Ветром, снегом, зноем

Если завтра меня не станет, я прошу, не жалей о том –

Я вернусь ветром, я вернусь снегом, я вернусь зноем…

Х.

      — Сегодня тоже сидишь допоздна? Не надейся, завтра столько же работы. Иди домой.       Шикамару треплет его по макушке, как какого-то ребенка, и сжимает папку под мышкой. Наруто с улыбкой вздыхает.              — Тебя-то уж дома точно ждут. Как Темари?              — Порядок. Ускакала куда-то с утра пораньше, вернется — буду ей мозги компостировать.              — И за меня тоже покомпостируй. Рожать уже вот-вот, а она все по делам бегает.              — Да-да…              Шикамару привычно ему кивает и скрывается за дверью, натягивая куртку на одно плечо. С его уходом в кабинете словно темнеет еще пуще, хотя уже давно перевалило за полночь. Действительно, стоило бы закругляться…       Но домой не хотелось.              Во-первых, его там уже который месяц встречает унылая Хината. Политический брак не задался — она никак не могла забеременеть. У него были предположения, что все из-за специальных трав, которые та втихую пьет, думая, что Наруто не в курсе, — но он в курсе. Так же как и знает, что ей тоже этот союз не уперся. Все эти происки больных стариков из Совета нынче уж не работают. Закреплять высокопоставленные чины лишь за людьми семейными и с внушительным послужным списком — дурь собачья. Сегодня-завтра придет какой-нибудь новый пробирочный потомок Орочимару, снесет ему башку и займет пост Хокаге — что ему сможет противопоставить женатый Наруто с послевоенным бзиком? Ничего.              А во-вторых, он не мог уйти, потому что ждал. Уже вторую неделю обещали заморозки, а оттого и снег; но ни того, ни другого упрямо не случалось. То ли северные ветра не справлялись с преградой горного хребта, то ли время застыло исключительно из вредности, настроившись против Седьмого. Птички упорно не летели куда-нибудь в сторону южных островов, деревья пусть потихоньку меняли листву, но никак не хотели полностью оголять ветви в ожидании снегопада. А снег был нужен. И холода хотелось. Потому что одна чудная техника, на тренировки которой он выделял больше времени, чем на семью или проклятую работу, идеально бы сработала в морозный вечерок. И в свете луны снежинки бы мерцали симпатичнее.       Наруто проходит к вешалке, цепляет плащ и закрывает за собой дубовую дверь. Пару минут стоит в коридоре, раздумывает.       Сегодня?..       Да, все же, наверное, пора. Даже если ничего не выйдет и в этот раз, тянуть резину все равно невозможно и…       — Я же велел тебе шуровать домой, — лениво полувозмущается Шика, когда в кладовой возникает Хокаге.       — О…              Наруто думал, тот уже давно сбежал. Хотелось бы провернуть желаемое в одиночестве. Ладно, пусть так, вздыхает он про себя.       — Мне чернила нужны.       Шикамару протягивает ему колбочку с чернилами и скользит ножками стула по паркету к другому краю столика, освобождая место. Наруто плюхается рядом и разворачивает свиток.       — Предсмертная записка? — глухо усмехается Шикамару.       — Ага, — радостно объявляет Наруто.       — Не забудь вписать меня в завещание, — мгновенно заявляет Шикамару, словно только и ждал. И так же быстро добавляет: — Но не смей выдвигать мою кандидатуру на свой пост, или я прямо сейчас начну планировать собственное.       Наруто соглашается и задумчиво водит кончиком пера по бумаге.       Что ему, собственно, сказать?       Конечно, во-первых, нужно поблагодарить. За заботу о себе, за терпение, за безграничную доброту и верность, — о которых он не просил, но разве его самого хоть раз просили о том же? Он-то знает, как непросто оставаться благодушным наперекор судьбе.              И он выводит:              «Привет!»              — «Привет»?.. — кривится Шикамару. — Ты б еще смайлик пририсовал, балда.              Наруто чешет подбородок. И чертит улыбку с двумя глазками-палочками. Шикамару вздыхает, но продолжает наблюдать.       «Привет! =)       Много же проблем я приношу, не так ли? Хе-хе… Непросто тебе приходилось все это время. Если скажу, что мне стыдно, — совру, вероятно. Я сам еще до конца не могу осознать всю ту кучу бед, которую причинил тебе по глупости. Но признаю, что, если бы не я, твоя жизнь была бы куда безоблачнее.       Мы еще так молоды! Еще ведь можно совершать ошибки! Ну, такие, которые делают тебя счастливыми. Знаешь, когда совершаешь такие ошибки, начинает казаться, что на самом деле ошибкой было бы продолжать жить как раньше и не идти на поводу у своего сердца… или вроде того… Извини за сумбурность, ха-ха!»       — Нет, с другой стороны, я сам виноват, что остался… — не выдерживает все-таки Шика.       — Ну… Я понятно говорю? Давай я допишу, а ты поправишь, если что не так.       Шикамару смотрит на него долго и как на идиота. Пусть он на всех всегда так смотрит. Потом очень медленно приподнимает руку и щелкает щелбаном ему по уху. Наруто съеживает рожицу.       — Пиши сам. Я и пальцем к этой бумажке не притронусь. Я помощник Хокаге, а это твоя обязанность как честного человека.       Или последняя попытка им быть, думает Наруто и продолжает:       «Если не пытаться писать по-умному, как я совсем не умею, то я бы выразился просто. Я очень хочу, чтобы твои дни были счастливыми. Вообще все. Не только какие-то отдельные моменты, вроде праздников или долгожданных встреч, а каждый новый день. Чтобы по пробуждении первой мыслью было «Как же ярко светит солнце!», а не ворох тревог и переживаний. Я уверен, что ты знаешь, что надо делать. И я точно знаю, что рядом со мной у тебя так не получится. Да и ты об этом подозреваешь. Правда-правда, не пытайся переубедить себя. Все, что ты чувствуешь, — это истина. Не стоит утешаться ожиданиями. Нельзя заставить кого-то быть рядом… Уж мне ли не знать. =)       Знаешь, было очень много хороших моментов за все это время! Пожалуйста, вспоминай их иногда. Например, помнишь, мы сидели на кухне. Готовили набэ, кажется. Все казалось таким уютным, таким светлым, а на улице шел дождь. Я так хотел тогда сказать тебе спасибо — а не сказал. И сейчас я так сильно жалею о том, что не сказал. Я боялся нарушить приятную атмосферу, и всякие такие глупости. Это уж я сейчас понимаю, что и без того все нарушил.       Вообще, я бы мог и не писать этого письма, но решился как раз из-за того, что очень хочу все-таки сказать то самое спасибо. Спасибо тебе за твою теплоту и честность, за поддержку, за искренние переживания за меня. Знаешь, я обязательно буду в порядке. Если бы тебя не было рядом со мной все эти годы, я бы совершенно точно расклеился уже давно. Ни в коем случае не вини себя, потому что тебя можно только благодарить, ведь твоя помощь просто бесценна…»       — Нужно как-то закончить, — говорит Наруто, задумчиво глядя на свиток.       — Мне кажется, и так нормально.       — Нет, думаю, я знаю, что стоит добавить.       Наруто шуршит в складках плаща и достает потрепанный лист, который переминал в руках много-много раз. Разворачивает и стремится взглядом к последним словам.       Шикамару выгибает бровь.       — Думаешь, нормально писать другому человеку то, что писали тебе?       — Я правда хочу сказать это. Здесь просто красиво написано. Я поменяю слегка.       Он откашливается, как будто собирается произносить все вслух, и макает чернила.       «Я ведь не о грустном хотел. Я о хорошем. О том, что такие моменты были и их не отнять. И я верю, что у тебя будет еще куча таких вечеров. Без дождя за окном, если ты его не любишь. С солнцем или со снегом. Даже если вообще без всего — но они будут твоими, и в них не будет этой тяжести, которую я нес с собой.       Это, наверное, самый глупый мой поступок за последнее время. Но я ведь хочу совершить эту ошибку, да? Хе-хе, как-то так. Уже много лет ты мой ближайший друг и моя величайшая опора. И, хочешь ты того или нет, я не перестану так считать.       И я обещаю, что вернусь! Чуть в другом виде, правда. Просто буду частью этого мира, который ты сможешь наконец полюбить без оглядки. Ветерком в твоих волосах, когда ты будешь идти по новой дороге. Первым снегом, что выпадет на твою раскрытую ладонь. Летним зноем, который во мне почему-то пробуждает жажду жизни…       Спасибо тебе за все, мы обязательно увидимся снова!       Спасибо, Хината».       Наруто сворачивает свиток и перетягивает его желтым шнурком посерединке. Сверху прикладывает конверт с квитком на несколько миллионов рё — остальное будет приносить голубка время от времени. Конверт тоже подтягивает шнурком.       — Закончил? — спрашивает Шика.       Наруто легко выдыхает и вытягивает руку со свитком к потолку. Рассматривает некоторое время. Действительно, так легко…       — Да!       Снег выпал на четвертый день после того, как Наруто принял волевое решение ночевать на скрипучем кресле в своем кабинете. Он проснулся, покряхтел, хая больную спину, и побрел к окну. Белесое марево захлестнуло Коноху, и это было самым чудным волшебством в мире. Всего за каких-то несколько часов словно лавина пролетела над страной Огня, освещая всякий холм и равнину, чтобы каждый житель понял: зима пришла.       Все трое суток дубовая дверь кабинета Хокаге со свистом распахивалась и с угрожающим хлопком закрывалась. Сновали люди: Анбу, чунины, какие-то послы и совершенно уставшие местные зодчие, которых волновал вопрос надвигающихся холодов и вынужденного приостановления строительства всяко-разных объектов.       Всем было от Наруто что-то нужно, а вот Наруто ни от кого ничего не требовал. За исключением некого господина в черной маске и такой же мантии, который вырос на его пороге этим утром. И Наруто сразу понял, для чего тот пожаловал.       — Нашли? — вспархивая с места несмотря на больную спину, воскликнул он.       — Так точно, Хокаге-сама. Близ Таки, недалеко от Долины Завершения. Недолго искали, но задержались — как вы и велели, перепроверили периметр, как только почуяли снегопад.       — Замечательно!       Он уже бросился было за плащом, но притормозил и вернулся к столу. Открыл ящик, окинул взглядом аккуратно свернутую белую мантию с красной росписью; рядом лежало потрепанное письмо. Стоит ли подклеить, засомневался Наруто, но времени терять было никак нельзя. Он сунул письмо в карман, перепроверил, на месте ли свиток — был уговор, что Шика сам передаст его Хинате, — и, захватив еще и хрустальный шар на всякий случай, поскакал к вешалке.       С новой техникой призыва было нелегко, она в корне отличалась от многих подобных и была ближе к воскрешению. И как бы Наруто ни ненавидел факт существования техники воскрешения, и как бы ни пытался, уничтожив все остатки ее формулы, не думать об этом, сходство игнорировать было невозможно.       — И… как долго может существовать…       Призрак? Фантазия? Он понятия не имеет, как это охарактеризовать.       — Что-то вроде тульпы, я полагаю, — деловито подсказывает Орочимару, слизывая капельки сакэ с подбородка. — Только ты не можешь ей управлять: какое сознание вложено носителем, такое она и имеет.       «Носитель» и «управлять» совсем не сочетаются с теплыми душевными чувствами Наруто, и он куксит лицо, потому что, на самом деле, совсем не хочет знать тонкостей «механизма» — главное, чтобы призыв сработал.       — А насчет времени действия… Думаю, суть такая же — насколько силен исполнитель, настолько качественна техника.       — «Думаю»? — дивится Наруто. — Я предполагал, что ты же ее и создал.       Орочимару смеется и допивает, наконец, сакэ.       — Ну что вы, достопочтенный! Мне сейчас собственный зад дороже. Знали бы вы, сколь несоблазнительны государственные казематы.       — Неужто такая темная техника?       Орочимару лишь пожимает плечами и не стремится продолжать эту тему.       — Знаете, Наруто-сама, — задумчиво тянет змей, когда возвращается от шкафа с новым кувшинчиком, — я не сомневаюсь, какого типа чакру носит послание, но не гарантирую, что техника активируется именно зимой.       Наруто раздраженно дергает щекой.       — А какие тогда варианты? Ветер, зной, снег. Весной я тоже пробовал, но ничего не вышло. Это последний шанс. К тому же мы наконец нашли… — Он спохватывается и замолкает. Ни к чему змеюке знать подробности. — А знаешь, забудь. Ты подготовил смесь? Давай сюда.       Он практически выдирает из рук Орочимару сомнительную пробирку и прячет в подсумок. Тот еще пытается напомнить порядок действий и заигрывающе предлагает после выполнения техники заглянуть к нему в пещеру. Наруто не сомневается, что старый хрыч просто мечтает провести опыты над его затуманенным от смеси сознанием.       Когда он покидает слякотное убежище, торопливо применяет хэнгё и спешит как можно быстрее скрыться с зоны влияния Орочимару.       Долина Завершения, как забавно. Пусть не прямо там, но Таки находится совсем рядом. Можно ли подумать, что он все-таки искал помощь, старался добраться к населенному пункту в поисках врача или?.. Наруто отмахивается от размышлений, потому что это лишнее. Столько времени прошло — не все ли равно? Тем более правды никто не знает и не узнает уже никогда.       Холодный каменный надгробник растет слишком негармонично посреди белоснежной поляны, усыпанной сухими ветками и прикрытой хвойными лапами. Ему удалось добраться лишь к вечеру — но он так и хотел. Чтобы свет луны заставлял снежинки симпатично блистать, да?       Все, что Наруто известно о случившемся тогда, это то, что разведка пошла не по плану. Удивительно, как все совпало: свадебная церемония будущего Хокаге, опасное задание для бывшего нукенина, которого не жалко. Старики решили отправить его одного прямиком из заключения. Была бы возможность — сослали бы на каторгу и не почесались. С первого дня в новом статусе Наруто изо всех сил противостоял Совету. Он написал длиннющее заявление об амнистии, и Шикамару его с уверенностью подкрепил несколькими из пальца высосанными, но все же действующими статьями закона. Были пересуды, массовые возмущения. Не сработали даже его угрозы об отставке — да кому не плевать? Уйдет он — объявят Хокаге какого-нибудь близкого даймё пердуна, и ладно. Герой войны, конечно, герой, но вот политика не совсем для героев, как оказалось. И все мечтания Наруто о благочестивом звании Хокаге, о становлении великим защитником деревни, сильнейшим шиноби не только в стране Огня, но и на всей белой земле, — все это было просто-напросто растоптано, да и не в первый раз.       Конечно, помогли связи. Дружба с Гаарой и неплохие отношения с Даруи, сложившиеся еще на фронте, сыграли на руку. Союзники-каге великодушно пообещали вычеркнуть последнего Учиху из перечня врагов народа и принимать его в статусе члена резерва Анбу. Со стариками из Совета было сложнее, но последнее слово в решении об амнистии все равно за главой деревни, тем более Шикамару показал себя блестящим крючкотвором, и в их ситуации это звание было почетным.       И все бы было хорошо, если бы сам господин Последний-Учиха не ерепенился и вернулся в Коноху на посвящение в разведотряд. Но он, конечно же, ерепенился. А теперь Наруто стоит напротив заледенелого камня и ловит снежинки языком.       «Ну и что мне тебе сказать?..» — шепчет он в темноту, словно камень ответит.       Камень, может, и не ответит, зато у Наруто есть кое-что, что поможет в таком неудобном положении. Он стискивает кулак в кармане брюк и сминает уже вусмерть перемятое письмо и колбочку с чудодейственной отравой.       Правила нехитрые, если верить злодейской змеюке: технику можно держать столько, сколько чакры хватит, а прекратить действие очень просто — объявить о своем желании призванному. Отличие от многих техник призыва — а главное, от гендзюцу — заключается в том, что техника направлена на самого исполнителя. И не как с хэнгё — безобидной сменой вида. Для активации нужно погрузить в иллюзию самого себя. Чудненько, конечно, но не так легко для шиноби, который годами вытачивал устойчивость к любого уровня гендзюцу. А потому Орочимару вывел ему какую-то формулу жидкой гадости, которую предстояло выпить и расслабить сознание до уровня соленого огурца.       Наруто откупоривает пробирку, зажимает нос пальцами и одним глотком выпивает дрянь.       На вкус как сакэ.       Ничего не происходит поначалу. С ветвей все так же сыплется снег, а напротив все так же виднеются возвышающиеся фигуры выточенных гениев. Мадара с Хаширамой будто отвернулись, не желая наблюдать за его позорным унижением. Бросить Коноху во имя… чего бы то ни было — как можно?! Но Наруто настойчиво шуршит рукой по животу, как будто от этого яд быстрее усвоится.       Сегодня — последний шанс. Безусловно, не последняя попытка, но если не сработает, то уверенности в нем поубавится до критической отметки. «Ветер, снег, зной». Это была подсказка? Если да, то на кой черт так запутанно?       Ветер — допустим, осень. Он с первого дня сентября до начала ноября упрямо глотал гадости и валялся без сознания в самых странных местах и самых смешных позах. Ничего не происходило. То же он проделывал и все знойное лето, до того. Его однажды нашел Ирука на месте, где когда-то висели те самые «качели неудачника», за Академией. Наруто забавно пускал слюни и грыз во сне край плаща Хокаге, а на его спине сиял символ Конохи и рассказывал каждому мимокрокодилу, как замечательно в стране Огня трудится главный представитель шиноби. Он думал, что если и пытаться активировать технику, то в каком-нибудь памятном месте. Ирука тогда затащил его к себе, отмыл от грязи и присохших к лицу листьев и напоил чаем.       Ируке Наруто, конечно же, тоже оставил послание в свитке.       И вот спустя месяц с последней попытки, лишь выпал снег, он снова наклюкался и полулежит рядом с могилой. Вот тебе и памятное место.       Он отворачивается от господ Первооткрывателей и смотрит на камень. Хорошо выточили, достойно, по всем правилам — как ему и сообщали. Даже добавили герб клана — пусть сам Учиха и был бы этим недоволен. Во-первых, уныло как-то и позорно быть последним представителем своего рода и помереть втайне от всего мира в какой-то чаще, еще и почти у ног этого несчастного Мадары, которому вон какую статую забабахали. А во-вторых, Саске бы точно не хотел, чтобы Наруто нашел этот камень и понял, кому тот принадлежит. Не то чтобы Наруто было не плевать, чего он там не хотел бы.       Мыслилось все еще ясно, и это было прискорбно. Он валяется тут уже минут двадцать, и никаких сподвижек. Наруто твердо решил, что если ничего сегодня не выйдет, то и черт с ним — будет сидеть здесь до конца зимы, ползать иногда до Орочимару за пробирками и пытаться. А когда снег растает, можно будет закопаться вот тут вот рядышком, не отходя от могилки.       «Наверное, и в этот раз ничего…» — пролетает мысль, и Наруто устало прикрывает глаза.       Мурашки разбегаются по спине, и чувствуется, как голову потихоньку ведет из стороны в сторону, словно он покачивается на волнах. Приятно и легко, и шуршащий под ногами снег вводит в состояние детского восторга и беззаботности. Он, конечно, лежит, и снег шуршит точно не под его ногами, но какая ра…       А под чьими тогда?       — Я говорил тебе не искать, усуратонкачи.       Наруто не открывает глаза. Пусть это, допустим, сон. Если сон — то ни в коем случае нельзя переставать жмуриться крепко-крепко, а то вдруг проснешься.       — А еще оставил инструкцию, как найти, — лишь шепчет он, не шевелясь.       Рядом земля ощутимо проминается под чужим весом, и Наруто осознает, что кто бы ни появился — он вполне себе материален. Он робко и очень медленно ведет руку в сторону по снегу и натыкается на что-то твердое, но точно не каменное. Его пальцы стискивают такие же, но ледяные пальцы.       Наруто не сдерживает всхлип.       — Я ведь… Я все это время должен был искать здесь?       — Нет. Ты вообще не должен был искать, я ведь говорил.       И что-то тут все же не то. Голос какой-то не такой. Наруто осторожно открывает сначала один глаз, на котором лежит, и рассматривает только нижнюю часть картины. Рядом сидит некто в одежде, которую он давным-давно не видел. Такую Саске носил, наверное, еще до войны и еще в самом начале своего отступничества. Когда открывает второй глаз, понимает: рядом с ним правда сидит Саске Учиха, но ему лет семнадцать, не больше. Удивительно.       — Ты… почему такой?       Наруто медленно приподнимается на локте, но дальше не может, потому что голову мотает уже нехило.       — Ты на себя посмотри, — усмехается Учиха.       Наруто переводит взгляд на те свои части, которые может им зацепить, и поражается: формы нет, вместо нее — его старые шмотки. А еще ладони все в мозолях, как будто он передергивал всю ночь. Как будто ему тоже…       — Я тоже молодой?! — не выдерживает он и все-таки совершает резкое движение, садясь ровно.       Саске мило, очень мило и почти звонко — но это уже точно иллюзия — смеется.       — Ты сам так придумал, — заявляет он нагло.       Наруто только хочет возмутиться, что ничего он не придумывал, и убивать Учиху на задании он не придумывал, и жениться на Хинате он не придумывал, и эту гадкую технику он тоже не придумывал, и вообще, но…       — Орочимару говорил, что я не могу никак влиять на исполнение техники и на то, как ты будешь себя вести.       — Но на себя-то влиять можешь. Это техника Воспоминаний. Наша чакра смешалась, и мы с тобой оба сейчас иллюзорны и видим друг друга так, какими хотим видеть.       Наруто хлопает глазами, не понимая ровным счетом ничего.       — Ты сам придумал эту технику?       — Сам, — кивает Саске. — У меня было много свободного времени, когда сидел в заключении.       Наруто невольно вздрагивает, когда тот затрагивает тему тюрьмы. Он тогда никак не мог помочь и лишь перегрызал все оставшиеся ногти, сидя в больнице взаперти под непоколебимым надзором ирьёнинов. А Саске, значит…       — Кто-то еще знает о ней? Орочимару говорил…       — Да хватит уже о нем, — бурчит Саске. — Я придумал ее как раз на случай…       «Если кто-то из нас умрет первым», — наверное, не договаривает он. И Наруто всхлипывает еще раз. А потом еще, и еще, и еще один раз, и вот слезы уже совсем застилают взор, но Наруто не нравится не видеть Саске, а оттого он остервенело трет рукавами лицо.       — Ты придурок! — восклицает он сквозь рыдания. — Ты просто!.. Как ты мог! Я ведь… Я ведь совсем не мог себя никуда деть, я ведь…       Его трясет, а слова льются сами, наконец найдя выход. Ох, как же много ему нужно сказать этому идиоту, который посмел бросить его в очередной раз и таким жестоким образом. Как же хочется перемыть ему все косточки за те печали и невыносимые тревоги, которые он пережил. Как же…       Но сбоку лишь гробовая тишина и никакой реакции. Наруто на миг умолкает и бросает взгляд в сторону.       — Не слушаешь, да?       Саске смотрит на него с такой же влагой на глазах, но как-то пусто и слишком спокойно для человека, который давненько не видел того, кто ему дорог.       — Никогда не слушаешь, — вздыхает Наруто. — Тебе говорят «не делай», а ты делаешь наперекор. Как всегда. Уперся, как… как…       Слов не находится. Он снова вытирает лицо, чувствуя, как рассудок затмевает давно забытое, но самое привычное детское ощущение всеобъемлющей несправедливости.       Саске чуть сильнее сжимает его руку в своей ладони, и по всему телу разом бегут разгоряченные мурашки. Как будто его за зад потрогали, честное слово.       — Ты чего?..       — Наши чакры, — напоминает Саске. — Я сейчас чувствую каждую твою эмоцию, поэтому не обязательно так орать.       Наруто замирает и притихает. Чувствует? А он тогда тоже может почувствовать? Ведь не грустно же совсем — наоборот, радостно. Он выплакал всего себя за прошедшее время и смирился со всем на свете. Он лишь хотел еще раз встретиться, прикоснуться, сказать что-нибудь глупое и отчаянное, но точно не грустное.       Тогда это не его слезы?       — Это же… это же нечестно! — говорит он, дрожа от негодования. — Ты же умер! Ты не должен этого чувствовать! Это мое! Мое горе!       Осталось только требовательно протянуть руку и вскричать что-то вроде «А ну, возвращай!». Наруто тушуется под полным насмешки взглядом. Вот ведь... У них разницы то — всего пара месяцев, а Учиха даже на том свете не может избавиться от привычки смотреть на него как на дите неразумное.       Саске печально хмыкает и разглядывает выжженную горячими слезами ямку в снегу.       — Разве мы когда-нибудь делили что-то? — отвечает он своим семнадцатилетним голосом, хотя все равно звучит как вдрызг замотанный скучный взрослый. — Твое — мое. Мое — твое. Даже это. Особенно это.       — Да много чего делили, на самом деле, но… Я не хочу, чтобы ты это чувствовал, — шепчет он. — Я не для этого… Я пришел не для этого.       — А для чего? — спрашивает Саске. — Сказать, что я придурок? Я знаю. Поплакать? Ты плачешь. Что еще остается, усуратонкачи?       В его глазах сияет такой искренний вопрос, что Наруто на секунду даже удивляется — неужели ему никогда раньше не приходилось видеть у Учихи столь честное выражение лица?       «Что остается?» А что, действительно? Что же осталось спустя столько лет погони, мимолетных моментов радости, снова погони, грусти, непрекращающихся истерик и моря всепоглощающей зависимости, от которой было невозможно и совершенно не хотелось избавляться?       Наруто смотрит Саске в глаза и хочет протянуть руку, чтобы стереть влажную дорожку с его щеки.       — Я люблю тебя.       Саске улыбается так же искренне, как задавал вопрос до этого, и отвечает:       — Я знаю.       Наруто мотает головой.       — Нет, ты не понял. — Саске смешно склоняет голову, как щенок, пытающийся вникнуть в человеческую речь, и Наруто тихонько хихикает. Он таки тянет большой палец и проводит им от его ресниц к губам, убирая мешающуюся слезу. — Я люблю тебя, вот в чем проблема.       «Проблема» — это, конечно, хорошо сказано, сразу бьет по башке осознание ошибки. Но Саске, кажется, все равно — он все сидит, пытаясь понять. Словно ему действительно не так много лет, словно они действительно сейчас дурацкие подростки, сидят в укромном уголке какого-нибудь парка, обмениваются робкими валентинками в Белый день.       Наруто все же исправляется:       — Вот в чем дело, я хотел сказать. Знаешь, я же вообще не хочу быть Хокаге, — Саске кивает с таким видом, словно это само собой разумеется, — и я давно уже всем все доказал. Наверное, самое разумное объяснение давалось уже давно. Вся эта канитель с Ооцуцуки, с придурками Индрой и Асурой… Честно говоря, мне на них сейчас ровным счетом плевать. Я просто сидел как-то думал, что же я делаю и зачем. И зачем другие делают подобное. Зачем обрекаю Хинату на мучения, зачем ты постоянно от меня бегаешь.       — Думаешь, мы могли бы построить дом, завести собаку и жить привлекательной жизнью с семейным статусом? — перебивает Саске. — У каждого есть долг, у каждого свой путь, и судьба…       Наруто захлестывает недовольство. Судьба! До щекотки в носу раздражающее слово. Интересно, а можно как-то подшаманить чакрой, чтобы самому фильтровать доступный Саске словарный запас?..       — Хочешь сказать, что тебе было бы все равно, если бы Хината-чан страдала? Или Сакура-чан. Или кто еще. Я не ради этого убивал огромную херабору в виде пробудившейся проматери шиноби! Мы все делали это не ради такого!       Он почти кричит, нарушая умиротворенную лесную тишь. Саске прикрывает глаза, как делал всегда, когда Наруто вопил о своей справедливости. И Наруто, конечно, понимает — уж сейчас, спустя столько лет, понимает точно, — что не все его речи были реалистичны и не все стремления — разумны; но разве не достоин он понимания хотя бы от одного… нет, от единственного человека, чье признание ему действительно важно?       — Я знаю, — тихо говорит Саске. — Не «знаю» про любовь. А «знаю» про все остальное. Я знаю, для чего ты это делал.       — Тогда почему?! — Наруто почти рыдает от бессилия. — Почему ты мне сейчас про судьбу и долг талдычишь, как какой-нибудь… как какой-нибудь старик из Совета?! Мы же должны были все изменить! Мы же по-бе-ди-ли!       Саске отводит взгляд. Он смотрит на свои руки — они начинают слегка мерцать, как изображение на плохом экране.       — Мы изменили мир, — говорит он слишком тихо, и Наруто приходится наклониться поближе, — но не смогли измениться сами. Вернее… я не смог. Ты хотел дать всем шанс на счастье, а я, понимаешь ли, не совсем знаю, как жить в такой парадигме. Я… трус.       Наруто замирает. Впервые за весь этот странный разговор он слышит не отговорку, а признание.       — Ты не трус, ты идиот, — выдыхает он, уже не гневаясь. Сейчас в его голосе только бесконечная усталая нежность, и он не уверен, кому на самом деле она принадлежит. — Ты мог бы просто… остаться.       — И сгнить в тюрьме? Или стать еще одной твоей обузой? Ты и так нес на себе целую деревню. Я не мог добавить себя в этот список.       — Ты не обуза! Ты… ты был бы причиной. Причиной, чтобы все это вытерпеть. Поэтому я и говорю, что люблю тебя. В этом суть. Так просто, да? — усмехается Наруто сквозь слезы. — Я так люблю тебя, что чувствую, что этого достаточно. И как будто больше ничего не важно. И не смей говорить что-то о том, что это мимолетные глупости! Столько лет меня мучил, балда…       Саске наконец смотрит на него. И в его глазах Наруто видит то, чего, может быть, никогда не видел при жизни: сожаление. Глубокое, бездонное.       Хотя почему не видел? Однажды, отсюда, кстати, недалеко — в Долине Завершения, — он видел такое же выражение лица и такой же взгляд. Только тогда Учиха ничего не говорил, а сейчас вдруг решился.       — Прости, — шепчет Саске, и это слово звучит так непривычно из его уст, так по-настоящему, что у Наруто перехватывает дыхание.       Саске больше ничего не говорит, как будто эта простейшая фраза высосала из него все силы.       И он плачет, и Наруто плачет тоже, и ему как-то абсурдно приятно думать, что они плачут слезами друг друга.       Наруто тихонечко скользит по обледенелой земле и наконец-то обнимает его, чувствуя, как сам дрожит и как пробивает на дрожь Учиху. Он холодный и какой-то слегка дымящийся — наверное, техника работает неидеально, — но зато как приятно прикасаться к чему-то, пусть даже к тульпе, зная, что частичка его чакры там есть.       Они обнимают друг друга, цепляясь пальцами за ткань плащей и путаясь в них. Наруто отрывает голову от чужого плеча и шепчет:       — А ты?       — Что я? — в тон ему бурчит Саске. Ему абсолютно точно неловко.       — Скажи, ты меня любишь?       — Я говорил.       — Нет, ты писал! А я хочу услышать.       Саске тяжеловато как-то для такого душевного момента вздыхает и отстраняется. Он долго вглядывается в глаза напротив, сжимая в кулаках плащ, и говорит:       — Я тебя люблю. Прости меня.       Наруто совсем не хочется слушать вторую часть, а вот первую он выжигает у себя на подкорке насмерть, чтобы никогда не стерлось из воспоминаний.       Очень-очень хорошо, и так тепло, и ветер задувает снег в глаза, и на сердце распускается и цветет самое знойное лето в его жизни. Наруто хохочет и смеется, и Саске тоже тихо улыбается.       Он тащит Учиху лечь на землю; головами они упираются в гробовой камень, и это, конечно, слегка портит романтику момента, но хотя бы не отмерзнут щеки.       — Эй, добе… — начинает Саске через какое-то время. Наруто моментально навостряет уши. — Как там Сакура?       Наруто хочется улыбаться, растягивая рот до плеч. Такой естественный вопрос и такое приятное беспокойство, которое хрен вытащишь из Учихи. Он еще пару раз хихикает и отвечает:       — Сакура-чан ходила на свидание! На прошлой неделе. Я не знаю, как у нее все прошло, но…       — Но обязательно расспросишь ее, да? — поддерживает беседу Саске.       Он наверняка чувствует, как на миг всепоглощающее счастье Наруто стихает, уступая темной горечи; но Узумаки не позволяет этому ощущению растечься, возвращая себе привычный радостно-глуповатый вид.       — Да… Кхм. Конечно!       Он болтает с такой неестественной бодростью, что сам себе не верит. Саске, кажется, не заостряет на этом внимания. Он просто кивает, глядя в небо, по которому уже плывут первые признаки рассвета — не яркие, а просто серовато-сизые полосы на черноте.       — Скоро светать будет, — замечает он. — Снег перестанет так сверкать.       — Ты… Ты хочешь уйти? — обеспокоенно спрашивает Наруто.       Саске грустно улыбается в ответ.       — Ты не можешь! Орочи… Эм, я знаю, что техника будет длиться, пока не исчерпаются запасы моей чакры.       — Да, — соглашается Саске. — Но что ты планируешь делать? Потащишь меня домой и будешь воспитывать противного подростка? Думаю, тебе хватит чакры лет на двадцать такого аттракциона.       Наруто усмехается. Да, об этом-то он и не думал. Как можно думать о прощании, когда всем сердцем жаждешь хотя бы встречи?       Он отталкивается от земли и вновь садится. Долго-долго смотрит на такого молодого и красивого Саске Учиху, лежащего буквально под боком. У них такого никогда не было. Поцелуи украдкой были, тихое держание за ручки — тоже. Всякого рода кровавые бойни — и бок о бок, и друг с другом. Но чтобы такой грозный, холодный и манящий Учиха просто умиротворенно лежал рядом, смотря честными глазами чуть ли не в самую душу… Чудеса.       Прощание.       Да, стоило бы. Да и разве Наруто за все это время не мирился со многим? Со многим, но не с его смертью.       Пора.       — Саске… — зовет он.       — Да? — Саске отвечает, не сводя с него пристального открытого взгляда.       — Я тебя люблю.       — Я тоже.       — И я был очень счастлив знать тебя с малых лет. И мне было так радостно, когда ты был рядом. На войне меня держали лишь мысли о тебе.       Саске на секунду отводит все-таки глаза, смаргивая слезы. Не свои, наверное, но Наруто плакать точно не собирается — на его лице сияет широченная юношеская улыбка.       — Пожалуйста, не волнуйся ни о чем. Ты прекрасный воин и достойный человек…       — Да к чему ты это говоришь, усуратонкачи?! — не выдерживает уже Учиха такой сентиментальности.       Наруто зарывается руками себе в волосы и рычит сквозь зубы:       — И ты все еще, черт возьми, не слушаешь, что тебе говорят!       — Кхм…       — Короче, — продолжает он, — я не хочу, чтобы у тебя остались какие-то глупые сожаления. Юрэй ведь оттого и появляются, да?..       Саске смеется, и Наруто смеется вместе с ним. Учиха, приподнявшись, тянет его за ворот и опять опускает на лопатки рядом с собой. Нависает над ним, чуть клонит голову в сторону, выбирая угол поудобнее, и целует.       Холодно и сладко, отмечает про себя Наруто, всем телом прижимаясь к нему. Очень холодно, но его тепло послушно передается Саске, и тот наверняка чувствует прилив жара, который несется диким потоком вместе с чакрой. Наруто облизывает его нижнюю губу, привычно прикусывая совсем-совсем аккуратно и легонько оттягивая назад.       — Иди, Саске. Подожди меня немного.       Он уже ощущает, как сильно клонит в сон, и боится, что если уснет сейчас и не отпустит Учиху — то уже никогда не сможет.       Когда последние штрихи черного плаща расплываются в воздухе, как дымное марево, Наруто прикрывает глаза.       В хрустальном шаре мелькает жизнь: все те же люди снуют в Резиденции, но появляются и новые. Например, Наруто подмечает момент, когда Хината, невыспавшаяся, растрепанная, заходит в кабинет Хокаге. Ее — и взбешенного Кибу, который ведет ее под локоть — встречает Шикамару с самым серьезным на свете лицом. Он впервые не усталый, а сосредоточенный донельзя. В руках его — свиток с конвертом, перетянутые желтой веревочкой.              Хината, кажется, вообще не обращает внимания на то, что там Шика пытается ей внушить: что-то говорит сама, чуть ли не возмущается — Наруто соврет, если скажет, что хоть раз видел ее в подобном настроении. Шикамару таки встискивает ей в ладошку письмо, и Хината на секунду замирает.              Наруто видит, как она распускает свиток, как скользит взглядом по словам, как по щеке скатывается одна-единственная слеза, а затем на губах расцветает горьчайшая улыбка на свете. Она садится в кресло, которое Шика к ней заботливо двигает, закрывает лицо руками и дрожит плечами. Инузука тут же оказывается рядом — обнимает со спины, пытается заглянуть в бумагу, о чем-то грозно расспрашивает Шикамару.              «Кажется, у них все будет хорошо», — думает Наруто и деактивирует шар.              Он не спал уже третьи сутки — с момента, как очнулся чуть ли не в сугробе посреди морозной ночи рядом с могильным камнем. Все работал, не покладая рук. Хотя, наверное, лучше сказать — не тормозя чакры. Он выбрал самое подходящее место — гору, на которой устроили могилу Саске — и принялся за дело.              Никак не покидали мысли о том, как же это все-таки несправедливо — закопать его вот так, как любимого погибшего котенка, в каком-то лесочке под деревцем. Хотелось заявить этим Хаширама-Мадарам, что, вообще-то, и он сам, и Саске тоже не пальцем деланные и много чего, между прочим, совершили хорошего. Погрозив и без того грозным статуям замерзшим кулаком, Наруто взялся вытачивать на скалистом склоне поделку — портрет одного из величайших выходцев клана Учиха, победившего Кагую и поразившего действующего Хокаге прямо в сердце.              Никаких архитектурных талантов у Наруто не было, но и зодчие Скалы Хокаге тоже время от времени хитрили и применяли ниндзюцу в работе, а потому он не нашел ничего зазорного в том, чтобы чакра сделала за него всю красоту. А еще это был самый благородный, а главное, быстрый и действенный способ ее израсходовать…              И, конечно, он это ощущал. Зимой и речи не могло идти о том, чтобы найти в лесу, чем бы подкрепиться. Реки затянулись льдом, а за зайцами надо было еще угнаться, а после костер развести. И конечно, уж каге-то Конохи был способен сбить сюрикеном пару птиц, но если он действительно решился, то поддаваться чему-то столь обыкновенному, как голод, точно было нельзя.              Он время от времени косился на шар и подсматривал, как там, в деревне. Застал и роды хозяйки дома Нара, и малюсенького Шикадая — вот ведь имечко выдумали. Видел прогуливающегося задумчиво мимо Резиденции Гаару — наверняка тот навещал по каким-то важным делам. Смотрел, как недоумевающего Казекаге встречает Шикамару, как они вдвоем, ускользнув уже поздним вечером из Резиденции, напиваются в какой-то идзакае, как Гаара бледнеет, слушая рассказ секретаря. Он, наверное, все-таки желал увидеться с другом, а не с Советом.              Остальные тоже поживали славно и, главное, тихо. А Наруто слабел.       Последние пару недель выдерживал только на силе Курамы, который упорно его игнорировал уже долгое время — но жизнь в тщедушном тельце все равно сохранял как мог. В какой-то момент и лис перестал поддерживать, приходилось тянуть из него силы. Наверное, смирился.       Лик Саске на скале был почти закончен. Осталось лишь высечь глаза — самый сложный участок. Наруто отложил шар, в котором на этот раз мелькало удивленное лицо Какаши, разглядывающего официальный запрос об отставке Седьмого, подписанный три месяца назад.       «Пора», — подумал он без сожаления.       Он вложил в последний удар все: не только остатки чакры Девятихвостого, но и свою, совсем истончившуюся и голубенькими ниточками тянувшуюся из запястий. Когда работа была окончена, он опустил руки. Внутри царила тишина. Ни боли, ни радости, ни даже усталости. Лишь странная невесомая ясность.       Он отступил на шаг, чтобы взглянуть. Спокойный каменный Учиха смотрел теперь поверх Долины Завершения — не на статую Мадары, а куда-то дальше, в сам горизонт. Выражение было таким знакомым — сосредоточенным, чуть отстраненным, но без привычной горечи в уголках губ. Таким, каким Саске бывал в редкие моменты покоя.       «Неплохо вышло, да?» — мысленно спросил Наруто пустоту внутри себя. Ответом был лишь порыв ветра, сорвавший с его плеч свежий снег.       Наруто опустился на колени, а затем лег навзничь у подножия скалы, прямо на снежную перину, которая за несколько месяцев стала ему почти родной. Он смотрел в серое небо, откуда медленно сыпалась новая порция снежинок. Они падали на его лицо и теперь уже не таяли.       Он чувствовал, как холод извне медленно сливается с тишиной внутри, создавая совершенное равновесие. Край черного плаща, его волосы, ресницы — все постепенно сливалось с белизной вокруг.       «Вот и все». Не страшно вовсе. Даже наоборот.       Последним, что он увидел перед тем, как веки стали слишком тяжелыми, была синеватая искорка — последний отсвет чакры, сорвавшийся с кончиков пальцев. Ее подхватил ветер и закружил в танце, обрамляя снежинками.              В Конохе легенды ходили разные. Основной, официальной, было заявление бывшего секретаря Хокаге, ныне председателя Совета даймё Шикамару Нары: седьмой Хокаге, Узумаки Наруто, пал в ожесточенном и неравном бою с неведомой угрозой на далекой границе, защищая мир. Эту версию с довольным лицом поддерживал какой-то хрыч лет ста пятидесяти, которого объявили Восьмым еще до того, как Нара вступил на новую должность и был допущен принимать решения.       Были и другие слухи. Говорили, что тело так и не нашли. Что на месте предполагаемого боя остался лишь выжженный след чакры, который не брали ни дождь, ни время. Некоторые Анбу клялись, будто видели в горах странное свечение — голубое, как летний рассвет, — но никому это было не нужно.       Шикамару не подтверждал и не опровергал ничего. Он просто делал свою работу.              Иногда, в особенно ветреные дни, он отдыхал на веранде своего уютного семейного поместья: подолгу смотрел на небо, щурясь, словно от яркого света.       Однажды утром Хината выглянула во двор, удивляясь сильному снегопаду. Дочка, как обычно, посеменила за ней следом, и, взяв ее пухленькую ладошку, Хината подставила их руки падающим хлопьям. «Смотри, — говорила она девочке, — так с нами общаются те, кого мы не видим, но кого очень любим». И кроха, смеясь, бежала лепить снеговиков.       В Долине Завершения со временем заметили странную особенность — помимо незнакомого памятника, разумеется: снег там всегда ложился ровнее, чем в других местах, и таял позже. А ветер, проходя меж скал, будто бы менял траекторию, огибая каменный лик Учихи Саске. В знойные же деньки, летом, солнце словно специально выбирало направление и бросало жаркие лучи аккурат на выточенный портрет. И откуда только появился?..       В общем и целом, никто не знал, куда ушел Седьмой.       А может, он все же остался?

***

«Если ты получил это письмо, значит, я мертв. Меня похоронят по всем уставам, не беспокойся об этом. Я не хочу, чтобы так вышло, и стараюсь изо всех сил, однако судьбы не изменить.

Наруто,

прошу тебя, не делай глупостей. Не ищи меня, не отправляй на поиски никого другого, делай что должно — не подводи людей, что в тебя верят. Хоть раз сделай это — не оборачивайся на меня, не позволяй мне затмить твой разум, действуй на благо себе. Я и так порядком тебя подкосил.

Грустно сообщать об этом так, но не сообщить — значит проигнорировать твою давнюю просьбу. Хоть что-то я должен сделать для тебя, чтобы унять бесконечное чувство вины. Я люблю тебя. И глубоко уважаю. Я рад смерти лишь потому, что отныне ты будешь свободен душой и сможешь сосредоточиться на своем благополучии.

Позволь проявить последнюю эгоистичную волю и оставить тебе кое-что. Если захочешь взглянуть на меня в последний раз — ты сможешь через это письмо. Обратись за помощью к тому, кто знает больше о темных техниках. Ты не любишь такое — но это единственный выход.

Ты знаешь, я пережил много потерь. Ты тоже. Любая потеря — это лишь невозможность видеть родного лица. Но ты всегда сможешь дышать тем же воздухом, которым дышал близкий человек когда-то; ощущать порывы ветра, которые часто сопровождали нас при каждой встрече, — не думай, что этот ветер неприятен, ведь он связан с нашими воспоминаниями. Знойное лето я никогда не любил — слишком жарко; но тебе удалось когда-то заставить меня с нетерпением ждать эту жару, лишь бы увидеть твое радостное выражение лица, ведь ты лето любишь. Снег мне больше по душе — и тебе он тоже нравится, я знаю.

Просто проживай это, помня, что я рядом, в этой жаре, в ветре, в снегу. Как наши предки передают нам послания из оборотов сансары, так и я общаюсь с тобой через природу.

Не печалься, усуратонкачи.

Учиха».