the chair

Минхо был зол. По-настоящему, до бешенства. Бар был забит под завязку, а он уже тридцать пять минут стоял на одном и том же месте у входной двери, каждый раз получая порцию морозного декабрьского ветра, стоило войти или выйти посетителю заведения. Феликс говорил, что будет здесь. Он должен был быть здесь. Ранее тем же вечером он позвонил Минхо, практически умоляя выбраться с ним куда-нибудь вечером — посмотреть новый бар, который только что открылся неподалёку. И Минхо, конечно же, согласился. Он почти слышал эти щенячьи глаза Феликса через трубку; какой у него вообще был выбор? Это его первая ошибка. Вторая ошибка произошла ровно сто три минуты назад — не то чтобы Минхо считал. Феликс написал ему, что поставит будильник, чтобы немного вздремнуть. Почему Минхо решил поверить, что тот действительно проснётся, когда зазвенит будильник, оставалось только гадать. Вообще-то Минхо не особо хотел выходить из дома. Пятничный вечер, бар, в котором он никогда не был, да ещё и только что открывшийся — там наверняка шумно и безумно людно. И Минхо знал, что с того самого момента, как придёт, остаток вечера он проведёт, глядя на часы и выжидая момента, чтобы спросить у Феликса, можно ли пойти уже домой. Но, вопреки здравому смыслу, он всё же согласился. Он скучал по другу, да и так почти не выходил из дома. Было немного предчувствия, что ему всё-таки будет весело — хотя он в этом сомневался, — и, возможно, вечер вне дома успокоит его мысли и поможет расслабиться. Он сделал ещё один глоток своей маргариты, в которой уже растаял лед, и натянул на губы нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В конце концов, это был его вечер, и он не собирался позволить кому-то его испортить. … Каждый на этой планете словно поставил себе цель — испортить ему этот вечер. Едва край бокала с маргаритой коснулся его губ, как в него сзади врезался пьяный незнакомец и пробормотал невнятное «простите». В итоге на одежде Минхо оказалось куда больше маргариты, чем он успел выпить. Спустя несколько секунд компания друзей, прощавшихся на ночь, решила устроить свои шекспировские прощания по обе стороны распахнутой входной двери всего в трёх метрах от Минхо, поэтому ледяной ветер ударял ему в лицо, словно тысяча крошечных игл. Минхо вдруг задался вопросом, где, блять, всё то «глобальное потепление», о котором он столько слышал, потому что с таким ветром можно заново заморозить северный полюс. Наконец, по божьей милости, Минхо заметил свободный высокий столик, и с той скоростью, с какой он ринулся занимать его, вполне мог бы обогнать Усэйна Болта на стометровке. Минхо рухнул на стул, словно безумец, едва не опрокинув ебанную мебель, но ему было плевать, он уронил лоб на деревянную столешницу, будто та могла впитать всю ярость, что жгла ему лицо, как смертельная лихорадка. Парень глубоко вдохнул, досчитал до десяти и мысленно поблагодарил судьбу. Он наконец-то смог присесть, Феликс скоро придёт, Минхо был уверен, что тот уже в пути, и— — Извините? Перед глазами Минхо всё вспыхнуло красным. Этот голос не принадлежал Феликсу, хотя в нём звучал тот же австралийский акцент. Минхо снова быстро досчитал до десяти, прекрасно понимая, что это не имеет смысла, но отчаянно цепляясь за последние остатки самообладания, которые ещё могли удержать его от того, чтобы послать незнакомца на хуй. С плотно сжатыми губами, натянув улыбку, Минхо повернулся к незнакомцу и процедил сквозь зубы не слишком-то дружелюбное: — Что такое? — Ах, простите, — снова начал тот, с застенчивой улыбкой на своем глупо-красивом лице. — Просто… эм, кажется, вы заняли мой стул? Ну конечно, место было занято, а как же иначе? Минхо вздохнул куда глубже, чем того требовала ситуация, и неохотно поднялся со стула, хотя и спина, и сердце протестовали при мысли о том, что он лишается единственного места для отдыха, найденного за весь вечер. — Бля, извини, — пробормотал Минхо, уже безуспешно осматривая зал в поисках другого свободного места. — Думал, он свободен. Ладно, я ухожу. Минхо едва успел сделать три шага от столика, как голос незнакомца снова остановил его. — Знаешь, — начал мужчина, и в его глазах мелькнуло какая-то игриво-чарующая искра, которую Минхо за всю жизнь еще ни разу не встречал, — вот это место не занято. Он кивнул на пустой стул напротив себя и забарабанил нетерпеливо пальцами по столешнице, как ребёнок в рождественское утро. — Я не против, если ты присядешь здесь, — закончил он, после слишком долгой неловкой паузы. Минхо вовсе не собирался его игнорировать, но чаши весов в его сердце уже качнулись, взвешивая цену выпивки с незнакомым мужчиной против возможности наконец, нахуй, присесть. Честно говоря, в этот момент у Минхо было не так уж много поводов для упрямства, так что по какой-то причине он согласился и плюхнулся на стул напротив того, который занимал раньше. Краем сознания Минхо подумал: если незнакомец так охотно делится столиком, почему бы тому самому не сесть напротив? Но он почувствовал, как злость снова поднимается, и потому лишь пробормотал: — Спасибо, — после чего снова уронил лоб на стол. К его великому сожалению, мужчина намёка не понял и вместо этого тут же завёл беседу. — Да не за что! Всегда приятно познакомиться с кем-то новым! — Минхо в своей жизни ещё ни с одним утверждением не был так несогласен. — К тому же, — продолжил он, — по пятницам бары всегда битком, и я бы не хотел вышвыривать тебя обратно в толпу после того, как ты так отчаянно боролся за место. Минхо поднял голову как раз в тот момент, когда мужчина закончил фразу подмигиванием, и возненавидел себя за то, что при этом почувствовал легкий трепет в животе. — А, ну да, — пробормотал Минхо, выдав улыбку куда более доброжелательную, чем есть на самом деле. — Я обожаю знакомиться с людьми. Знакомиться с людьми — это мое увлечение. — Вот именно! — воскликнул мужчина, и Минхо нахмурился: язык уже был наготове, как пистолет, заряженный тысячей колких реплик. Но прежде чем хоть один выстрел успел сорваться, мужчина продолжил, совершенно не обращая внимания ни на сарказм Минхо, ни на отсылку к сериалу «Бруклин 9-9». — Кстати, я, кажется, не расслышал твоё имя. Меня зовут Чан. Чан — подумал Минхо. Ему подходит. Он не мог толком объяснить эту мысль, но был уверен: мужчина напротив него выглядел так, будто его и правда должны звать Чаном. После несколько секунд ощутимого молчания Чан наклонил голову, и именно тогда Минхо понял, что теперь его очередь назвать своё имя. — А, точно, извини. Минхо. Я… Минхо. Ответная улыбка Чана могла бы затмить солнце. — Привет, Минхо! Очень рад познакомиться! Чан коротко постучал пальцами по коктейльному меню, затем решительно кивнул, выбрав напиток, и сдвинул меню по столу к Минхо. — Что будешь пить сегодня, Минхо? Первый раунд за мой счет. Он снова подмигнул, и жар гнева внутри Минхо быстро сменился теплом чего-то, чему он не осмелился дать определение. Привлек… нет, нет, даже думать не стоит. — Да всё нормально, правда, — начал Минхо. — Я уже выпил… немного маргариты. Он угрюмо посмотрел на печальные остатки напитка в бокале и на место, где оказалась другая его порция — на свою всё еще мокрую рубашку, но Чан лишь рассмеялся, махнув рукой так, будто они уже давно знакомы. — На тебе её больше, чем ты выпил, приятель, — Чан наклонился вперёд, ухмыляясь Минхо, словно гениальный злодей-ученый. — К тому же один коктейль это вообще ни о чём. Ну давай, позволь мне угостить тебя. Пожалуйста? Всё, что захочешь, — голос Чана был лёгким и мягким, мелодичным — таким, который вообще-то должен раздражать Минхо. Но не раздражал. Минхо знал, что ему стоит отказаться; и он также знал, что не сделает этого. А когда Чан снова сказал «Пожалуйста?», почти надув губы, Минхо понял: он слаб. Очень слаб. Если щенячьи глаза Феликса были эффективными, то чановские — смертельными, а Минхо всего лишь был человеком. И когда Чан ухмыльнулся в ответ на согласие, Минхо задержал взгляд на его губах чуть дольше, чем следовало… что ж, это было только между ним и Богом. … Одна маргарита превратилась в две, потом в три, затем в четыре, и уже через час Минхо напрочь забыл, что вообще-то пришёл сюда, чтобы увидеться с Феликсом. Для приличия он быстро окинул взглядом бар, хотя на самом деле видел только размытое пятно. — Его здесь нет, — пробурчал Минхо, плюхаясь обратно на стул так, будто им лично пренебрегли. Правда в том, что с Чаном ему куда веселее, чем было бы с Феликсом, но у него был образ, который нужно поддерживать, поэтому Чан не должен был об этом знать. Чан стукнул своим уже пустым бокалом по столу сильнее, чем собирался, заставив их обоих вздрогнуть и замолчать. Они моргнули друг на друга затаив дыхание на одну, двае, три секунды, а затем сразу же расхохотались, будто это было самое смешное, что они когда-либо видели. И только тогда Чан, кажется, осознал, что Минхо что-то сказал. — Подожди, кто?.. Не здесь? — Чан выглядел как детсадовец на экзамене по физике: растерянность и полная потерянность были написаны на каждом сантиметре его лица. Минхо допил остатки своего напитка, с трудом сглотнул и с силой, не уступающей той, что проявил Чан ранее, швырнул стакан на стол. — Феликс, — просто сказал он, будто этим всё объяснялось. — А, точно, Феликс! — Да! Ты знаешь Феликса? — Нет. — Ладно. Ещё одна серия морганий и приступа смеха, и Минхо почувствовал, как его лодыжка коснулась лодыжки Чана под столом. Музыка с какого-то момента перестала быть невыносимой и превратилась в лучшее, что Минхо когда-либо слышал. Он смотрел на живую группу сквозь стеклянную дымку. Выражение на лице Минхо, когда он смотрел на эту посредственную барную группу, могло бы соперничать с тем, как люди в Лувре смотрят на Мону Лизу впервые. Он повернулся к Чану, почти указывая пальцем в сторону группы, с трудом пробормотал что-то похожее на: — Кто они такие, чёрт возьми? Чан на мгновение задумался, прежде чем ответить: — О, я не знаю названия группы. Но они хороши, да? Минхо кивнул, тронутый музыкой, как баптист на молитвенном собрании. Он не мог удержаться от того, чтобы снова посмотреть на Чана, его взгляд притягивался к мужчине, как магнит к металлу. Минхо наблюдал, как в голове Чана рождается идея, как на его идеальных губах расцвела яркая и озорная ухмылка — и он понял, что ему конец. И тогда Чан встал, протянул Минхо руку, с дьявольской улыбкой на лице и наконец озвучил свою идею. — Потанцуешь со мной, Минхо? Минхо знал, что должен отказаться; и он прекрасно знал, что этого не сделает. И когда Чан сказал снова: «Пожалуйста?», почти надув губы, стоя перед Минхо, тот понял: он слаб. Очень слаб. И если он возьмёт руку Чана и позволит увести себя на танцпол, то это останется между ним и Богом. А если они будут танцевать слишком близко, их губы окажутся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и их взгляды встретятся как и губы следом — это останется между ними и дьяволом. … Они остались до самого закрытия бара; Минхо даже не заметил, как разошлась толпа, как в зале остались только он и Чан. Если честно, именно так ощущалась почти вся ночь. В Чане было что-то притягательное — он был обаятельным и добрым, его дурацкие шутки каждый раз попадали точно в цель. Он был воплощением тепла, и Минхо наконец был готов дать имя тому теплу, что скапливалось внизу живота. Это было чистейшее влечение, почти переходящее в привязанность. Эта мысль должна была бы напугать Минхо, но почему-то не пугала. Красота Чана не была ослепительной — Минхо не смотрел прямо на солнечное затмение. Скорее, он наблюдал закат солнца на парковке у супермаркета, видел, как привычный мир вокруг принимает новые формы, купаясь в палитре цветов куда более ярких и насыщенных, чем он когда-либо видел, таких прекрасных, каких он и представить себе не мог. Когда Чан взял его за руку в этот раз, он не вёл его на танцпол — он просто взял её, чтобы держать и не отпускать, пока они выходили на декабрьский воздух. На улице было холодно, но Минхо было тепло. От алкоголя, от руки Чана в своей, или просто от нахождения рядом с таким сияющим человеком — Минхо не мог сказать. Он не проверял телефон всю ночь, не видел сообщения Феликса в одиннадцать вечера: «БЛЯЯЯ Мин, я проспал будильник!!! :(( Прости меня, пожалуйста, можем перенести встречу????» Минхо даже не думал заглядывать в экран, не думал о Феликсе вовсе. Все его мысли, все чувства, всё, что он когда-либо чувствовал и ещё когда-нибудь почувствует, — всё это было направлено на мужчину, стоящего рядом с ним. И тут первая снежинка упала на щеку Минхо, вырывая его из фантазии о Чане, и тело пронзил сильный озноб. Чан только улыбнулся, снял свое пальто и укутал им более худощавое тело Минхо. — Не могу же я оставить тебя здесь, заснеженного и замершего, — пошутил Чан, подмигнув. — Я могу проводить тебя до дома? На этот раз Минхо даже не попытался скрыть смущение, он просто улыбнулся и кивнул, шагнув вперёд и прислонив лоб к ключице Чана, чувствуя, как те самые мускулистые руки, которыми он беззастенчиво глазел ранее, обнимают его дрожащие плечи. Когда Минхо отстранился, левая рука Чана всё равно осталась крепко его обнимать, и они вместе отправились в десятиминутный путь к квартире Минхо. … Минхо никогда не чувствовал себя так опустошенно, поднимаясь по обледенелой лестнице к своей квартире. Ему тяжко это признавать, но он совсем не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. Он вошёл в квартиру и, задержавшись в дверях, повернулся к Чану. В голове зазвучал голос матери: «Ты выпускаешь всё тепло! Я не собираюсь отапливать улицу!» — но ему было всё равно. Он бы спал в холоде. Блять, он бы спал в сугробе, лишь бы провести с Чаном ещё минуту. — Зайдёшь? — спросил он, и его голос оказался непривычно мягким, почти неузнаваемым даже для него самого. Чан улыбнулся и притянул Минхо ближе, пока их лбы не соприкоснулись, словно это было самой естественной вещью в мире. — Ты даже не представляешь, — начал Чан, и в его голосе прозвучало нечто похожее на сожаление, — как сильно я хочу сказать «да». Он отступил назад, но прежде мягко поцеловал Минхо в лоб. — Но утром мне на работу, и я должен встать рано. Минхо сдулся, как воздушный шарик. — Ох, — прошептал он, пытаясь, но не сумев скрыть печаль в голосе. Не успел он толком погрузиться в уныние, как пальцы Чана скользнули под его подбородок, подняв лицо и притянув к своему, и сказал нечто, что заставило приподняться плечи Минхо… и не только их. — В следующий раз, — прошептал Чан голосом, мягким, как снег, покрывающий тротуар, — я останусь столько, сколько ты захочешь. Минхо мог бы подпрыгнуть от радости. Мог бы бегать по стенам, как герой мультфильмов. — Значит… будет следующий раз? — спросил он голосом полным надежды, что почти казалась жалкой. — И следующий, и ещё, и ещё, — подтвердил Чан, мягко ткнувшись носом в нос Минхо, как кот, выпрашивающий поцелуй. Первое прикосновение их губ было на автомате, инстинктивным, словно они делали это уже тысячу раз. Поцелуй вышел быстрым и целомудренным, но при этом мягким и тёплым, и Минхо был безнадёжно очарован. Чан отстранился, прежде чем кто-либо из них был к этому готов, но, делая шаг назад, он уже протягивал телефон, открытый на странице «Добавить контакт». Чан не спрашивал — и не нужно было. Он просто улыбнулся, а Минхо вбивал свой номер так, будто от этого зависела его жизнь. Он дважды, трижды, четырежды проверил, что все цифры верны, не желая даже допустить мысль о том, что может больше не услышать Чана. Он смотрел, как Чан тут же набрал этот номер, почувствовал, как его собственный телефон завибрировал в заднем кармане, и их губы снова соединились в ещё одном нежном поцелуе — таком же естественном и неизбежном, как первый, — разомкнувшись лишь тогда, когда обоим понадобился воздух. — Я… ты мне правда очень нравишься, Чанни, — пробормотал Минхо в его губы, опьянённый Чаном ничуть не меньше, чем алкоголем. Не слишком ли это? Не слишком ли быстро? Наверное. Определённо. Но какая, нахуй, разница? Он сказал и имел в виду именно это, и когда Чан улыбнулся в ответ, Минхо понял, даже не услышав слов, что Чан чувствует то же самое. Чан отступил, но Минхо всё ещё ощущал его тепло — оно продолжало пульсировать в нём, словно солнечный луч, согревая изнутри. — Ты мне тоже нравишься, Минхо, — тихо ответил он, будто это было самое простое в мире. — Но, если честно?.. …Это вообще-то был не мой стул.