Исправлять чужие ошибки.

Он обнаружил себя внутри пиццерии — той самой, проклятой и заброшенной, в которой сейчас вынужден был работать. Но здесь, в этом видении, она была абсолютно иной, незнакомой и оттого ещё более пугающей в своём неестественном, ярком великолепии. Гулкий, многоголосый смех и радостные, пронзительные детские крики звенели повсюду, сливаясь в один непрерывный, оглушительный поток счастья. Тени людей — взрослых и детей — бегали и мельтешили вокруг, создавая причудливый, живой калейдоскоп движений. Здание, которое в его реальности было старым, разваливающимся на глазах склепом из кирпича и тоски, преобразилось в людное, шумное, ярко освещённое и отчаянно нужное всем этим людям место. Прошло целых четырнадцать лет с того самого момента, когда он, маленький Натаниэль, видел отцовскую мастерскую лишь как тёмную, пахнущую пылью и страхом развалюху. А здесь, сейчас, перед ним представало место, до краёв наполненное самыми разными людьми, которые радостно, беззаботно и шумно проводили здесь время, даже в страшном сне не волнуясь о том, что их драгоценные, хохочущие дети могут случайно пострадать, упасть или заплакать. Каждый человек в этом зале, каждая улыбка, каждый взгляд — всё дышало абсолютным, беспечным счастьем. Фирменные, ярко раскрашенные плюшевые игрушки в виде четырёх легендарных аниматроников — Фредди, Бонни, Чики и Фокси — занимали каждую свободную полку, они сверкали пластиковыми глазами с витрин, их заботливо расставленные фигурки красовались на стойках администратора, и, что самое главное, они были зажаты в руках у каждого третьего ребёнка. Дети крепко обнимали мягкие бока плюшевых медведей и лисиц, не желая с ними расставаться. Огромные, красочные, когда-то пугающие постеры с изображением всё тех же аниматроников, висевшие на стенах, в данный миг казались Нилу не зловещими и криповыми, а по-детски наивными, дружелюбными и невероятно радостными. Улыбки на их нарисованных мордах виделись искренними, а приглашающие жесты — полными настоящего веселья. Смешанный, густой запах расплавленного жирного сыра, подгорелого теста, сладкого томатного соуса и жареного пепперони, оглушительно-весёлые звуки десятков игровых автоматов, переливчатые мелодии из динамиков и этот постоянный, жизнеутверждающий гул сотни голосов — всё это вместе создавало такую плотную, осязаемую ауру нормальности и беззаботности, которая была настолько радикально, пропастью отделена от всех его, Ниловых, воспоминаний. Его разум отказывался верить в реальность этой картинки. Всё это казалось искусной, жестокой ложью; казалось, что в каждом сантиметре этого созданного его отцом места не было и не могло быть ни единой капли настоящего, чистого счастья для других людей. Только тщательно замаскированная боль, глубоко запрятанные страдания и холодная, расчётливая жестокость. Нил не знал, что ему делать. Он стоял посне шумного зала, совершенно потерянный, ощущая себя призраком, бесплотным наблюдателем в самом эпицентре чужого праздника. Его взгляд, помимо его воли, снова и снова притягивали к себе сами аниматроники, застывшие на главной сцене. В конце концов, они были здесь самыми настоящими, живыми (насколько это слово применимо к машинам) знаменитостями. Он, преодолевая невидимое внутреннее сопротивление, медленно подошёл к ним поближе. Сейчас они выглядели абсолютно новыми, сияющими свежестью красок, невероятно милыми и дружелюбными, ровно так, как в своих детских воспоминаниях описывал их Эндрю. От их начищенных до блеска корпусов, от их застывших в приветственных позах тел не исходило и тени той леденящей, гнетущей ауры смерти и забвения, что окутывала их в мрачном будущем. Теперь, глядя на их безобидные, почти улыбающиеся морды, Нил с внезапной, болезненной ясностью понял: если бы не тот единственный, переломный момент в сыром, тёмном подвале много лет назад, если бы не предательство отца, то и маленький Натаниэль, как все эти дети вокруг, никогда не стал бы считать их монстрами. Они остались бы для него всего лишь весёлыми, немного неуклюжими роботами из детства. Молодой человек с усилием вспомнил, зачем он вообще приехал в этот сонный, неприметный город. Его миссия была чёткой и ясной: он должен был докопаться до истины, узнать, что же на самом деле творил его отец все эти долгие, тёмные годы. И только сейчас, в самый неподходящий момент, его осенило странное, тревожное понимание: его здесь никто не видел. Ни один из этих шумных посетителей, ни один ребёнок, бегущий с мороженым, ни один усталый официант не бросил на него даже мимолётного взгляда. Он был невидимкой, прозрачным призраком, скользящим сквозь гущу событий. А это могло означать только одно: всё это великолепие, весь этот шумный праздник жизни — не более чем сложная, детально проработанная иллюзия. Но чья? Чей мозг или чья память породила этот яркий мираж? Он не знал. Не мог даже предположить. Решив действовать, Нил мысленно отбросил паралич нерешительности. Стоит начать со складов этой пиццерии — там, в тишине и беспорядке, всегда можно было найти что-то, что не предназначено для глаз обычных посетителей. Он уже приблизился к неприметной двери в дальнем конце зала, поднял руку и инстинктивно потянулся, чтобы взяться за холодную металлическую ручку и открыть её. Но его пальцы, не встретив ожидаемого сопротивления, просто беспомощно прошли сквозь неё, как сквозь густой дым. Нил на секунду замер, удивлённый, но тут же вспомнил природу этого места. Всё здесь было обманом, игрой теней прошлого. Собрав волю в кулак, он просто шагнул вперёд, и его тело, не встречая преград, прошло сквозь плотную деревянную дверь, как призрак. Оказавшись по ту сторону, он огляделся. Небольшое складское помещение было заставлено коробками и завалено хламом. Части каких-то металлических изделий, винтики, шестерёнки лежали в беспорядке на пыльной полке. Напротив, на столе, старательно разложенные по размеру, стояли инструменты: отвёртки, гаечные ключи, пассатижи. Здесь царил рабочий, мужской порядок, но никаких явных улик, никаких следов преступления Нил не обнаружил. Значит, нужно было идти дальше, исследовать другие, более потаённые части здания. Нил задумался, куда стоит направиться в первую очередь, и его выбор пал на охранную будку. Возможно, там остались журналы, записи, что-то, что могло пролить свет на происходящее. Он уже повернулся в направлении главного зала, как внезапно, краем глаза, уловил движение. У чуть приоткрытой двери, ведущей в один из служебных коридоров, стоял жёлтый кролик. Не маленькая плюшевая игрушка, а полноростовой, пугающе реалистичный костюм, ростом с взрослого человека. Тот стоял, слегка склонившись, и о чём-то тихо, убедительно разговаривал с маленькой девочкой в ярком платьице. Джостен не смог разобрать слов из-за общего шума, но ледяное предчувствие сжало его горло. Он понял, что здесь что-то нечисто, что-то смертельно опасное. Ведь именно в этой, настоящей пиццерии, по всем канонам и легендам, не должно было находиться жёлтого кролика. Этого персонажа здесь никогда не было. Тем временем, закончив разговор, кролик плавно скрылся за тяжёлой дверью, на ходу мягко, но властно прихватив с собой за руку доверчивую девочку. Нил в панике огляделся, пытаясь поймать чей-либо встревоженный взгляд — но никто. Никто из взрослых, поглощённых общением, не заметил, что ребёнок пропал из виду, растворился в лабиринте служебных помещений. Чувство беспомощной ярости подтолкнуло Нила. Он ускорил шаг, а потом и вовсе побежал в ту зловещую сторону, сердце колотясь где-то в горле. Снова пройдя сквозь дверь, как призрачное видение, он заметил, что парочка движется в направлении кухни — места, откуда доносились звон посуды и запахи готовки. Сердце от нарастающего волнения и ужаса бешено колотилось, казалось, вот-вот выскочит из груди, разорвав её изнутри. Добравшись до кухни, он рванул внутрь и увидел привычную картину: несколько сотрудников в белых колпаках и фартуках, не обращая друг на друга никакого внимания, механически выполняли свою монотонную работу. Он не увидел среди них ни жёлтого костюма, ни испуганного ребёнка. Воздух, насыщенный запахами еды, внезапно показался ему удушающим. Тогда он повнимательнее, вглядываясь в полумрак, огляделся по периметру и заметил то, что раньше ускользало от его внимания: прямо перед кухней, в глухой стене, почти сливаясь с панелями, стояла ещё одна, узкая и неприметная дверь. Он её не видел раньше, видимо, так и было задумано её создателем — чтобы не привлекать внимание. Вот именно туда, в эту тёмную щель, они и вошли. Нил, сделав глубокий, дрожащий вдох, шагнул следом. Внутри было полутемно и тихо. Девочка стояла посне небольшой подсобки и с неподдельным, детским любопытством смотрела на жёлтого кролика. А тот, в свою очередь, стоял к ней спиной и чем-то сосредоточенно занимался у раковины; чем именно — они оба, девочка и невидимый наблюдатель, пока не знали. Нил, крадучись, словно боясь спугнуть и без того страшную сцену, подошёл так, чтобы увидеть: кролик тщательно, с почти медицинской скрупулёзностью, мыл длинный, узкий кухонный нож. Вода стекала с лезвия, сверкая в тусклом свете одинокой лампочки. По спине Нила, от шеи до самого копчика, прошли леденящие мурашки, предчувствие того, что сейчас должно было произойти, сдавило виски тисками. Воздух будто выбили из его лёгких одним резким ударом. Древний, животный инстинкт самосохранения неистово вопил внутри, веля ему бежать как можно дальше, вырваться из этого кошмара, но его тело, призрачное и беспомощное, никак не слушалось, будто прикованное к месту. Вдруг кролик закончил свой неторопливый ритуал, стряхнул с лезвия последние капли и плавно, почти театрально, повернул голову в сторону ребёнка. Девочка, заворожённо-непонимающая, смотрела на того, кто сейчас, в следующие секунды, решит её судьбу, её жизнь, оборвав её на самом старте. Сердце Нила билось с такой бешеной, нечеловеческой скоростью, что боль отдавала в уши. Он чувствовал, как мельчайшие капли холодного пота выступают на лбу и стекают по вискам, хотя знал, что это всего лишь проекция, иллюзия его ужаса. От мысли, что сейчас он станет свидетелем ещё одной, совершенно реальной смерти, его всего трясло. Нил отчётливо понимал полную безнадёжность своего положения, свою абсолютную, унизительную беспомощность, но отчаяние, смешанное с яростью, заставило его попробовать хоть что-то. Парень начал бестолково, почти истерично толкать девочку, пытаться встать между ней и монстром, обратить на себя хоть малейшее, мимолётное внимание, закричать — но его пальцы проходили сквозь ткань её платья, а голос застревал в беззвучном крике. Ничего не вышло. А кролик тем временем начал медленно, неумолимо идти к ним, а точнее — к ней. Он спрятал сияющий кухонный нож за спиной, в жесте, полном чудовищного лицемерия. Кажется, даже наивная девочка почувствовала исходящую от него ледяную волну угрозы и инстинктивно начала пятиться назад, к стене. Но уйти далеко в крошечной комнатке ей не удалось, путь к отступлению был отрезан. Кролик, словно отрабатывая давно заученное движение, резко замахнулся ножом. Стальное лезвие, описав в воздухе короткую, смертоносную дугу, прошло сквозь ткань и плоть. Послышался короткий, пронзительный, раздирающий душу крик боли, такой настоящий и живой, что у Нила потемнело в глазах. Он думал, что хоть кто-то снаружи, на шумной кухне, увидит её, услышит этот крик, но… ничего. Ни один звук не прорвался сквозь толстые стены. Никто не слышал их — никто не мог, не хотел, не догадывался помочь ей. Нож взметнулся и опустился ещё несколько раз, методично, без злобы, почти механически. Маленькое, хрупкое тело обмякло и бездыханно упало на линолеум, с тихим, ужасающе мягким стуком. Под ним тут же, стремительно растекаясь, появилась тёмная, почти чёрная в этом свете лужа густой, вязкой крови. В её широко раскрытых, уже мутнеющих глазах ещё текли слёзы, смешиваясь с пылью на щеках. После того как из её груди, с тихим клокотанием, вышел последний, едва слышный выдох, она больше не издала ни звука. Наступила гробовая, давящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием человека в костюме. Мужчина, носивший костюм убийцы, снял маску. И под ней, в поту, с совершенно спокойным, даже усталым лицом, оказался Натан Веснински. Его отец. Как по щелчку выключателя, парень проснулся в своей собственной, залитой утренним светом кровати, весь в холодном, липком поту. Простая хлопковая футболка противно прилипла к телу, а в горле пересохло и першило от нехватки воды и сдавленных во сне криков. Его разбудил назойливый, пронзительный будильник, который пищал на всю спальню, разрывая остатки кошмара. Голова раскалывалась от боли, будто по ней методично били тяжёлой кувалдой. Выключив будильник со второго раза, промахнувшись дрожащей рукой, он раздражённо и беспомощно нахмурился, пытаясь вцепиться в реальность. Первым делом, едва волоча ноги, он побрёл на кухню за питьевой водой. Рука дрожала, когда он наливал воду в стакан, и часть пролилась на стол. Нил жадно, большими глотками глотал прохладную жидкость, чувствуя, как она обжигающе-приятно течёт по пересохшему пищеводу. Струйки воды стекали по его шее, оставляя влажные дорожки на футболке. Наконец, чуть успокоив бешеный ритм сердца, он молча принял душ, стоя под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя не только физическую грязь и пот, но и липкий, въевшийся в кожу ужас увиденного. Тёплая вода, стекая по телу, принесла облегчение. После душа, обернувшись в мягкое полотенце, он наконец-то начал чувствовать себя хоть немного живым, а не просто свидетелем из сна. Решив пообедать чем-то простым и не требующим усилий, он достал пачку лапши быстрого приготовления. Мысли путались, в памяти с навязчивой чёткостью всплывало, как стальное лезвие проходило сквозь тонкую ткань и тело ребёнка. В голову приходила целая лавина неотвеченных, мучительных вопросов: было ли это сном наяву или всё-таки правдой? Или он постепенно, день за днём, сходит с ума от груза прошлого? Если это правда, неужели всех остальных детей тоже убил его отец? И куда, в какое забытое богом место, он прятал потом эти маленькие, бездыханные тела? Неужели полиция, при всей её нерасторопности, могла ничего не заметить, не насторожиться? Он так и простоял, замерши с пачкой лапши в руках и уставившись в одну точку на обоях, пока чайник не зашипел и не выключился, сообщив, что вода закипела. На автомате, достав с полки глубокую миску, он заварил лапшу, залив её кипятком, и стал ждать, пока она размягчится. А пока она настаивалась, в нём созрело решение: он должен был найти ту самую девочку, узнать её имя, её историю. Дойдя до спальни, он включил компьютер, и его холодный голубой свет озарил напряжённое лицо. Вбил в поисковик чёткий, как приговор, запрос: «пропавшие дети в пиццерии "Фредди Фазбер" города Пальметто 1998 года». Как и в прошлый раз, он нашёл несколько тематических, полузаброшенных сайтов и форумов, посвящённых городским легендам. В этот раз он решил пойти дальше и разузнать именно о жертвах, а не только об обстоятельствах. Пролистав ещё несколько страниц, кликая на самые невзрачные ссылки, он нашёл ту самую, старую, архивированную новостную заметку, где сухим, официальным тоном говорилось об именах пропавших без вести детей. Первой в списке значилась Элисон Джамайка Рейнольдс. Вторыми — Брайан Сет Гордон и Мэттью Донован Бойд. И последним, четвёртым — Кевин Дэй. Четверо детей, исчезнувших в разное время, но в одном и том же зловещем месте. Именно её, Элисон, он и видел во сне — ту самую маленькую, хрупкую, невероятно красивую девочку с большими глазами. На последнем доступном фото она задувала свечи на праздничном торте — видимо, у неё только что был день рождения, и она смеялась, не подозревая, что её будущее уже украдено. Глядя на эту улыбку, Нил почувствовал, как в горле встал тяжёлый, болезненный ком. Как же всё было сложно, запутано и чудовищно несправедливо. Лапша в миске уже давно приготовилась и даже успела полностью остыть, превратившись в холодную, непривлекательную массу. Но аппетита, естественно, не было вообще, во рту стоял горький привкус адреналина и горя. Однако мозг сигнализировал, что пополнить желудок чем-то всё же необходимо, нужно держаться за реальность хотя бы через базовые потребности. Закончив с безвкусной трапезой, почти не ощущая её, он решил, что стоит выйти из четырёх стен и немного прогуляться, чтобы проветрить голову. Взяв потертый кожаный кошелёк, наушники, телефон и связку ключей, он вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь. В пустом, пахнущем затхлостью подъезде никого не было, да и встречать сейчас кого-либо он в глубине души не хотел, боясь своего собственного, вероятно, дикого взгляда. Выйдя на улицу, он заметил, что солнце, большое и багровое, уже почти начало медленно уходить за горизонт, окрашивая края облаков в золотисто-розовые тона. Погода была по-вечернему тёплой и спокойной. Лёгкий, почти ласковый ветерок играл с его непослушными волосами. По улице неспешно гуляли люди, парочки, семьи с колясками, общаясь между собой, смеясь. Мир вокруг был так спокоен, идилличен и нормален, что Нил на миг забыл, что всего час назад его сознание было свидетелем самого настоящего, холоднокровного убийства. Выбрав на телефоне случайный, спокойный плейлист, он засунул наушники в уши, погрузившись в свой собственный, звукоизолированный мирок, и пошёл своей дорогой, куда глаза глядят. Вскоре шаг перешёл в лёгкую, ритмичную рысь. Он медленно, но уверенно бежал по спящему городу. Бежать в наушниках, в которых играла успокаивающая, инструментальная музыка, бежать по пустынным аллеям парка и тихим улочкам спальных районов, не обращая никакого внимания на редких окружающих, и хотя бы на время забыть, что твой собственный отец — серийный убийца, скрывающийся под маской обычного человека. Вот чего ему сейчас отчаянно не хватало. На бегу, в такт шагам, он вспомнил, как в детстве они с матерью бегали по утрам перед школой в похожем парке, только в Аризоне. Именно она, своим примером и поддержкой, привила ему любовь к этому занятию, к этому ощущению свободы и контроля, когда всё в жизни шло наперекосяк. Бег всегда спасал его от тревоги, от навязчивых мыслей, от чувства ловушки. Так он мог на время ощутить себя просто обычным молодым человеком без целого склепа скелетов в семейном шкафу. А солнце тем временем уже наполовину скрылось за линией горизонта, окрасив небо в густые, сочные оттенки розового, оранжевого и сиреневого. Полупрозрачные, перистые облака будто бы плыли по этому огненному полотну, завершая день. Нил остановился, лишь когда воздуха перестало хватать в груди, и он, согнувшись, упёрся руками в колени, отдышиваясь. Затем лёгкими, почти невесомыми шагами он дошёл до ближайшего минимаркета, маячившего на углу знакомой вывеской. Прохладный, почти ледяной воздух ударил ему в лицо, едва он переступил порог — видимо, кондиционеры работали здесь на полную мощность, создавая резкий контраст с уличной теплыночкой. Внутри, среди ярких стеллажей, было всего несколько человек. Без каких-либо раздумий, на автомате, он пошёл в отдел холодных напитков, к знакомым холодильным витринам. Взяв первую попавшуюся под руку пластиковую бутылку с минеральной водой, он направился к кассе, где горела неоновая вывеска «Открыто». На кассе образовалась небольшая, но неторопливая очередь. Прямо перед ним стоял невысокий парень с аккуратно уложенными пепельными волосами. Так он простоял там около минуты, погружённый в свои мысли, и вот, наконец, подошла очередь парня перед ним. Тот выложил на глянцевую стойку кассы целых десять шоколадных батончиков одной и той же марки. Кассир, молодой парень, сначала с лёгким недоумением посмотрел на гору сладкого товара, а потом вопросительно поднял брови на посетителя. — Эндрю, серьёзно? Оставишь хоть один мне? — начал кассир с лёгкой, дружеской ухмылкой. Только сейчас, отвлечённый от своих мыслей, Нил обратил внимание на профиль парня перед собой. Это был его напарник, Эндрю Миньярд. В ушах ещё тихо играла музыка, заглушая окружающие звуки, так что раньше он не стал разглядывать других посетителей. Нил внутренне удивился этой случайной, такой неожиданной встрече сегодня, вдали от работы. — Привет, — поздоровался Нил, слегка касаясь Эндрю по плечу, чтобы привлечь внимание. Миньярд обернулся, и его обычно спокойное лицо на миг отразило лёгкое, почти незаметное недоумение от неожиданной встречи. Затем черты снова приняли привычное, отстранённо-скучное выражение. Блондин просто кивнул ему в ответ, здороваясь без лишних слов. Кассир тем временем закончил пробивать батончики и вопросительно посмотрел на Джостена. Сотрудник оказался молодым, высоким парнем со смуглой, здоровой кожей и большими, тёмно-карими глазами. В этих глазах, в отличие от Эндрю, читалась открытая, почти детская радость и наивная доброжелательность. Нил поставил на кассу свою бутылку с водой и начал доставать из кошелька смятую купюру. — Здравствуй, — бодро сказал кассир Нилу. — Ты, кажется, знаком с нашим сладкоежкой Эндрю? — Он мой напарник, — сухо и немного преждевременно ответил за Нила сам Эндрю, не глядя ни на кого. — А, точно, теперь вспомнил! Эндрю как-то упоминал, что у него на работе появился новый напарник, — продолжил кассир, оживляясь. — Знаешь, я даже немного удивлён, что встретил тебя вот так, случайно. Весь город, а столкнулись здесь. Нил ничего не ответил, только молча кивнул, продолжая ждать, когда ему назовут сумму, желая поскорее завершить это общение. — Чуть не забыл представиться, совсем из головы вылетело. Меня зовут Николас Хэммик, но все зовут просто Ники. Я, собственно, кузен этого угрюмого типа. — Ники с широкой, открытой улыбкой протянул ладонь для рукопожатия через стойку. — Я Нил. Нил Джостен, — ответил он, немного скованно пожимая протянутую руку. Ники, заметив, что сзади подошло ещё несколько нетерпеливых посетителей, перестал развивать беседу. Он быстро пробил бутылку, принял купюру, отсчитал сдачу мелкими монетами и бумажками. Оба парня, попрощавшись кивками, вышли из прохладного минимаркета обратно в тёплые объятия летнего вечера. Эндрю спокойно разворачивал и ел один из батончиков, а Нил открутил крышку и сделал несколько долгих глотков холодной воды. Он физически чувствовал, как приятный холод растекается внутри него, немного осаждая внутренний жар. Выпив примерно половину, он снова закрыл бутылку. Какое-то время они шли рядом в тяжёлом, неловком молчании, и только их шаги отстукивали асинхронный ритм по асфальту. Нил внутренне метался, не зная, как разрушить это гнетущее молчание. Одно дело — говорить о работе, о камерах и аниматрониках, когда они напарники в общей будке, но сейчас, на улице… Спросить банальное «как дела»? Прозвучало бы фальшиво и странно. А что, если они просто молча дойдут до угла и разойдутся в разные стороны, так и не сказав больше ни слова? — Любишь бегать? — неожиданно, первым прервав неловкую тишину, спросил Эндрю, не глядя на него. — А? Да, люблю, — Нилу почему-то стало ещё более не по себе рядом с ним вне рабочей смены, этот вопрос звучал как-то слишком лично. — А город, кстати, довольно уютный, я недавно переехал. В Аризоне, откуда я родом, было намного жарче и суше, чем здесь. — Учиться сюда приехал? — продолжил Эндрю своё минималистичное допрашивание. — Да, в местный колледж. Вообще-то, не ожидал увидеть тебя сегодня здесь, да и знакомиться с твоим кузеном так, спонтанно, тоже не планировал. — Веришь в судьбу? В такие вот случайные встречи? — Эндрю произнёс это с таким нейтральным тоном, что было невозможно понять, шутит он или спрашивает всерьёз. — Нет, — спокойно, без раздумий ответил Нил. — Думаю, что всё это просто цепь случайностей. Верить в судьбу, предначертание — бессмысленно. Эндрю лишь молча кивнул на это, и больше они ни о чём не говорили, каждый погрузившись в свои мысли, пока их пути не разошлись на следующем перекрёстке. Нил даже не помнил отчётливо, как в итоге добрался до дома. Не помнил, как попрощался с Эндрю — наверное, просто кивнул, — и как они разошлись в разные стороны. За окном его квартиры уже плотно лежала тёмная, густая ночь. Часы показывали, что через полчаса он должен был заехать за Эндрю, чтобы вместе отправиться на свою очередную, ночную смену. Нил механически, почти с благоговением, стал аккуратно гладить свою синтетическую униформу, боясь хоть как-то помять или испортить её, как будто от её вида зависела его безопасность. Время на электронных часах мигало цифрами 21:34. Пока он собирался, нервно проверяя карманы, прошло ещё двадцать минут. Как обычно, он вышел из дома, выключив везде свет, погрузив жилище во тьму. Дошёл до своей старой, потёртой машины, сел за руль и поехал к условленному месту встречи с Эндрю. Тот уже стоял у обочины, прислонившись спиной к одному из бетонных столбов, и курил. Его лицо, которое обычно не выражало ровным счётом ничего, и сейчас не выказывало ни единой эмоции, будто вырезанное из камня. — Коты или собаки? — неожиданно, без всякого предисловия, спросил Эндрю, сделав затяжку. — Коты, — не задумываясь, ответил Нил, заводил двигатель. — Правильный ответ, — Эндрю щёлкнул пальцами, одобрительно, как будто поставил галочку в невидимом тесте. — А в таком вопросе вообще бывают правильные ответы? — удивился Нил, трогаясь с места. — Мгм, — промычал Миньярд, подтверждая его слова с невозмутимой серьёзностью. — Бывают. Тогда… твой любимый цвет? — Чёрный и синий, — отчеканил Эндрю, глядя в тёмное окно. — А мой… наверное, серый, — после паузы сказал Нил, чувствуя лёгкую нелепость этого обмена фактами. — Я не спрашивал, — сухо заметил Эндрю, но в его тоне не было обиды, лишь констатация. — Любимый жанр музыки? — Я не знаю. Обычно слушаю всё, что попадается, что подходит под настроение, — отвечал Нил, стараясь не отвлекаться от ночной дороги, освещённой лишь фарами. — А ты? Что ты предпочитаешь: сладкое или острое? — Сладкое. Без вариантов, — ответил Эндрю. — А ты? — Возможно, по большей части я выберу острое. Не особо люблю сладкое, приторность быстро надоедает. — Ты ответил неправильно, — произнёс Эндрю чуть недовольным, почти детским голосом, и Нил впервые заметил в нём что-то, кроме скуки или раздражения. Нил на секунду задумался, какой бы вопрос задать следующим, чтобы поддерживать этот странный, отвлечённый диалог. И тут, как ледяная волна, вспомнился сон, пропавшие дети и неподвижная фигура отца над телом. Вопрос родился сам собой, вырвавшись из глубины тревоги. — Тебя… наша работа не выматывает? Не давит эта тишина и ожидание? — Не-а, я уже привык. Как к фоновому шуму, — пожал плечами Эндрю. — А почему ты выбрал именно эту работу? Не самое популярное место для студента. — Ну… — Нил замялся, выбирая слова между полуправдой и откровенностью. — Потому что знал, что в этой пиццерии работаешь ты. И в объявлении писали, что нужен напарник. Решил, что не стоит оставлять тебя одного в этом склепе. Когда я впервые увидел тебя, то подумал, что у тебя вообще нет никаких эмоций, будто ты запрограммированный терминатор, — с лёгкой, нервной усмешкой ответил Нил, тут же пожалев о своих словах. Взглянув украдкой на лицо Миньярда, он понял, что такой ответ ему явно не понравился, брови чуть сошлись. Рассказать настоящую причину, что его отец — чертов убийца, и он ищет улики, он, конечно же, не мог. Поэтому решил сказать другую часть правды, странную, но менее опасную: — А если честно, то меня с детства интересует сама история этой пиццерии. Ну, знаешь, городские легенды о том, что дети погибли здесь при странных обстоятельствах, и что их души до сих пор блуждают внутри здания, не находя покоя. — В судьбу не веришь, зато веришь в призраков и проклятые места? Странный ты человек, Нил Джостен, — произнёс Эндрю, и это был первый раз, когда он назвал его по имени и фамилии, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Так, в этом странном, прерывистом разговоре, они и доехали до места назначения. Чёрный силуэт пиццерии вырисовывался на фоне звёздного неба, огромный и подавляющий. Нилу почему-то казалось, что после этого общения в тесном пространстве машины они стали хоть на полшага ближе, и это крошечное сближение странным образом согревало его изнутри, противостоя ледяному страху перед зданием. По очереди, в почти ритуальной последовательности, они вышли из машины и направились к главному входу. Их, как всегда, ждала кромешная, почти физически осязаемая тьма за дверями и знакомый запах пыли, плесени и старого масла, смешанный с запахом разваливающейся мечты. Нил, заходя внутрь, снова, как и во сне, вспомнил ту иллюзию — многолюдный, яркий зал, наполненный смехом. А сейчас перед ним было просто никому не нужное, выброшенное временем место, склад теней и страхов. Грусть, тяжёлая и липкая, накатила на него: осознание, что место, где когда-то царили радость и беззаботное веселье, превратилось в этот старый, забытый всеми саркофаг, было невыносимым. Мелькнула пугающая мысль: если он погибнет здесь, задохнётся в этой тишине, станет ли он таким же забытым призраком, запертым в этих стенах? Нил внезапно осознал, что застыл посне тёмного коридора, а его напарник уже давно, не дожидаясь, скрылся в направлении охранной будки. Из будки вырвался луч фонарика, метнулся по стенам и на секунду ослепил Нила. Эндрю посветил прямо в его лицо, пытаясь понять причину этой странной остановки. Только под этим холодным, вопрошающим светом Нил содрогнулся и, спотыкаясь о собственные мысли, продолжил путь. Охранная будка встретила его тусклым, мерцающим светом лампы дневного света — единственным живым источником освещения во всей этой огромной, мёртвой пиццерии. Включив монитор с характерным сухим щелчком, Эндрю начал свой обычный, методичный осмотр камер. Экран, как старый, больной организм, тут же чуть заглючил, полосы пробежали по изображению, и из колонок послышался шипящий, неприятный звук, похожий на сдавленный вдох. — Нам стоит сначала, как обычно, осмотреть всё вокруг, — сказал Миньярд, не отрывая взгляда от глючащего экрана. — Разделимся. Я иду в левое крыло, проверю сцену и склады слева. А ты — в правое, коридоры и кухню. Быстро, без задержек. Нил молча кивнул, взял свой тяжёлый фонарь и вышел из будки, направляясь в первый правый коридор. Луч света выхватывал из тьмы облупившуюся краску, паутину в углах и следы давнего запустения. Он уже ходил здесь — но не в реальности, а в своём сне. Именно по этому самому коридору вёл его отец ничего не подозревающую жертву. Сердце сжалось. Он решил, что хочет проверить место, которое видел в кошмаре — ту самую комнату рядом с кухней. Подойдя к кухне, он стал внимательно водить лучом фонаря по стене, ища ту самую, неприметную дверь. И нашёл. В прошлые реальные смены он её не замечал — она была мастерски вписана в панели, почти невидимая. Дверь была такой же, как во сне. Рука дрогнула. Открыв её (на этот раз ручка поддалась, скрипнув), он шагнул внутрь. В узком луче света предстал огромный, пыльный ящик, по форме напоминающий гигантский, неврученный подарок. Сверху, чуть обвисший от времени, но всё ещё узнаваемый, красовался большой бант из обтрепавшейся ленты. Помимо этого ящика, в крошечной комнатке не было ровным счётом ничего. Воздух стоял неподвижный и спёртый. Джостен подошёл ближе. Что, если внутри… останки? Тот самый последний секрет его отца? Он огляделся в поисках защёлки, крючка, чего угодно, но не нашёл. Тогда, преодолевая отвращение и страх, он упёрся пальцами под крышку и попробовал приподнять её. Дерево скрипело, пыль посыпалась ему на руку. Посветив фонариком в образовавшуюся щель, он сначала отшатнулся — ему показалось, что внутри сидит живой человек, скрючившись. Но, присмотревшись, с облегчением и новым витком тревоги понял: это была кукла. Кукла в человеческий рост, с бледным, потрескавшимся лицом и длинными, тонкими конечностями. На её груди болталась потрёпанная бирка с неровной надписью: «Марионетка». О таком аниматронике, таком персонаже он никогда не слышал ни в легендах, ни в документах. Видимо, она была последним, никому не известным творением Натана, его тайным ребёнком из проволоки и ткани. Уняв подкатившую к горлу тошноту, он опустил крышку и быстро вышел из комнаты. Только собрался прикрыть за собой дверь, как сзади, из глубины коридора, послышался отчётливый, металлический стук. Чёткий, одинокий, как удар сердца этого здания. Нил резко обернулся, вскинув фонарь, но луч выхватил лишь пустые стены и длинные тени. Ничего. Тишина. Его отвлек голос Эндрю, донёсшийся из главного зала, звавший его. Не обращая больше внимания на звук (мало ли что могло упасть в старом здании), он, стараясь не бежать, пошёл к напарнику. —Т ы где был? — первым делом, с лёгким раздражением, спросил Эндрю, его фонарь был направлен Нилу прямо в лицо. — Просто… смотрел, что внутри того подарка, о котором говорил, — ответил Нил, отводя рукой луч. — Рядом с кухней есть дверь, я зашёл туда и увидел огромный ящик. Стало интересно, открыл крышку, а там… кукла. Марионетка, судя по бирке. — Дверь рядом с кухней? — переспросил Миньярд, и в его голосе впервые прозвучало не просто недоумение, а настороженность. — Ты уверен? — Да, она незаметная, но если приглядеться — видно. Я только сегодня её заметил. А ты её раньше не видел? — Ваймак мне о ней ничего не говорил. И я за все смены её не замечал. Странно, — сказал Эндрю медленно и пошёл в сторону будки, его шаги стали быстрее. — А ты… за этот месяц, до моего прихода, ничего странного вообще не видел? — спросил Нил, догоняя его, чувствуя, как их общая тревога нарастает. Добравшись до будки и снова оказавшись в её тесном, освещённом пространстве, Эндрю ответил, глядя прямо на него: — Все «странности», Нил, начались именно после твоего прихода, если ты не заметил. Ровно с того дня. —А… да? — Нил почувствовал укол вины, хотя и не мог объяснить почему. — Надеюсь, это просто чертовское, нелепое совпадение, — с недовольством и усталостью бросил блондин, отводя взгляд к мониторам. — Я тоже на это надеюсь, — тихо сказал Нил, и в его голосе звучала неподдельная, горькая искренность. После этого, пытаясь сбить напряжение, парни заговорили о чём-то отвлечённом. О несбыточных мечтах: что бы они сделали, если бы у них появились миллионы долларов. Эндрю сказал, не моргнув глазом, что купил бы самую дорогую, самую быструю машину, какую только можно найти — Мазерати или что-то подобное, и укатил бы из этого города, не оглядываясь. Нил, подумав, ответил, что создал бы большую, тихую частную библиотеку редких, старинных книг, куда можно было бы приходить и просто теряться среди страниц и запаха старой бумаги. Эндрю лишь удивлённо поднял бровь, но не стал осуждать, просто кивнул, приняв этот странный, для него, ответ как данность. Они так увлеклись этим призрачным планированием будущего, что почти забыли следить за камерами, за тёмными залами на экранах. Лишь изредка бросали рассеянные взгляды на монитор. И вот, в один из таких моментов, экран снова вздрогнул, изображение поплыло, заснежило и… погасло, погрузив будку в тревожную тишину, нарушаемую только гудением системы. Оба моментально напряглись, вспомнив прошлую смену и попытку кражи. Прошла мучительно долгая минута, изображение с рывком вернулось. И, как в прошлый раз, Бонни, фиолетовый кролик, стоял не на своём месте на сцене, а в проходе между столиками, будто застигнутый в движении. Парни уже было синхронно вскочили, чтобы выйти и проверить зал, как камера снова заглючила, изображение пропало. И в тот же миг, из глубины здания, до их ушей донеслись тяжёлые, механические шаги. Чёткие, металлические, раздающиеся с равными интервалами. Шаги прекратились ровно тогда, когда монитор снова ожил. На экране главный зал был пуст. Эндрю, с побелевшими костяшками на пальцах, переключил камеру на склад. И там, в центре кадра, неподвижно стоял аниматроник. И он смотрел. Прямо в объектив. Прямо на них. — Что происходит, Эндрю? — тихо, сдавленно спросил Нил, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. — Знал бы я, чёрт возьми, — напряжённо, сквозь зубы ответил Эндрю, его глаза не отрывались от застывшей фигуры на экране. Экран снова погас, погрузив всё во тьму, и шаги послышались снова. Теперь ближе. Громче. Каждый удар металла об пол отдавался в висках. Нил, движимый адреналином, выглянул из двери будки и посветил фонариком в чёрный зев коридора. Шаги становились всё отчётливее, приближаясь. И в какой-то момент, в самом конце луча света, он увидел его. Аниматроник. Фиолетовый кролик. И он шёл. Не тащился, не ковылял, а шёл уверенной, пугающе целенаправленной походкой прямо на них. Нил замер, парализованный этим зрелищем. Камеры в будке снова заработали, и на маленьком экране он видел то же самое: кролик в коридоре, приближающийся к их убежищу. — Эндрю, разве они… разве они вообще могут работать? Ходить? — Не должны! — почти выкрикнул Эндрю, его спокойствие дало трещину. — Они сломаны, официально списаны уже шесть лет! Двигатели заклинило, программы стёрты! — А как тогда он… идёт к нам? — Откуда мне знать, Нил?! — крикнул Эндрю в ответ, и в его голосе прозвучал настоящий, неподдельный страх. Кролик продолжал приближаться, тяжёлые шаги заполняли собой всю вселенную звуков. Он был уже в десяти метрах. Пять. Нил стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от пустых, пластиковых глаз, в которых отражался свет его фонаря. Тело не слушалось, ноги стали ватными. И в тот самый миг,когда расстояние сократилось до пары метров, кто-то мощно схватил его за локоть, резко дёрнул и втолкнул внутрь будки. Нил едва удержался на ногах. Раздался оглушительный, окончательный грохот — Эндрю захлопнул тяжёлую металлическую дверь, и щёлкнул замок. Аниматроник остался снаружи, по ту сторону тонкого металла. Только тогда Нил вырвался из оцепенения. Они были в ловушке, но живы. Обе двери будки были теперь закрыты. Эндрю стоял перед ним, спиной к двери, его грудь тяжело вздымалась. Нил, движимый нездоровым любопытством и ужасом, подошёл к маленькому смотровому окну. Сделав шаг, он снова почувствовал железную хватку на своём запястье — Миньярд снова удерживал его. — Я… я только посмотрю, — прошептал Нил. Хватка ослабла,руку отпустили. Он осторожно, стараясь не шуметь, включил фонарик и поднёс его к грязному стеклу. И увидел. За стеклом, вплотную к двери, стоял аниматроник. Он не бил в дверь, не скребся. Он просто стоял. И смотрел. Прямо на него. Пустые глазницы, освещённые лучом изнутри, казались бездонными. Сердце Нила на секунду остановилось, а затем забилось с такой силой, что боль пронзила грудную клетку. Он испуганно, резко отпрянул от окна, спотыкаясь о стул. Прошла вечность,может, минута. И кролик пошевелился. Медленно, плавно развернулся и пошёл обратно, в темноту. Его шаги стали постепенно стихать, растворяясь в тишине, но пульс в висках у Нила бился всё чаще и громче, заглушая всё. Эндрю гневно, сдавленно выдохнул, словно выпуская пар, и закрыл лицо ладонями. Его плечи были напряжены до каменной твёрдости. Нил не заметил, как сам перестал дышать, застыв в неестественной позе. Он был мокрым от холодного пота. В тесной будке воцарилась тяжёлая, густая атмосфера паники и невысказанных вопросов, воздуха катастрофически не хватало, его хотелось разорвать зубами. Но это было не самым страшным. Нил вспомнил, что читал в старых отчётах: один из этих аниматроников, при неисправности, когда-то с нечеловеческой силой прокусил стальную балку во время тестов. А значит, расправиться с их хрупкими черепами для него было бы игрой. Эта мысль пронзила его ледяной иглой. Нил не стал пытаться успокоить Эндрю,понимая, что слова сейчас бессильны. Он просто оставил его в покое, дав время собраться, и переключился на мониторы, словно в них была хоть какая-то надежда. Кролик снова стоял у сцены, застыв в той же позе, что и раньше. Остальные тоже не двигались. Он перевёл взгляд на индикатор энергии: когда они пришли, было сто процентов, а сейчас, хотя на часах светились цифры «03:00», осталось всего пятьдесят один процент. Сердце упало. При таких темпах расхода — из-за постоянных глюков, работы дверей и мониторов — энергии не хватит даже до пяти утра. — Он ушёл обратно, — тихо сказал Нил, голос звучал хрипло. — Нам стоит… стоит открыть двери. Закрывать их — слишком большой расход. — Повтори. Открыть эти чёртовы двери? Ты с ума сошёл? — Эндрю опустил руки с лица, его глаза были широко раскрыты. — Да. Энергии не хватит, это математика. А выходить потом, когда она кончится полностью и всё отключится, в кромешную темноту, пока он где-то там бродит — это не вариант. Это самоубийство для нас обоих. Нужно экономить её как можно дольше, а значит — держать двери открытыми, следить по камерам и слушать. Эндрю,стиснув зубы, кивнул. Он включил фонарь, подошёл к окну и ещё раз тщательно проверил коридор, прежде чем медленно, со скрежетом повернуть ручку и открыть первую дверь. Нил всё это время не отрывал глаз от камер, следя за неподвижной фигурой у сцены. С четырёх до пяти часов техника, словно издеваясь, вела себя идеально — ни одного глюка. Но парни не расслаблялись. Они сидели в будке, не разговаривая, прислушиваясь к каждому шороху, каждому скрипу старого здания за стенами. Бонни не двигался. Нил уже начал надеяться, что тот застыл насовсем, что это был единичный, пугающий сбой. Но ровно в пять ноль-ноль камеры снова дали сбой, экран погас на несколько секунд. Когда мерцающее изображение вернулось, кролика у сцены не было. Эндрю лихорадочно переключал камеры. И нашёл. Он был уже на складе, в самой глубине. И снова стоял, повернув голову, будто глядя прямо через экран на них. Пробило шесть утра. Пронзительный, долгожданный звук будильника на телефоне Эндрю возвестил об окончании кошмарной смены, но облегчения не пришло, напряжение не ушло, а лишь сменилось новой тревогой. В голове у обоих крутился один и тот же, животный вопрос: погонится ли он за ними, когда они побегут к выходу? На камере склада фиолетовый кролик всё так же стоял недвижимо.Воспользовавшись моментом, они молча, переглянувшись, кивнули друг другу. Эндрю распахнул дверь будки, и они, не сговариваясь, рванули вперёд, к далёкому прямоугольнику света главного входа. Ноги подкашивались, но адреналин нёс их вперёд. Они выскочили на улицу, и Нил, дрожащими руками, защёлкнул тяжёлый замок. Оба, не оглядываясь, побежали к машине, припаркованной в двадцати метрах. Не дожидаясь, пока Эндрю закроет свою дверь, Нил резко повернул ключ, ударил по газам, и старая машина рванула прочь от пиццерии, оставляя за собой шлейф пыли и невысказанного ужаса. Аниматроник,который официально был сломан шесть лет назад, вдруг ожил и начал преследовать их. Значит, в прошлый раз в здание проникли не грабители — это двигался сам робот. Мысль о том, что они тогда, в темноте, пытались его сдвинуть, а он, возможно, просто притворялся, вызывала леденящие мурашки по всему телу. Эндрю,всё ещё тяжело дыша, достал телефон и, проклиная всё на свете, набрал чей-то номер. После трёх долгих гудков послышался хриплый, уставший, явно разбуженный голос: — Миньярд, это что за чёртовщина? По какой причине ты звонишь мне в шесть утра? Это должно быть что-то очень важное. — А вы тогда объясните мне, по какой причине аниматроник в вашей пиццерии, который официально не работал шесть, мать его, лет, вдруг ожил и пошёл на нас? Целенаправленно! — прокричал Эндрю в трубку, его спокойствие было полностью разрушено. — Что, блядь? — послышался шорох, звук падения чего-то, а затем более собранный, но всё ещё сбитый с толку голос: — Как это «заработал»? Они же все, Эндрю, все до одного, сломаны и обездвижены. У них даже питания нет постоянного. Ты в порядке? Твой напарник? — Нил со мной, жив-здоров, но мы оба не в восторге, — выдохнул Эндрю. — Передай ему трубку. Сейчас же. Эндрю молча протянул телефон Нилу. — Нил, это Ваймак. Скажи мне честно: аниматроник реально двигался, ходил? Или вы там… не знаю, перегрелись, выпили чего, и вам причудилось? — в голосе начальника сквозь недоверие пробивалась зарождающаяся тревога. — Да, мистер Ваймак, он двигался. И мы ничего не пили, даже кофе сегодня не было, — твёрдо ответил Нил, глядя на мелькающие за окном фонари. —Господи… Значит, придётся их проверять. Сегодня же, как только откроется сантехника, пришлю людей, электриков. Сидите пока тихо, никому не болтайте. — Хорошо, — коротко бросил Нил и вернул телефон. Звонок завершился.В машине повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только рёвом двигателя. — Шесть лет не работал, и тут вдруг… — начал Нил, не в силах закончить мысль. Эндрю ничего не ответил.Он просто достал пачку сигарет, выбил одну, закурил, глубоко затягиваясь. Нил, поймав его взгляд, жестом попросил одну. Блондин молча, не глядя, протянул ему пачку и зажигалку. Нил приоткрыл окно, впуская вихрь утреннего воздуха, и закурил, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, притупляя остроту пережитого. — Пустая трата моей последней сигареты, — наконец пробурчал Эндрю, глядя в окно. — Плевать. Я чертовски устал, — ответил Нил, и в его голосе звучала такая глубокая, всепоглощающая усталость, что это было правдой.