в горшке, — Флинс сочувственно усмехнулся, — он пытался поймать краба на ужин. Рыцарь освободил его и перевязал окровавленную ладонь. Флинс показывает Рериру руку: в углублении действительно видны следы от щипков разъяренного краба. — Рыцарь был златоволосым, любопытным… добрым. Он ласково говорил с ним. Не дрогнул, увидев его уродство, подарил забавные очки, чтобы защитить чувствительные глаза от света, и приносил подарки: драгоценности, ожерелья, кольца и истории. Хвост Флинса нервно стучит по полу. — И ведьма, глупая тварь, влюбилась. Рука Флинса опускается, когти упираются в изгиб горла Рерира. Морская ведьма вздрагивает. — Он подарил рыцарю знак своей привязанности — чешуйку со своего хвоста, освященную магией. Чтобы рыцарь мог безопасно путешествовать по морю и чтобы они всегда могли найти друг друга. — …Что случилось с рыцарем? — Смертные, — шепчет Флинс, и сквозь зубы прорывается яростное шипение. — Прилив ластился к кораблю рыцаря, точно ручной малёк, а штормы рассеивались ещё до его прибытия, — прерывисто произносит он. — Люди сложили эти подозрения воедино. Они выведывали и молили, пока он не рассказал им о чешуе. — Голос Флинса дрожит, и Рериру приходится напрячься, чтобы расслышать продолжение. — Однажды морская ведьма всплыла на поверхность в отлив, думая, что его позвал любимый. Именно тогда он увидел своего рыцаря с перерезанным горлом — тот висел, словно приманка. Сети смертных взметнулись за спиной морской ведьмы, чтобы запереть её в ловушке. Они намеревались забрать всю чешую — с его разрешения или без. Флинс на мгновение затихает, глядя в темноту воды. — Говорят, морская ведьма убила их всех. Что прилив был красным недели напролёт. А когда всё закончилось, он сбежал за обрыв, куда не проникает свет. Теперь ведьма ждёт тех, кто ищет его, кто просит пролить кровь или дать силу. Но если он и даёт им то, чего они просят, это почти никогда не то, чего они на самом деле хотят. Флинс резко мрачнеет. — Но… зараза уже распространилась. Один окровавленный берег не искоренит беды. — Голос его становится жёстким. Он убирает руку с горла Рерира и отталкивает его — так внезапно, что охотник вздрагивает. Рерир поднимается, пытаясь как-то утешить Флинса, но тот почти грубо отстраняется. — История передавалась из уст в уста, искажаясь в гнилых устах. Именно из-за этой морской ведьмы началась охота. Сначала только на него, но потом возникло убеждение, что чешуя любой русалки обладает силой, к которой так жадно стремятся смертные. Рерир просто смотрит на него. Слова доходят не сразу. Они падают медленно и тяжело, пока не возникает ощущение, будто весь мир перевернулся с ног на голову. — Ты… — голос Рерира дрожит. — Из-за тебя всё это началось? Флинс не отвечает. Он кажется меньше обычного: темный хвост свернут, плечи сгорблены. Его гибкое тело напряжено в ожидании удара. Хоть вопрос и был риторическим, он едва заметно кивнул. Рерир резко сжимает пальцы на его горле. Флинс лишь слабо дергается. — Все эти мертвецы, Толиндис… — её имя вырывается из него, словно заново вскрытая рана. — Ты — причина, по которой на нас охотятся. Причина, по которой они забрали её! Ты — причина, по которой мы… — Я знаю. Эти слова выбивают из него всю ярость. Флинс не двигается, даже не поднимает рук, чтобы защититься. — Я знаю, — повторяет он тише. — Крови на моих руках не счесть. Мне никогда не смыть это пятно. Хватка Рерира ослабевает. Пустота в его груди расширяется, кажется, вода вот-вот хлынет внутрь и заполнит её до краев. Он хочет взбеситься, сжимать горло ведьмы до тех пор, пока пузырьки воздуха не перестанут подниматься. Он хочет выплеснуть тот ужас, что преследует его в снах. Его пальцы даже напрягаются, готовые к расправе… но ведь Флинс уже тысячу раз пострадал за свою глупость, верно? Это читается в сколах чешуи на его хвосте, в шрамах на руках, в самой его тени. Каждая безделушка и кость в этой пещере — красота свыше и смерть из бездны — напоминают ему о цене единственной ошибки. Кусочки пазла складываются: молчаливое потакание ведьмы, отказ сопротивляться, то, как он отшатывается от любой нежности. Искупление. Вина. Всё это время опасная морская ведьма была лишь испуганным, сломленным существом, тонущим в собственном сожалении. Изувеченный, обезумевший русал — такой же, как он сам. — Я хотел, чтобы ты знал, кого защищал, — хрипло прерывает тишину Флинс. — С кем пытался делить постель… и почему тебе не следовало этого делать. Он закрывает глаза. Свет над ними меняется, возвещая о рассвете на поверхности. — Тридцать дней истекли. Ты заплатил сполна. Рерир не отвечает. Он не помнит, как решил двинуться с места. В один миг он смотрит на Флинса, а в следующий — расстояние между ними стремительно растет. Вода густеет в легких, и открытое море принимает его в свои объятия, пытаясь смягчить тяжесть размытых мыслей.

~~~

Часами Рерир бесцельно плавает вдоль коралловых рифов; его хвост движется лишь на мышечной памяти. Море не дает ответов на шум в его голове — лишь течения и редкие, тоскливые песни далеких чудовищ. Когда он наконец достигает окраины родных мест, он колеблется. Этой заминки хватает, чтобы его заметили. Знакомая копна светлых волос, ярко-голубые глаза — Дайнслейф мчится к нему. Судя по напряженной позе, Дайн сначала принял его за чужака, за угрозу, но за двадцать метров на его лице застывают шок и узнавание. Молодой русал даже не пытается замедлить ход: он отбрасывает меч и обрушивается на Рерира с сокрушительными объятиями, от которых их обоих отбрасывает назад. Боль в перевязанных ранах вспыхивает с новой силой, но это ощущается почти правильно. — Ты жив?! Рери, боже мой, что с тобой случилось?! Твои волосы… — он касается седой пряди, а затем его пальцы нащупывают повязку. — Твой глаз… Это то, что забрала морская ведьма? — Нет. Это люди, — глухо отвечает Рерир. — Они украли его. И Толиндис тоже. Она… её больше нет. Он опускает голову. Наконец он решается выпустить на волю вину — ту самую, из-за которой в кошмарах он всегда хватает её за горло. — Это моя вина. Она хотела вернуться раньше, но я настоял, что рыба ушла в верхние воды и нам нужно следовать за ней. Лицо Дайнслейфа искажается жалостью. Он снова притягивает друга к себе, обнимая более спокойно и уверенно. — Это не твоя вина, Рери… — начинает он, но охотник качает головой, не давая себя утешить. — Нет, — голос Рерира хрипит. — Они поднялись так высоко только потому, что люди приманили их. Я хотел лишить их добычи, хотел, чтобы они сдохли от голода, как морили голодом нас. Я был высокомерен. Я велел ей оставаться у отмели, велел доверять мне. — Его жабры трепещут, движения их резкие и неровные. — А потом они поймали её… когда она освобождала меня из сетей. Дайнслейф больше не спорит. Когда тишина становится слишком тяжелой, он отступает ровно настолько, чтобы внимательно рассмотреть друга. Любопытство Дайна неудержимо, учитывая судьбу его собственного брата. — Тогда что взяла ведьма? — тихо спрашивает он. — Ты ведь обратился к нему за помощью в её поисках? За это всегда приходится платить. — Он взял цену… — Рерир бросает взгляд через плечо, туда, откуда пришёл. — Но это было совсем не то, чего я ожидал. Цена не была его глазом, его кровью или какой-либо частью тела. Это было что-то более медленное и тихое — незримая нить, которая с каждым днём, проведённым в компании ведьмы, всё туже обвивала его рёбра. В памяти мелькнула улыбка Флинса — опасная и яркая. То, как он с почти детским восторгом ел добычу Рерира. То, как его руки задерживались на бинтах, с какой терпеливой точностью он заботился о нём. Усталость, затаённая под насмешками; стыд, который он носил в себе и который придавал ему меланхоличный магнетизм. То, как Флинс был рад — несмотря ни на что, — что у него наконец появился кто-то, кто готов его слушать. Как Рерир мог по-настоящему ненавидеть его теперь? Пожалуй, Флинс виновен в смерти Толиндис не больше, чем сам Рерир. Оба они тонут в одном и том же потоке вины, и каждый слишком упрям, чтобы просто открыть жабры и отпустить ситуацию. Разве это не делает их идеальной парой? Рерир не знает, существует ли для них прощение, но он точно знает, где ему нужно быть. Теперь он ненавидит саму свою наглость — то, что вообще осмелился уйти. — Ты возвращаешься… — с ужасом осознаёт Дайнслейф. Рерир даже не заметил, как его снова начало уносить в глубины. Он оглянулся через плечо на Дайнслейфа, видя тяжёлое чувство предательства на лице друга. Чувствовал ли он вину за то, что оставляет общину без двух охотников? Да, безусловно. Но они справлялись без него и Толиндис целый месяц — значит, нашли решение. И если Рерир был честен с собой — или, может, он действительно был тем самым «эгоистичным и бескорыстным» охотником, как его называли, — ему становилось куда больнее при мысли о том, что он оставляет Флинса в его склепе наказания. — Прощай, Дайнслейф. С этими словами он бросился вперёд, в темноту.

~~~

На этот раз арка из черного коралла не стала преградой. Рерир почти ожидал, что течение оттолкнет его, закрутится и живыми вратами запечатает вход, навсегда скрыв Флинса. Но вода была нежна; она увлекала его внутрь, словно ладонь, лежащая на спине. Коралловая стена, прежде закрывавшая внутреннюю камеру, была распахнута. Свет здесь стал тусклее: синие и фиолетовые блики пульсировали, точно в покоях израненного сердца. При виде этого в животе рефлекторно шевельнулась тревога, но Рерир знал — морская ведьма сумеет себя защитить. Раз дверь открыта, значит, это приглашение. И Флинс был там. Он покоился на своем возвышении из камня и коралла, прекрасный, как и прежде. Раньше Рерир считал его устрашающим, но теперь видел лишь усталого русала под маской чудовища. Флинс не вздрогнул — он наверняка почувствовал изменение течения в тот миг, когда гость переступил порог. И всё же взгляд, которым он одарил охотника, был настороженным и полным сомнения. — Ты вернулся, — тихо произносит Флинс. — У нас больше нет контракта, маленький охотник. — Знаю, — отвечает Рерир, приближаясь. Его движения медленны, размеренны. Он не торопится. Если он всё сделает правильно, эта охота станет самой важной в его жизни. — Именно поэтому я здесь. Хвост Флинса сжимается всё туже, края плавников едва заметно потрескивают от электричества. Это предупреждение, но в ход идут лишь плавники, а не клыки. — Не стоит. Уходи сейчас же. — Тогда заставь меня, — говорит Рерир. Это не вызов — по крайней мере, не совсем. Просто правда. В глубине души он чувствует: Флинс хочет, чтобы он остался. Рерир слеп на один глаз, но не на оба. Но он также понимает, что Флинс не сдастся без боя. Морская ведьма годами впитывала вкус одиночества и теперь из принципа отказывается от любого другого. Поняв, что Рерир разгадал его уловку, Флинс раздувает жабры и резко отталкивается от скалы, увеличивая расстояние между ними. — Почему? Рерир неторопливо преследует его. Если Флинс ускользает, не подпуская близко, значит, он догадывается о планах охотника. Важнейшая часть ухаживания — доказать, что ты сильный добытчик. И пусть традиции могут различаться, для стаи Рерира финал всегда один: погоня за избранником по волнам, пока ты либо не упадешь без сил, либо не поймаешь его. Рерир готов. Он собирается поймать этого строптивого русала и сделать своим. Флинс уже доказал, что достоин любви, вопреки всем обстоятельствам. Пришло время Рериру напомнить ему о его собственной ценности. — Потому что я хочу новый контракт, — произносит он. А зная, как Флинс ценит прямоту, Рерир добавляет три слова, не оставляющих места сомнениям: — Мне нужен ты. Наступает короткая, тяжелая пауза. Рерир видит, как Флинс борется с собой, как в нем мешаются боль и разочарование, но в конечном счете побеждает желание. Внезапно Флинс резко взмывает вверх, подхваченный бодростью ледяной воды. Кораллы вспыхивают тьмой, комната погружается в непроглядный мрак. Со всех сторон, отражаясь от стен, доносится его голос: «Цена будет гораздо выше, чем в прошлый раз.» Рерир наклоняет голову; его единственный глаз ловит отблеск индиговых волос и мерцание чешуи — ведьма совершает ошибку, проносясь сквозь облако биолюминесцентного планктона. — Тогда я заплачу! — кричит Рерир, мощным рывком бросаясь вперед. В отличие от Флинса, ему приходится быть осторожным: он вытягивает руку, чтобы не врезаться в свод, и прикладывает все силы, чтобы не потерять след. Флинс ускользает, точно жидкий индиго. Он знает эту тьму и холод как никто другой; его магия, неразрывно связанная с этими водами, дает ему сотни преимуществ. Но Рерира никогда не пугали плохие шансы. Самая опасная охота всегда сулит самую желанную добычу. Он прислушивается к едва уловимому шуму вытесненной воды, к шепоту хвоста, к тому, как мерно сокращаются мышцы противника. Каждый звук для него — карта. Он крадется во мраке, и на губах сама собой расплывается предвкушающая ухмылка: он слышит, как взмахи плавников Флинса становятся всё более отчаянными и резкими. Хищник настигает жертву. — Ты с ума сошёл! — шипит Флинс. Его голос звучит совсем близко, и в этом предупреждении впервые слышны нотки паники. — Ты понятия не имеешь, что творишь! Флинс совершил фатальную ошибку, заговорив. Теперь Рерир точно знает, где он. Рерир улучил момент и бросился в атаку. Несмотря на темноту, его когти нашли цель: он перехватил ведьму за плечи и с силой вжал в дно, подняв густое облако ила и песка. Флинс зашипел; его мышцы напряглись, хвост инстинктивно хлестнул по воде, отчаянно пытаясь сбросить захват. Но Флинс был слишком хрупок — изможденный годами одиночества и скудной добычи. Если бы он действительно хотел убить Рерира, ему пришлось бы выпустить весь свой заряд, и, надо отдать ему должное, он несколько раз ударил охотника током. Жаль только, что болевой порог Рерира был слишком высок, чтобы такая мелочь его остановила. Если бы только Флинс действительно желал ему смерти… Каждый разряд лишь подстегивал Рерира; на каждое сопротивление он отвечал всё более властным давлением. Вода вокруг них бурлила, искры от плавников Флинса вспыхивали во мраке, точно крошечные молнии. Каждое мимолётное движение было проверкой мастерства. Флинс попытался ударить его рукой, но Рерир поймал запястье на слух, прижав его к изголовью. Еще один выпад справа — и охотник коротким, резким захватом перехватил и эту руку. Он прижал хвост Флинса своим телом, заставляя ведьму замереть в неудобной, беспомощной позе. Наступила тишина. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Флинс мечется, ругается и даже пытается ударить Рерира головой, но всё тщетно. После очередного отчаянного рывка он наконец затихает, издавая долгое, прерывистое шипение. В этот миг кораллы вспыхивают: фиолетовые и синие тени разливаются по пещере, возвращая Рериру зрение. Капитуляция в цветах глицинии. Рерир опускает голову, пока их лбы не соприкасаются. Он наблюдает, как пузырьки, выталкиваемые жабрами, смешиваются в узком пространстве между ними. Голос охотника звучит тихо, хрипло от напряжения, и в нем сквозит что-то опасно близкое к нежности: — Я хочу сердце русала по имени Флинс. Он украл моё. Глаза Флинса распахиваются — две прекрасные осенние луны смотрят прямо на него. Рерир улыбается. — Что мне нужно отдать тебе, чтобы это случилось? — У него нет сердца, которое ты бы уже не присвоил, маленький охотник, — бормочет Флинс, пытаясь нахмуриться. Но его лицо то и дело «ломается», искажается, превращаясь в нечто, похожее на вымученную улыбку раздражения. — Не будь жадным. Я это ненавижу. Улыбка Рерира едва заметна, почти нежна, но в ней читается вся глубина его жажды. — Тогда тебе придётся меня ненавидеть, — шепчет он. — Потому что, когда я смотрю на тебя, я не чувствую ничего, кроме жадности. Губы Флинса приоткрываются; на языке дрожит какое-то острое, колючее слово, но так и не срывается. Вместо него трепещут жабры — хрупкие лепестки, выдающие неровный, загнанный ритм его сердца. — Отпусти меня, — выдыхает Флинс. И хотя слова звучат как приказ, голос его — тихий и прерывистый — больше похож на мольбу. Рерир подается вперед, замирая в опасной близости от его губ, чтобы его намерение было недвусмысленным. — Скажи мне, что ты этого не хочешь, — шепчет он в самые губы. — Скажи искренне, что я тебе не нужен, и я отпущу. Взгляд Флинса лихорадочно скользит по его лицу. Наконец он произносит, и голос его заметно дрожит: — Я мог бы солгать… Охотник победно скалится. Блеск его клыков в полумраке становится последним подтверждением триумфа. — Но ты не лжёшь. На долгий, невыносимо напряжённый миг морская ведьма замирает. Пульс бешено колотится под ладонями Рерира. А затем Флинс резко подаётся навстречу, сокращая последнее расстояние между ними. Их губы сталкиваются; Рерир издаёт глухой стон, но отвечает так же голодно и с такой силой, что голова Флинса запрокидывается на песок. Флинс извивается под ним, пытаясь прижаться ближе, несмотря на сжатые запястья. Рерир тут же разжимает хватку, отпуская его руки. Вместо этого он собственнически подхватывает ведьму под спину, заставляя его тело выгнуться навстречу. Секунду спустя когти Флинса впиваются в волосы охотника, резко дёргая их на себя; из горла ведьмы вырывается нечто среднее между рычанием и стоном. Рерир очень быстро усваивает несколько вещей. Во-первых, Флинс обожает кусаться. Он щиплет и тянет губы Рерира каждый раз, когда тот осмеливается отстраниться — даже если это лишь короткий вдох перед следующим поцелуем. Во-вторых, в отчаянии Флинсу плевать, насколько остры его когти. Это ощутимо, когда он тянет Рерира за волосы, но ещё явственнее — когда он полосует ими спину охотника в попытке притянуть его ещё ближе, пуская в воду тонкие струи багровой крови. И наконец, третий, пожалуй, самый тревожный пункт: Рериру чертовски нравится, когда его берут в оборот, и никогда в жизни он не испытывал такого бешеного возбуждения. Охотник чувствует себя почти опьянённым от уколов боли, привкуса соли и молний на языке — самого вкуса Флинса. Он не может понять: это естественная дрожь или мелкие разряды электричества, которые испускает тело ведьмы, вызывают спазмы в его мышцах. Он чувствует лишь, как плоть упирается в чешуйчатую преграду, и отчаянно хочет оказаться внутри русала. «Очень красноречиво и выдержанно с моей стороны», — иронично проносится в голове. Впрочем, всё в порядке. Будь у Рерира хоть капля стыда, он списал бы всё на адреналин после охоты, как делают другие, но единственный, перед кем ему теперь стоит отчитываться, нетерпеливо прижимается к нему. А значит, его медлительность сейчас — преступление. Не теряя времени, он просовывает свободную руку между ними, осторожно минуя когти, и начинает ласкать бедра Флинса, пока не находит скопление чешуи, скрывающее вход. Рерир не уверен, что именно там обнаружит, учитывая, что Флинс — перерожденный, но, как говаривал Сурталоги: «Не оставляй ни одного уголка океана неисследованным». Хорошая новость заключалась в том, что территория была знакомой — по крайней мере, поначалу. Вход в канал устроен так же, как и у любого русала, поэтому Флинса было легко растянуть. Рерир действовал агрессивно, дразнящими круговыми движениями потирая головку, которая рвалась навстречу, словно желая посильнее разозлить свою ведьму. Внутри канал оказался необычайно узким; стенки жадно сжали пальцы охотника, и у него пошла кругом голова от мысли о том, как крепко его самого сейчас могут стиснуть. На этом «нормальность», пожалуй, заканчивалась. Стенки пульсировали, словно пытаясь затянуть его глубже, а кончики пальцев при каждом касании прошивало электрическим током. Стоило Рериру задеть нужную точку, как Флинс запрокинул голову и издал тихий, очаровательный стон, отчаянно требуя повторения. — Можно? — невольно поддразнил Рерир, выполняя невысказанную просьбу. Он нажимал пальцами снова и снова, ловя эти разряды, пока фаланги не начали неметь. По-хорошему, ему стоило бы побеспокоиться о том, что такой ток сделает с его членом, но инстинкт самосохранения в мозгу окончательно отключился. Единственные сигналы, которые посылали нейроны, сводились к двум мыслям: «когда-нибудь нас что-нибудь убьёт» и «есть способы умереть похуже, чем во время секса». — Хватит! Прекрати дразнить! — Флинс отчаянно мотал головой, взбалтывая хвостом песок и ил. — Маленький охотник... — Рери, — рыкнул тот, поправляя его прямо в чувствительный ушной плавник. — Рери… — всхлипнул Флинс, и это имя прозвучало как окончательное соглашение, как самый важный пункт их интимной сделки. Для Рерира это стало единственной нужной мотивацией. Не теряя ни секунды, он выдернул пальцы и направил налитую плоть к раскрытому входу. Пара дразнящих движений по влажной чешуе — и одним плавным, мощным толчком он вошёл внутрь. Ох. Ебать. Инстинктивно Рерир впился клыками в плечо Флинса, издавая хриплый стон: хватка внутри была настолько сильной, что едва не довела его до финала мгновенно. Стенки пульсировали вокруг него, волнообразно изгибаясь и втягивая всё глубже. Он был достаточно крупным, чтобы раз за разом ласкать те самые жгучие нервные узлы. Если до этого момента он ещё сохранял остатки рассудка, то теперь они сгорели дотла. Этот электрический сгусток — что бы это ни было — дарил стимуляцию, которой он не знал прежде. Руки Флинса мертвой хваткой обвили его шею; он тяжело дышал, бормоча что-то на языке, которого Рерир никогда не слышал. Возможно, слов он не понимал, но этот высокий, сдавленный голос звучал как мольба. И если Флинс всё ещё был способен на рациональную речь, Рерир решил, что обязан это исправить. Он начал входить в него — быстро, наотмашь, наслаждаясь каждым рыданием и вскриком, которые вызывал. По тому, как широко распахнулись глаза Флинса и как сорвался его голос, Рерир понял: первый оргазм накрыл его любовника почти сразу. Но он не позволил этому остановить себя. Очередной электрический разряд прошил его тело, оставляя на спине следы от запредельной стимуляции. Рерир почти надеялся, что они станут шрамами. Он хотел носить отметины своего маленького любовника как боевые трофеи, как вечное доказательство того, что этот русал принадлежит ему. Скулёж Флинса становился всё громче; он был явно разбит этой силой, но всё ещё отчаянно пытался отвечать на каждый толчок. Рерир разжал челюсти, выпуская плечо любовника, чтобы взглянуть на него. Флинс был прекрасен: волосы растрёпаны и усыпаны сверкающим песком, жабры раздуваются в жадных попытках втянуть воду, а рот приоткрыт, словно умоляя попробовать его на вкус. Рерир обязательно это сделает, но позже — сейчас ему до дрожи хотелось увидеть, как Флинс окончательно развалится на части. Похоже, это чувство было взаимным. Глаза Флинса, испещрённые светом, были готовы закатиться каждый раз, когда Рерир достигал дна, но он изо всех сил старался следовать за движениями охотника, отражая ту же неистовую жажду. Когда стенки внутри начали настойчиво и ритмично сжиматься, Рерир понял: второй оргазм Флинса уже близко. Он не был уверен, что сможет продержаться под этим божественным напором достаточно долго, чтобы довести их обоих до финала одновременно, но будь он проклят, если не попытается. Пересилив собственное желание, Рерир замедлил темп. Теперь он двигался медленно и тяжело, сминая этот жгучий комок мышц. Это напоминало ему встречу с анемоной: то, как крошечные стрекательные клетки — нематоцисты — покусывают кожу. Раньше эти укусы его не беспокоили, но этот «яд», что бы ни текло в жилах ведьмы, заставлял его плоть каменеть до боли. Рерир был настолько полон решимости довести Флинса до конца, что лишь вздрогнул, когда клыки ведьмы впились в его ушной плавник. — Дай мне мою плату, Рери… — умоляла эта порочная морская ведьма. Непристойный приказ эхом отозвался в самом черепе охотника. Это стало последней каплей. Ощущение того, как Флинс буквально высасывает из него саму жизнь, положило конец его выдержке. Бёдра Рерира дёрнулись в мощном оргазме — пожалуй, самом долгом в его жизни. Флинс под ним красиво выгнулся, принимая всё, что охотник изливал в него. Им обоим потребовалось время, чтобы прийти в себя и собрать осколки мыслей. Рерир, пользуясь своим весом и силой, продолжал прижимать хрупкое тело Флинса к песку. Тот и не думал сопротивляться: он лишь лениво расчёсывал когтями белоснежные волосы охотника и оставлял невесомые поцелуи на его челюсти. Внутри Флинса всё ещё теплилась ленивая пульсация, удерживая Рерира глубоко и тепло, от чего голова шла кругом. Охотник замер где-то на грани между блаженным изнеможением и жаждой повторения. Он медленно повернул голову, чтобы поймать губы Флинса, впитывая сладость его прерывистых вздохов, пока это жгучее чувство не позволило ему предложить своей ведьме ещё одну, пусть и неверную, заикающуюся плату.

~~~

Их жизни почти не изменились — они просто органично вросли друг в друга. Рерир охотится за двоих. Флинс пару раз честно пытался помочь, но тепло мелководья делало его вялым; он куда лучше справлялся с отпугиванием добычи, чем с её поимкой. В итоге он нашёл свой способ: теперь он просто наблюдает за работой Рерира с безопасного расстояния. Это дарит им обоим покой — возможность видеть друг друга, а не просто скрещивать пальцы в надежде на встречу. Флинс по-прежнему принимает заказы. Но теперь, когда отчаявшиеся ползут во мрак, моля о его магии, Рерир всегда ждёт неподалёку. Его присутствие — предупреждение. И хотя находятся глупцы, готовые напасть на ведьму, они быстро понимают: это не пустая угроза, а смертельное обещание. Второго шанса им не дают. Это нельзя назвать беззаботной жизнью, но для существ их рода это предел возможного. Когда приходят кошмары, они тянутся друг к другу. Флинс кладёт голову Рерира себе на колени и шепчет истории — иногда те, что уже звучали, а иногда новые, из времён «до морской ведьмы». В свою очередь, Рериру доверяют боль Флинса. Он прижимает ведьму к себе в те редкие ночи, когда приступы вины нарушают его сон. Рерир позволяет ему дрожать и бормотать на непонятном языке до тех пор, пока Флинс не выбьется из сил или они оба не провалятся в забытье. Иногда они просто лежат без сна и разговаривают. — Расскажешь мне о ней? — спрашивает Флинс однажды вечером. Это деликатный вопрос. Ни один из них не стремится заменить тех, кого потерял, и не хочет стирать следы, оставленные прошлым. Они достаточно мудры, чтобы понимать: их нынешняя близость не обесценивает старую привязанность. Им просто нужно разделить эту боль с тем, кого они любят сейчас. — Конечно, — отвечает Рерир хриплым голосом. Ему требуется мгновение, чтобы выудить из глубин памяти что-то по-настоящему светлое. Когда он находит это, на лице появляется улыбка. — Она ненавидела крабов. Говорила, что у них странный, слишком резкий вкус. Однажды летом люди распугали все косяки, и нам пришлось бы выживать на одних крабах. Так Толиндис каждый день проплывала по двадцать миль в поисках рыбы, чтобы нам не пришлось их есть. И угадай, какой придурок должен был сопровождать её в этих заплывах? Он находит в темноте руку Флинса и крепко сжимает её, слушая тихий смех морской ведьмы. — А ты? Поделишься чем-нибудь? Флинс отвечает не сразу. Рерир видит, как медленно и неровно трепещут его жабры. — Он был неуклюжим пьяницей, — наконец произносит он. — Однажды ночью он вышел на берег, едва соображая, где небо, а где земля, и свалился в воду прямо ко мне. Я так боялся, что он утонет, — он был таким тяжелым... Губы Флинса вздрагивают в улыбке. — Не прошло и пяти минут, как он спросил, свободен ли я. Он встречается взглядом с Рериром, отвечая на немой вопрос в его глазах: — К тому моменту я уже успел несколько раз его поцеловать. В его взгляде мелькает задумчивость. — Вы бы возненавидели друг друга. В хорошем смысле, я думаю. Он был невероятно азартным, когда ловил кураж. Чего бы я только не отдал, чтобы запереть вас обоих в маленькую банку и послушать, как вы там гремите... Рерир фыркает от смеха, поднося их сцепленные руки к своим губам. — Толиндис бы тебя полюбила, — настаивает он, прищурившись от веселья. — Ей нравились странные вещи. У неё был пытливый ум, когда дело касалось чего-то... неестественного и дикого. Флинс приподнял бровь, высвободил руку и перекатился Рериру на грудь. Он игриво пропустил слабый электрический разряд прямо над сердцем охотника, рисуя когтем круг, который Рериру, пожалуй, следовало бы счесть скорее угрожающим, чем нежным. — Приму это как комплимент, учитывая безупречный вкус этой русалки, — пробормотал Флинс. — А чем ещё это может быть, — отозвался Рерир, — когда речь идёт о тебе? На этом разговор затих. Флинс в конце концов уснул, прижавшись щекой к ключице Рерира. А сам охотник в миллионный раз принялся изучать взглядом своды пещеры, лениво очерчивая круги на спине своего возлюбленного и пересчитывая его шрамы на ощупь. О некоторых он знал всё, о других, возможно, не услышит никогда. Пусть им двоим редко снились по-настоящему добрые сны, их совместная жизнь была полна тех горько-сладких мгновений, что помогают унять старую боль, не давая ранам открыться вновь.