Долина Теней

— Уилл! Просыпайся, милый! Странное чувство, когда разницы не ощущаешь. Просыпание теперь — будто щелчок выключателя с сознанием: чик — и ты уже в своем теле. Только вот картинка перед глазами не меняется. Не меняется уже два года как. Жестковатая ткань простыни под пальцами. Она ничем не пахнет и можно нащупать фабричные заломы — мама купила новое постельное белье и перестелила накануне. Теперь придется привыкать заново. Раньше по структуре ткани можно было определить, что за комплект на кровати, вспомнить, как оно выглядело. Сейчас — стерильная пустота, будто в больнице. Угол рта досадливо дергается, но иначе никак. Перемены все равно будут. К ним надо быть готовым. Тишина в комнате после окрика мамы всегда становится особенной. Не пустой, а переполненной. Слух ловит движение — жизнь, — за стенками его безликого пространства. Но жизни там втрое меньше, чем привык Уилл: Джонатан сейчас в Нью-Йорке, на учебе, а Хоп уже должен был уехать в участок. Комната напротив же — склеп пыли и надежд на возвращение. За окном легкомысленно чирикают и перепархивают птицы. В их тупичке проезжих нет, только звуки леса. Запах слегка влажного дерева и свежести подтаявшего снега. Весна. Уилл знал как она выглядит — до 1987 года. Теперь оставалось лишь вспоминать. Он несколько мгновений вслушивается в капающий с крыши талый снег, но все же поднимается из своей стерильной в ощущениях кровати. Тапочки находятся на положенном им месте. Приятная предсказуемость. После всего случившегося переехать в свой старый дом оказалось лучшим решением. Стол, шкаф, полукруг до двери — все знакомо. Уилл смог бы сориентироваться здесь и с закрытыми глазами. Он невольно фыркает. Сейчас разницы нет никакой. Мимо письменного стола сразу к шкафу. В одежде он ориентируется по запаху: свежестиранная, с отдушкой, подходит. Мягкая, пару раз ношеная, носящая легкий аромат дерева от шкафа, пыли и едва уловимый — его собственный, — тоже. С грязным бельем сложнее: Уилл не может оценить степень, так что они с мамой выработали главный принцип: упал — сразу в стирку. Нет — носишь одежду три дня, после в стирку. Пока, вроде бы, проблем не было. Переодеться, оставить пижаму под подушкой. Заправить постель — научился. Заправленная, она оставляет меньше удивления, чем непонятно как лежащее одеяло где-то на краю. Предсказуемость. Путь до двери из комнаты можно пройти без рук. Потом — еще пятнадцать шагов до ванной. Тюбик зубной пасты, щетка с зубчиками ромбиком — это его. Поначалу было сложно: Джонатан или Хоппер старались, но могли по привычке бросить пасту в необычном месте, и Уиллу приходилось шарить руками по всему умывальнику в поисках. Порой он ее ронял, снова искал уже по полу. Мама как-то нашла его так: на четвереньках, запутавшегося в пространстве, с головой в дюйме от твердого обода унитаза. Вечером ругалась на Хоппера за невнимательность. Он извинялся. Уилл уверял, что все в порядке. С ним Все В Порядке. Степень давления на тюбик понятна. Звук щетки во рту сейчас все время кажется громким, почти оглушительным. Уже в коридоре пахнет кофе и чуть горелыми тостами. А еще волосами мамы. — Доброе утро, солнышко, — голос Джойс теплый, как и всегда. Уилл бы даже назвал его в последнее время: приторный. Сладкое ему нравилось, но мама, чей тон голоса не меняется по отношению к нему вот уже семь лет, — нет. Она берет его руку и мягко подводит к стулу. — Осторожно, тарелка прямо перед тобой. — Спасибо, мам. Его пальцы находят края тарелки. Потом — шероховатую поверхность тоста. Он отламывает от него кусочек. Хруст удовлетворителен. Совсем уж подгоревшую корку Уилл уже научился отличать. Вкус арахисового масла, малинового джема заглушают легкую прогорклость завтрака. — Хоп уже уехал? — спрашивает Уилл просто чтобы сказать что-то. Он ответ и так знает. — Да, полчаса назад. Сегодня у тебя сеанс с мисс Келли в одиннадцать, помнишь? — Помню. Конечно, он помнит. Сегодня единственный день на неделе, когда Уилл приезжает в школу, а не к ней домой на сессию. Разговоры о «принятии» и «новых стратегиях». О том, как жить дальше. Дальше — это куда? Это далеко? Он дойдет? Ему понадобится телескопическая трость? Чувство юмора у него явно стало лучше после всего случившегося. По крайней мере, Уиллу было смешно от этой шутки. Мисс Келли не оценила и назвала «защитной реакцией». Он допивает апельсиновый сок, чувствуя как его кислинка расползается по языку. — Мам, — окликает вдруг, повернув голову в ту сторону, где, как он знает, всегда садится Джойс. — Какой сегодня цвет у неба? Мама замирает на мгновение. Потом ее пальцы ложатся на его руку. — Серо-голубой, — тихо говорит Джойс. — Как… как твой старый свитер. Тот, который ты носил в семь лет, помнишь? И облака белые, пушистые, как сахарная вата с ярмарки. Уилл кивает, поворачивая лицо к окну. Вечно опущенные, но приоткрытые глаза — прозрачно-белые, — впиваются незрячим взором туда, за стекло. Он представил. Раньше мир жил у него в глазах. Приобретал форму на бумаге. Теперь он сжался до тактильной карты в сознании. Шершавая поверхность обоев в коридоре указывает на поворот к ванной. Прохладная гладкость дверной ручки. Ромбики зубной щетки. Все знакомо, но лишено цвета, композиции, жизни. Он не мог больше поймать искаженную гримасу Дастина, когда тот спорил с Лукасом — лишь слышал голоса. Не мог запечатлеть, как солнечный свет падает на рыжие волосы Макс, когда она, сосредоточенная, катается на скейте — осторожно, звук колесиков об асфальт был очень густым, раскладывался на слои. «Ноги дрожат» — «Ничего, ты справишься». Самое горькое было даже не в том, что он не видел. Внутри, за этими невидящими глазами, картины продолжали рождаться. Вспышками памяти. Пейзаж Изнанки, чудовищный и величественный. Лицо Одиннадцать в момент сосредоточенной ярости. Спокойные глаза Векны в тот миг, когда связь с Истязателем порвалась, и он остался просто Генри Крилом в искалеченном аномалиями теле. Уилл хранит эти образы как музейные экспонаты под стеклом. Но вынуть их, оживить, передать кому-то — невозможно. Они гниют в хранилище его памяти, теряя четкость. Уилл снова опускает веки почти до конца. — Я прилично выгляжу? Этот вопрос он задает Джойс каждое утро. И каждое утро получает один и тот же ответ: — Замечательно, милый. — Хорошо, — вздох. — Тогда надо ехать к мисс Келли.

***

— …айк! Голос сестры звенит в висках, которые и без того ноют после бессонной ночи. Вдохновение настигло его слишком невовремя. — Майк! — Чего тебе?! — Мы опаздываем! — Чего? Еще же?.. Он удивленно бросает взгляд на часы и тут же подскакивает с места. — Дерьмо! Дерьмо!.. — Двигай уже! — Но завтрак… — Закончился полчаса назад! Хлопает дверь. Майк уже судорожно скидывает в рюкзак тетради и письменные принадлежности. Какой сегодня день? Понедельник же?.. Дерьмо! Он успевает заскочить на кухню и сцапать кусок ветчины, а следом еще и панкейк. Закидывает в себя на ходу, ловит возмущенный взгляд матери. — Майк, когда ты последний раз нормально завтракал перед школой? — Некогда! — Он уже почти вылетает из дома, забираясь на велик. Можно было бы и тачку купить, но… ему нравится велик. Это привычно, удобно и быстро — он знает все улочки, проезды и задние дворы, через которые в случае необходимости можно срезать дорогу. На тачке так не получится. Холли злится, поэтому уезжает вперед, но Майк умудряется ее нагнать. — Ты бы вообще в школу не ходил, да? — успевает донимать его сестра. — Вообще не думаешь про выпуск? — А ты-то чего так печешься? — кривится Майк. — Туси вместо того чтобы занудствовать! — Не хочу быть сестрой «того Уилера, что даже в колледж не поступил»! — Да поступлю я, отвали уже! — Ты хоть одно заявление отправил? — Не твоего ума дела! Майк втапливает в педали, вырываясь вперед и сворачивая к зданию старшей школы, чтобы оставить сестру с раздражающими вопросами позади. В конце концов, это не ее дело и не ее жизнь. Не ей решать, куда поступать Майку и поступать ли вообще… Второпях пристегивая велик на парковке, он снова злится, нервно постукивая носком кеда по земле. Он не знает, чего хочет дальше. Майк увереннее всех говорил, что после завершения приключения партия уезжает из городка и начинает новую жизнь. И, кажется, у всех получается… даже если они еще не уехали. Дастин готовится к поступлению в MIT, Лукас снова ударился в спорт и вкачивается перед военной академией… Джонатан уехал учиться — хотя это и выглядит не как путь вперед, а скорее бегство после того, как Нэнси отказала ему. Сестра, конечно, дала жару — стажируется у Хоппера, планирует поступать в полицейскую академию… Даже Стив и Робин — хоть и остались в Хоукинсе, нашли себя. Ну, Стив нашел, став тренером бейсбольной команды, а Робин активно ищет и работает… Майк даже не помнит, чем именно она занимается сейчас, но почти уверен — еще немного и вернется на радио. Для некоторых из них никакого «после» не случилось… жертва Оди и Кали дала им шанс на будущее, который Майк так бессовестно проебывает, «занимаясь ерундой». Но его ерунда — попытка снова собрать партию вместе. Вернуть былое ощущение единства, избавиться от предательского ощущения, что все рассыпается, утекает песком сквозь пальцы. Вокруг живет, шумит школа. Опостылевшая уже за столько лет, но осталось-то всего ничего, пара месяцев. Город затягивает свои раны и снова превращается в сонную провинцию… Уроки — скука. У них сейчас почти нет общих классов, так что скоротать время, перекидываясь записками или перешептываясь, тоже не получается. Майк по большей части копается в своих черновиках и набросках сценария, пропуская слова учителя как белый шум. Ждет перемены, чтобы встретится с парнями, а еще одиннадцати утра. К этому времени должен приехать Уилл, и хотя он сразу пойдет к мисс Келли, можно будет подловить его после — миссис Байерс никогда не против, чтобы они немного поболтали все вместе. Правда, чаще всего Майк приходит один: секции Лукаса и дополнительные рефераты Дастина отнимают у них большую часть времени. Карандаш постукивает по парте, отчитывает время как секундомер. Когда звонок наконец раздается в коридоре, Майк первым вылетает из класса. Размашистыми шагами торопится к месту встречи. На парковке, ожидаемо, потрепанный зеленый «пинто» миссис Байерс — и парни, что обступили Уилла. Он сегодня, кажется, в неплохом настроении: охотно разговаривает с Лукасом и Дастином, держится ровно. Когда Майк приближается, Уилл замолкает на середине предложения и поворачивает к нему голову. Видеть его полу-прикрытые глаза все еще непривычно… — Здарова, Майк! — Лукас охотно обхватывает подошедшего друга за худые плечи в практически медвежьем жесте. Спорт явно идет на пользу его физической форме. — Я как раз рассказывал Уиллу про пятничный матч. — А, крутой был матч, да. — Майк кивает ему, но смотрит только на Уилла. Он жив, он здесь, он с ними, и даже улыбается. Но раньше эта улыбка была… другая. Не только в уголках губ, но еще и в морщинках у глаз, во взгляде. Майку этого не хватает. Но он так же, как и прежде делает шаг к Уиллу и приобнимает его одной рукой, — сейчас, кажется, даже невольно крепче, чтобы компенсировать то, что друг не видит как он улыбается ему в ответ. — Привет. — Привет… — выдыхает Уилл негромко ему в шею. Первым подается назад, освобождаясь от объятий. А Майк пользуется возможностью, пока они все собрались. — Слушайте, я знаю, что вы все капец какие занятые, но я хотел предложить собраться в субботу. Как раньше. — В субботу? — Дастин щурится. — Ты что-то придумал? — Приключение, — многозначительно усмехнувшись, он обводит друзей взглядом. — Пугающее, полное сложных загадок и непростых заданий… Вам придется сражаться не только с монстрами и боссом, но и с проклятием, которое будет мешать каждому герою! — Звучит интересно. — Уилл дарит Майку крошечную улыбку. — Повеселитесь. — Обязательно повеселимся, — безапелляционно заявляет Майк. — Все вместе. — Майк… — Не обсуждается. Я все продумал, Уилл. Ты сможешь с нами играть. Ты будешь. Уилл ничего не отвечает на это. — Ну, у меня нет планов на эту субботу, — пожимает плечами Дастин. — Лукас? — Думаю, я решу этот вопрос, — улыбается друг. — Отлично! — Майк сжимает плечо Уилла, словно скрепляя соглашение. — Тогда у меня в субботу, в двенадцать. С вас снеки. А, и…. у вас будут прегены. Ваши обычные персонажи не понадобятся. Лица Дастина и Лукаса выглядят заинтригованными, даже Уилл чуть хмурится, пытаясь разгадать задумку Майка. Со стороны школы громко звенит звонок на урок, заставляя друзей засобираться. — Ладно. — Они хлопают Уилла по плечам с двух сторон. — Увидимся тогда в субботу у Майка, да? — Да, конечно… Уилл кивает, и парни торопятся в школу. Он не касается Майка плечом, стоит в полушаге, но рука друга вдруг врезается тыльной стороной тому в грудь, когда Уилл резко вскидывает ее. — Ты еще здесь. — Это не вопрос, констатация факта. — А, ну, да… Майк всегда тормозит и уходит последним. Словно… ждет, что они, как раньше, пойдут вместе — в один класс, болтая по дороге, смеясь и предвкушая выходные. — Ты решил с колледжем? — Вы сговорились? — Он бурчит, ссутулив плечи, и пинает щебенку. Уилл опускает руку и разворачивается лицом к другу. Его веки немного приподнимаются, и Майк видит как его укоризненно сверлит молочная пустота. — Майк. Что ты творишь? Я пойму, если ты решил, как Макс, взять год на подумать. Но не смей хоронить себя в Хоукинсе. — Хорошо, тогда я решил взять год на подумать, — легко соглашается Майк. Год, два или сколько еще ему потребуется, чтобы Уилл сам последовал собственному совету. Не хоронил себя из-за этого дурацкого домашнего обучения и того, что сейчас не может как прежде рисовать. Не отшучивался или злился как только его начинают расспрашивать о планах на будущее. Все так легко строят планы и хотят разъехаться по стране… а он с ужасом вспоминает тот год, когда Байерсы переехали в Ленора-Хиллс. Он не может так снова. Уилл вздыхает. — Ты скучаешь по ней?.. Из-за этого не хочешь уезжать? Майк удивленно моргает, невольно поднимая взгляд к обеспокоенному лицу. — По к… а! О, м… н-нет. Это… нет, дело не в этом. Но, наверное, стоило сказать, что дело в ней. Уиллу надо знать, что это из-за него, чтобы он не начал винить себя еще и в том, что Майк забивает на свое будущее. Точно надо было сказать иначе. — То есть, м… конечно, я скучаю… мы все скучаем. Уилл будто чувствует фальшь в его голосе: хмурится, явно хочет что-то сказать. Но осекается, закрывает рот и тянет носом в сторону. — Курит… под пожарной лестницей. — Что? Кто? — Майк удивленно бросает взгляд в ту сторону. А Уилл тем временем — медленно, прощупывая куда ступает, — двигается в сторону угла здания. Цепляется за кирпичную кладку и уже куда увереннее заворачивает за угол. Майк торопится следом, не отходит ни на шаг… На ступеньках пожарной лестницы сидит Макс. Ее длинные рыжие волосы в беспорядке, у ног валяется старый скейт, а в губах она сжимает сигарету — только что зажженную. Появление друзей явно застает ее врасплох: она напоминает пойманную ночью на кухне лисицу, готовую в любой момент дать деру. — Ты что теперь, ясновидящий?! — колко бросает она, все еще напряженная. Брови Уилла чуть вздергиваются к челке. — Да. Можно и так сказать. Макс выдыхает сизый дым, ее плечи понемногу расслабляются. — Напугали меня, блин. — Ты куришь? — удивленно моргает Майк. Против он ничего особо не имеет, а вот Лукасу бы такое точно не понравилось. Главный спортсмен партии за ЗОЖ, ПП и прочую дичь; он бы взбесился если бы узнал, что его девушка курит. — А что, побежишь жаловаться на меня? — тут же ершится Макс, чуть сморщив нос. Поворачивается к Уиллу. — Как ты вообще узнал, что я здесь? — Дым почувствовал. Когда ты приходила ко мне в субботу, от твоей куртки пахло также. — Ты живешь дома с курильщиками. — Да. И я знаю как пахнут их сигареты. Ты куришь другие. — Пф. И откуда ты такой умный вылез? — Компенсированные чувства. Слух и обоняние обострились, когда пропало зрение. Голос у Уилла всю их короткую перепалку — ровный, будто его вовсе и не задевает его новое качество. Он держится за холодный металл лестницы как за свой якорь в пространстве, держа лицо четко в сторону Макс. Девушка переводит взгляд на Майка. — А ты чего не на уроке? У тебя же должен быть испанский. — Переживу. — Он пренебрежительно дергает плечами и морщится. — И я не буду никому жаловаться, разбирайтесь сами. Макс лишь фыркает, но выдыхает дым в сторону, подальше от друзей. — Из-за вас меня заметут. Прижмитесь к стене, что ли, иначе мистер Бинер увидит из окна. Майк испуганно оглядывается, приобнимает Уилла одной рукой, прижимает к себе и утягивает к холодной кирпичной стенке. Уилл чуть цепенеет, когда лишается своего якоря, но, видимо, доверия к Майку ему хватает, чтобы позволить тому уволочь себя за собой. Нос друга пару раз мажет Уилера по линии челюсти, а потом Уилл чуть отворачивается. Голубые глаза Макс прожигают насквозь. — Ну что, как дела? — весело бросает она. — Как ощущения перед выпуском из школы. Чувствуете все то воодушевление, что пытаются в нас впихнуть учителя? От резкой смены темы голову ведет. А, может, Майк просто испугался, что если их застукают и к упавшей успеваемости, прогулам и бессонным ночам добавиться курение, его лишат всякой свободы. И в жар бросило от того же, наверняка. — Ага, захлебываюсь в воодушевлении, — саркастично ухмыляется он. — Если кто-то при мне еще хоть раз скажет «заявление»… — …в колледж, — смакует Макс, расплываясь в ехидной усмешке. Он кривится, прищуривается, но со вздохом качает головой: — Ладно, мы не бьем девчонок. Девушка заливисто смеется. — Эй, Уилл, ты там дышишь? Или наш рыцарь стиснул тебя как спасенную принцессу? Друг тут же остро двигает плечами, выбираясь из невольных объятий. — Ничего не меняется… — ворчит в сигарету Макс, фыркая. — Тебя это не касается, Макс, — бросает довольно жестко Уилл. Он отвернут, смотрит лишь на девушку, Майк не видит его выражения лица. — Да-да, — тут же поднимает руки в капитуляции девушка. Последняя затяжка, и окурок гасится об обратную сторону ступеньки. Она поднимается, подхватывает скейт и мягко кладет ладонь на плечо Уилла. — Я не буду с тобой ссориться. — Спасибо. «Ты идиот,» — проговаривает она одними губами, зло глядя на Майка, и уходит, оставляя парней одних. Майк в недоумении провожает ее взглядом, хмурится… и не понимает. Что не меняется? И почему это он вдруг идиот? О чем она не хотела ссориться с Уиллом?.. Слишком много вопросов, на которые ответы, наверное, и не нужны. Майку хватает и других. — Знаешь, я… люблю понедельники. Классно, что мы можем проводить время… — Ну, ты все еще можешь приезжать ко мне домой в свободное время. — Да, конечно. Просто… когда мы здесь и все вместе, это… это чувство… Голос тихий, немного дрожит. Майк делает паузу, подбирая слова. Не глядя на Уилла, а куда-то в пространство перед собой, будто вспоминая карту из подземелий. — Знаешь, иногда мне снится, что вся наша партия просто проходит очередное детское приключение. Где-нибудь в Лесной Чаще, где самым страшным монстром является демогоргон из пластика, а не… ну, ты знаешь. И я скучаю по той простой карте. Страшно скучаю. По ее исхоженным тропинкам, по секретным дверям, которые мы находили все вместе. По тому, как это было… ясно. Предсказуемо. Ход за ходом. Бросок куба решал все. Но вот в чем прикол, Уилл… Мастер — он же не просто рисует карту. Он ее чувствует. Он знает ее каждый камень, каждый поворот в темноте, даже не глядя. Потому что он ее создал. Он водил нас по ней. Майк неуверенно берет руку Уилла и кладет ее себе на ладонь. Палец начинает двигаться по его раскрытой ладони, словно рисуя карту. — Мы прошли через Подземный Мир. Настоящий. Самый страшный модуль на свете. И карта… она сгорела. Ее разорвало на части. Мы все изменились. И Оди, Кали и ты… вы заплатили самую высокую цену за прохождение. Цену, которую никто не должен был платить. И теперь мы тут. — Палец утыкается в запястье. — И карта… она другая. И я не знаю, что в следующем коридоре. И это… чертовски страшно. И я скучаю, но… не по тому миру, Уилл. Я скучаю по тому чувству. Когда мы были неразлучны. Когда наша партия была в сборе. И это чувство… Оно — здесь. Он крепко сжимает руку Уилла. — Мы уже не будем прежними, Майк… Мы — выросли. И обязаны нести ответственность за свои действия. Цена, про которую ты говоришь… — Уилл вздыхает. — Она была уплачена добровольно. Даже если кажется несправедливой. — Знаю, не будем. Но не забывай, что ты тоже все еще наш мастер. Ты чувствовал все первым, вел нас. И даже теперь… даже не видя новой карты, ты все равно ее чувствуешь лучше любого из нас. Даже как Макс сейчас! Так что да, старые времена были… проще. Но это был только первый уровень. Своего рода… туториал. А теперь мы на новых уровнях. И монстры мощнее, и ловушки хитрее. И карта в темноте. Но партия та же. По крайней мере… я хочу, чтобы она была такой же. Хочу, чтобы мы были вместе. — Майк… — Губы Уилла изгибаются в кривой улыбке. — Дастин уезжает в MIT. Лукас — в военную академию. Ты тоже здесь не останешься, иначе я перестану с тобой разговаривать. — Значит, придется уехать вместе, — ухмыляется Майк. — Потому что я не позволю тебе хоронить себя в Хоукинсе. — Это нечестный прием — использовать против меня мои же слова. — Зато действенный! — Ты не сможешь всю жизнь со мной нянькаться, Майк. И не будешь, это просто глупо. Ты поступишь в колледж, а мне что, жить как питомец у тебя в общежитии? — Ты тоже поступишь. Ты знал, что Иллинойсский университет в Урбане-Шампейне был один из первых, кто предложил программы для людей с ограничениями зрения? Бэркли, Бостонский… программы есть почти везде! Майк все еще сжимает руку Уилла и чувствует, как она начинает дрожать. Как и голос, когда друг, опустив лицо, тихо проговаривает: — Что ты делаешь, Майк?.. Зачем?.. — Зачем?.. — Он удивленно моргает. — Затем, что я не хочу, чтобы ты оставался здесь один. Затем, что я не хочу уезжать жить в город, где не будет тебя. Я уже жил так, и это был худший год в моей жизни, Уилл! — Дело было не во мне. Дело было в Оди… — Нет, это… было не из-за нее. — Майк отвечает уверенно, но потом сам замирает. — Когда вы уехали, было… тихо. Пусто. Как отключили радио, которое все время фонило на заднем плане. Я действительно поначалу думал, что это тоска. По ней. Я все время твердил себе: «я скучаю по Оди»… Но это было как будто «я должен скучать по Оди». Это было… просто и понятно. Девушка уехала — надо скучать. Это сценарий, правильный сценарий. Майк вздыхает, качая головой и неуютно ковыряя кедом землю. Бросает короткий взгляд на друга. — Но на самом деле, я скучал по… по чувству, что я на своем месте. А мое место — рядом с тобой. Всегда было. С той самой встречи на качелях. С первой сессии. С первой нарисованной тобой карты. И когда вы уехали, я как будто… потерял часть самого себя. Точно так же, как когда ты пропал… или когда твой разум занял Истязатель, и мы пытались достучаться… — Какого это цвета? — Свободная рука Уилла цепляется за свитер Майка на его животе. — Что? — Какого цвета свитер на тебе? Майк ничего не понимает, и даже не помнит — схватил первое, что попалось в руки. Ему приходится опустить взгляд, чтобы ответить. — Темно-синий. — А под ним рубашка или футболка? Воротничок торчит? — Не торчит, — с недоумением отзывается Майк. — Футболка. Зачем тебе это?.. — Пытаюсь представить как ты выглядишь, пока практически признаешься мне в любви. На губах Уилла дрожит улыбка, он едва сдерживается от смеха. Слова повисают в воздухе, и для Майка это как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Весь мир — шум ветра, хлопанье дверей, биение его собственного сердца — резко глохнет, превращаясь в тихий-тихий гул. Майк замирает. Не дышит. Его мозг, который только что так ясно и уверенно выстраивал цепочку воспоминаний и откровений, теперь просто рассыпается на отдельные, не связанные между собой обломки витража как в детском калейдоскопе. Темно-синий свитер. Футболка под ним. Воротник не торчит. Он сказал это автоматически, даже не задумываясь. А Уилл… Уилл представлял. Собирал его образ по кусочкам из голоса, из запаха, из того, как начали подрагивать его пальцы. Не чтобы уколоть. А чтобы… быть ближе? И тут до Майка доходит. Не как внезапное озарение, а как медленный, неумолимый рассвет. Он прав. Уилл абсолютно, на все сто процентов прав. Все, что Майк только что вывалил на него: про худший год, про свое место, про потерянную часть себя — это не просто слова лучшего друга. Это… да, это оно. Точное попадание. Та самая правда, которую Майк хоронил так глубоко, что даже сам перестал понимать, как она выглядит. Он окутывал ее заботой, прикрывал лозунгами о партии и долге, маскировал под братскую преданность. Но Уилл, который всегда видел сквозь его дурацкие игровые метафоры и неуклюжие отмазки, Уилл, который чувствовал карту даже в полной темноте — он увидел. Услышал. Понял. С первого слова. И вместо того, чтобы отшатнуться, испугаться или сделать вид, что не расслышал — он улыбается этой дрожащей, едва сдерживаемой улыбкой. Он шутит. В этот самый невероятный, хрупкий и страшный момент. Как будто говорит: «Я здесь. Я тебя вижу. Даже больше, чем ты думаешь. И это не страшно». Майк делает глубокий, прерывистый вдох, и сквозь ком в горле пробивается хриплый, сдавленный, но совершенно искренний смешок. — А ты, значит, выбросил критическую удачу на проницательность, да? — выдыхает он, а голос чуть дрожит. — У меня, видимо пожизненные «минус 10». Уилл лишь легко пожимает плечами. — Компенсированные чувства. Рука друга в его ладони сейчас кажется обжигающей, но Майк почему-то все равно продолжает ее сжимать. Хотя кажется, что пламя уже перекинулось на грудь и вот-вот испепелит его на месте. Почему-то он даже рад, что Уилл его сейчас не видит… хотя ощущение, что насквозь. — Тебе ведь… уже давно пора. Твоя мама будет искать… она меня убьет. — М. Она была у директора, пока мы разговаривали, — хмыкает Уилл. — Но я буду тебе очень благодарен, если ты проводишь меня до машины. — Да, идем. Майк чуть ослабляет хватку, но не отпускает его, первым неторопливо выворачивая из-за угла и ведя Уилла. Он ступает достаточно уверенно — доверяет Майку. Когда под ногами начинает шуршать гравий, чуть выставляет свободную руку вперед, чтобы понять когда начнется машина. Пальцы быстро натыкаются на холодный металл крыши. — Спасибо, Майк. — Без проблем. Хочешь, я… приду в среду? — предлагает он сразу же. — Заодно могу показать тебе, что приготовил для игры. Как раз успею закончить кое-что… — Да, давай. Щеки Майка касаются прохладные пальцы. Уилл немного неловко, но кладет ладонь на его лицо. Майку кажется, что на него плеснули кипятком, на грудь придавило, но на губах от чего-то появляется улыбка. Какая-то совершенно нелепая и дурацкая. — Я буду ждать. Мне любопытно, что ты придумал. — Тебе понравится, обещаю. Ну я… м, пойду… — Увидимся. — Увидимся. — Майк кивает и почти бегом срывается в сторону дверей. Сердце колотится где-то в горле, в ушах шум, кожа мгновенно покрывается холодным потом. Взгляд становится остекленевшим, он смотрит на коридор и двери классов, но уже ничего не видит. Ощущение, будто пол утекает из-под ног, и он завис в невесомости перед тем, как рухнуть вниз. Он это сказал. Он это на самом деле сказал. Зачем он это сказал? Слово за слово, оно просто вылетело, и теперь это не вернуть. На мгновение Майка захватывает жгучее желание испариться, провалиться сквозь землю. Страх неловкости, страх потерять все то, что у них было, всю дружбу… Он ведь не разрушил самую важную вещь в своей жизни? Теперь Уилл будет смотреть на него как на чужого? Он не отшатнется, ему не будет противно?.. Уилл ведь… не оттолкнул его? Майк понимает сейчас — он спросил про среду, чтобы проверить, все ли в порядке? Не сломал ли он все это. По плечам пробегает совсем не весенний холод. Майк боится… он прокручивает в голове альтернативные реальности, где он не сказал этих слов, не осознал их смысла. Где все осталось как было. Но одновременно понимает, что та реальность была ложной, потому что в ней он скрывал правду. Паника, стыд, страх, уязвимость и крошечная искра облегчения смешиваются в один оглушительный вихрь. Его мир — та безопасная вселенная дружбы, доверия и простоты — только что взорвался изнутри его же собственными словами. И как жить в новом мире… он пока не имеет понятия.

***

Он сказал это. Уилл Байерс, что за бессмертное существо тянуло твой язык? Та шутка сорвалась с губ столь легко — а потом они попрощались, быстро и скомканно. Но среда… Майк хочет принести ему что-то перед субботней кампанией? Шутка ничего не изменила? Майк не понял, что хотел сказать Уилл? Все это было так сложно. И тело… только сейчас Уилл чувствует, как он коченеет. Сидя в салоне в ожидании матери, он прокручивает в голове их странный диалог снова и снова… Он же не… не выдал себя с головой, верно?.. Все это действительно можно забыть, оставить позади как шутку… Слепота сделала тебя бессмертным, Байерс? Решил, что теперь-то точно твой лучший друг тебя не бросит, да? Справедливости ради, Майк был убедителен. Крайне убедителен в саботаже собственной жизни. Уилл мог понять, что проживает Макс — ей не позавидуешь, но колкая живость и желание восполнить потерянное в заточении время тянуло ее к разному. Сигареты — это лишь способ привнести в сумбур эмоций порядок. Каждая — как зарубка в лесу, в котором не хочешь больше блуждать. Уилл уверен, что она справится и бросит эту привычку. Или нет, и тогда в их с Лукасом отношениях будет еще больше места для дурацких шуток. За Макс Уилл не переживал. За Майка же… Майк казался потерянным. Уилл искренне считал, что потеря Оди сказалась на нем так сильно. Они это не обсуждали, Уиллу было достаточно душевных терзаний Хоппера — он порой слышал как этот огромный сильный мужчина сухо рыдает в одиночестве. Сердце болело за него, но Уилл не знал что мог бы сказать. Он пытался, правда… Майк же будто искал способ вернуть время вспять, когда ничего еще не началось. Когда тело не было таким неказисто огромным, а подвал в доме его семьи казался тайным убежищем лишь для избранных. Но они действительно выросли. Изменились. Они — выжили. Как бы то ни было. Это уже можно считать чем-то невероятным. Сбоку открывается дверь автомобиля, и в салон садится шум и запах мамы. — Все в порядке, милый? — тут же спрашивает она. — Увиделся с друзьями? — Да, — кивает Уилл. — Майк хочет прийти в среду, и в субботу мы договорились провести кампанию. — Как здорово! Снова соберетесь все вместе. — Да… Все?.. Вместе. Уилл чуть сжимает кулаки на коленях. — Как прошла сессия? — Неплохо. Давай заедем в «Брэдлис»? — Конечно, милый. Поехали. Зажигание. Рокот мотора. Легкий запах бензина, разливающийся радужной пленкой в воздухе. Картины снова рисуются перед глазами, но они все почему-то — темно-синие. Как цвет свитера Майка, который придумал себе Уилл.

***

Среда наступает неожиданно быстро. Сон сегодня кажется липким, но холодным, и все же Уилл справляется с ощущениями, принимая горячий душ. На мгновение ему кажется, что волосы слишком уж сильно отросли, хотя он вроде как недавно стригся… но потом одергивает себя. Приход Майка ничего не меняет. Не стоит затягивать их странную шутку. Уиллу, бесспорно, приятно, что друг узнавал программы для невидящих ради него. Он думает, что надо расспросить Майка поподробнее, может, принести матери брошюры, которые он нашел… Кто знает, а вдруг действительно повезет. Деньги на колледж у них есть, спасибо военным за «материальное возмещение морального ущерба». Пусть не программа по искусству, но что-нибудь интересное он наверняка для себя подыщет. Шорох шин велосипеда Уилл слышит еще на подъездной дорожке. Вязко — торможение по гравию, шуршание камней под ногами и стук в дверь с нетерпеливым окриком: — Миссис Байерс? Уилл? — Открыто! — кричит в ответ Уилл с дивана в гостиной. «Над пропастью во ржи», написанный на Брайле, закрывается и откладывается рядом. Лёгкий скрип двери, шаги. — Привет. — Голос у Майка будничный, но счастливый. Шуршит ветровка, отправляясь на вешалку, а шаги приближаются к дивану. Майк с рюкзаком — там что-то слегла бренчит: металл, дерево… — Ты мне расскажешь, что принес, или я буду угадывать? — Голос звучит несколько более фривольно, чем Уилл планировал. Чего это он? — Не расскажу. Диван рядом с Уиллом чуть проседает, а по ногам едва заметно мажет острыми коленками. — Ты сам поймешь. Взвизгнув, открывается почти рывком молния, снова звук металла и дерева… Майк касается рук. — Начнем с этого… Взволнованный голос Майка подрагивает, чуть хрипит, а на руки Уилла ложится тонкий металлический лист, по формату похожий на альбомный. По контуру угадываются рамки и ячейки — привычная структура листа персонажа. Там, где должны быть характеристики, спас-броски — все параметры шрифтом Браиля, но сам лист как будто не заполнен. А в ячейках полей какие-то странные… штырьки? — Я хотел сделать простой лист персонажа на бумаге, а потом подумал — зачем, если можно сделать такой, в котором переменные — только характеристики. Их можно вписать и закрепить в каждой ячейке, чтобы менять под игру… знаешь, пришлось возиться с этим — пока я понял, что лучше всего подойдет алюминий… и внимание, слесарный керн! Уилл сглатывает. Кончики пальцев аккуратно проходятся по листу, в то время как в голове всплывает схема. Блок, где должна быть основная информация о персонаже: имя, раса, класс, мировоззрение… Характеристики: ячейка под каждую, блок для оружия и атак, инвентаря и навыков… идеальный пустой шаблон, просто многоразовый. Но чего-то не хватает… — Основную инфу можно вписать и закрепить на листе на игру, это просто, — продолжает тараторить Майк. — Но потом я подумал: отслеживать здоровье и ячейки заклинаний по уровням, эффекты... это неудобно все время писать шрифтом Брайля, нужно как-то отмечать это, нужна шкала… — Майк поверх листа кладет ему в руки что-то более увесистое. Деревянная основа, сверху — снова металл с надписями. — И что это?.. — Это поможет отслеживать все на игре без необходимости писать. — Голос у друга ужасно довольный, хоть и взволнованный. — Держи. В пальцы Уилла ложится очень маленький деревянный кубик. — Например… найди спас-броски от смерти — справа вверху. Там шесть ячеек, как и должно быть — три успеха и три провала. Ты заполняешь ячейки этими кубиками по мере бросков. Или… Заклинания первого уровня: у тебя есть три ячейки, убираешь по кубику когда тратишь… Беспокойные руки найти несложно — Уилл постоянно чувствует кожей движение воздуха вокруг себя, сбитое дыхание, торопливую речь. Он ловит одной рукой чужие пальцы в воздухе, чуть сжимает их. Он не спрашивает, сделал ли друг все это сам — нет необходимости. Майк волнуется, переживает, наверняка в голове уже тысячу раз все придумал по-новому… Горло сдавливает, но Уилл улыбается. — Это волшебно, Майк. — Правда нравится? — В голосе радости так, словно Майку десять и ему подарили новые катафоты. — Если что-то будет неудобно, я могу переделать. Понятное дело, что это… скажем так, прототип. Нужно проверить как будет на игре… но я хотел принести сегодня, чтобы ты мог изучить и привыкнуть к расположению. — Спасибо. Уилл сильнее сжимает пальцы на его руке и невольно, совершенно безотчетно, начинает гладить по ней большим. — Я правда удивлен… приятно удивлен. Ты проделал такую большую работу ради меня. — Просто хотел, чтобы ты снова смог с нами играть. — Да, думаю, со всем этим все получится… — Круто. — Пальцы Майка сжимаются крепче в ответ. — Круто! Уилл откладывает все, что принес Майк, на кофейный столик перед диваном. Ему действительно придется это все тщательно изучить, но для этого потребуется тишина и концентрация — что-то новое всегда приносит ему больше дискомфорта, чем привычное. — Я, кстати, хотел бы попросить тебя принести те материалы по университетам, о которых ты говорил в понедельник. Помнишь? Про программы… — А, да, конечно. Уилл почти видит, как Майк чуть нервно кивает. Помнит слишком хорошо. — Не подумал взять, но отдам в субботу или… могу прийти завтра?.. Или в пятницу? — В пятницу я буду у мисс Келли, а потом Хоп хочет свозить меня на Лаверс-лейк, «развеяться». Он знает, что мне не всегда… «хорошо» после сессий, так что провести с ним время на свежем воздухе будет здорово. А завтра я весь день занят учебой. Но ты можешь завезти брошюры маме на работу после школы — у нее смена сегодня и завтра. — О, м… Тогда в субботу, отдам в субботу. — В голосе слышится неуверенность или… скорее, замешательство. — Майк? — Да? — Все нормально? Твой голос странно звучит. — Д-да, просто… — Смешок нервный. — Я думал, что будет повод приехать еще. — А с каких пор тебе нужен повод, чтобы приехать? Какое-то мгновение висит тишина. А потом раздается тяжелый вздох: — Это было совсем тупо, да? По-идиотски… Нехорошо. — Майк. Если те мои слова тебя задели… — Задели? — Снова смешок, нервный и почти… грустный. — Нет, я… наоборот. Уилл совсем теряет нить логики. Но он ходит к психологу — может, этот опыт ему поможет? Повернув лицо к Майку, он чуть опускает ресницы ниже, чтобы ненароком не заставить его беспокоиться еще сильнее. — Что ты имеешь в виду? Голос мягкий, негромкий. Он думает возобновить тактильный контакт, но пока решает повременить. Майк очень близко, и слух различает детали — как он тяжело дышит, взволнованно облизывает губы и сглатывает. — То есть то, что я… ты сам сказал… буквально признался… Это… может все испортить, а я не хочу испорить. Не хочу… потерять тебя. Снова. — Почему ты думаешь, что потеряешь меня? — Потому что это… не знаю, — голос сипит, и дышит Майк все надрывнее, — это неправильно. И из-за этого наша дружба, она… — Почему… почему неправильно?.. — Наверное, неправильно. Я не знаю! Хотя это… самое правильное, что всегда было в моей жизни. Самое лучшее… Сердце саднит. Что из того, что знает Уилл, — ложь?.. — А что насчет Оди?.. Ты как-то говорил, что это она — лучшее в твоей жизни. Что со встречи с ней твоя жизнь началась… — Оди… появилась, когда я потерял самое ценное, что у меня было. И я схватился за нее как за спасательный круг. Как когда из партии выбывает один игрок, и мастер на время дает вам НПС — крутого, вкаченного, который поможет вам справиться с монстрами… но это не то же самое. — Снова вздох. — Моя жизнь началась, когда со мной согласился дружить мальчик с очаровательной улыбкой. Уилл протягивает руку вперед. Пальцы практически сразу натыкаются на его свитер — конечно, Майк сидит под боком. Как всегда. Уилл ведет рукой по свитеру, чувствуя под ним рельеф худого тела друга. У ворота пальцы натыкаются на торчащие ключицы, чуть мажут по коже на шее, но Уилл тут же второй рукой, сориентировавшись, находит лицо: скуластое, острое, с этим длинным носом… любимое его лицо. — Моя — тоже, Майк. — Тоже?.. — Он проговаривает это едва слышно, а Уилл чувствует как шевелятся губы. — Да… практически уверен, что я влюблен в тебя, пожалуй, с тринадцати лет. Вздох Майка потрясенный, порывистый. Он замирает после него, точно боится, что стоит пошевелиться, и все исчезнет, сломается. Уилл невольно прикусывает нижнюю губу и смеется: — Ты там? Я не вижу, так что подавай признаки жизни. Мне же нужно знать стоит ли звонить в 911… Майк отмирает почти резко, без предупреждения. И обрывает шутливые слова Уилла — своими губами на его губах. — Ммм!.. Уилл от полной неожиданности теряет равновесие и начинает заваливаться спиной на диван. Цепляется за Майка, тянет его на себя… очень поздно осознает, что это, наверное, воспринимается другом как чертовски сильная вспышка страсти! А на самом деле его воображаемый мир просто вертится будто ярмарочная карусель, сливаясь в мельтешащие цветные пятна. Но Майк будто чувствует его. Подхватывает одной рукой поперек спины, вторая упирается где-то сбоку — наверное в спинку дивана. И они замирают. С губ Майка срывается неловкий смешок, а лба Уилла на мгновение касается его лоб. А потом губы снова находят его. Не просто прижимаются, а робко, осторожно… целуют. Это так… странно. Уилл просто держит свой рот приоткрытым, потому что у него все еще кружится голова, он чувствует неожиданно крепкую, даже жесткую хватку Майка (он что, сильный?!), тепло его груди и даже отдающее внутри сердце напротив… или это его собственное отбивает ритм в 120 ударов в минуту? Но все это для него, допустим, не так уж и ново — в отличие от, мать их, поцелуев! От Майка, черт его дери, Уилера на его губах! И Майк останавливается. Его хватка смягчается, а пальцы на его спине подрагивают. Уилл чувствует, как друг осторожно отстраняется. — Я… прости, это… — Нет-нет-нет-нет-нет!!! Пальцы Уилла стискивают Майка так, что, скорее всего, на коже останутся синяки. — Я просто… дезориентирован. — Т-тоесть?.. — Я имею в виду, что ты целуешь меня, Майк! Этого уже достаточно, чтобы взорвать мой ебаный мозг! Но кроме этого у меня закружилась голова, я потерял равновесие и сейчас готов блевануть от крутящихся цветных пятен у меня перед глазами! — Прости, я… — в напряженном до этого голосе слышится неподдельный испуг, — принести воды? — Нет. Просто помоги мне сесть ровно с опорой за спиной, хорошо? — Да, сейчас… — Майк суетится, от него буквально фонит бьющей по каждой мышце тела энергией. Между спинкой дивана и спиной протискиваются подушки. — Так нормально? — Да, нормально… Уилл чуть сползает по дивану и запрокидывает голову на спинку. Медленное вдумчивое дыхание помогает — когда поначалу у него случались панические атаки, концентрация на дыхании помогала избавиться от всего лишнего. Как и ощущение опоры под руками. Он буквально впивается в теплый потертый вельвет, пытаясь прийти в себя. — Точно не нужно воды или… сладкого? — Нет. Тут дело именно в вестибулярном аппарате… и моем шоке от происходящего. — Ладно. Майк все еще рядом, его коленка почти касается руки Уилла. Но он терпеливо ждет, хотя терпение совсем не его конек. — Ты можешь взять меня за руку. Если хочешь, — сжаливается Уилл через мгновение. Он буквально чувствует прыгающее вокруг Майка электричество. Ладонь Майка осторожно накрывает его руку — не пытается лишить опоры, забрать себе. Просто… ложится сверху, чуть сжимая. Спустя пару минут действительно становится легче, но открывать глаза пока не хочется. Разницы нет, но Уилл все же чувствует себя невероятно глупо, держа глаза закрытыми постоянно. — Прости, если напугал. — Не напугал, просто, я… подумал… что понял тебя неверно. Нет, приоткрыть глаза все-таки нужно. Хотя бы один. — Что ты имеешь в виду? — Что ты… когда-то был влюблен в меня, а теперь это… ну, то есть, я подумал, что ты все еще, а когда ты не ответил, я решил, что ты уже не… — Майк. — Что? — Я все еще влюблен в тебя. И я сам не верю, что говорю это, но… да. А не ответил я потому что был шокирован, дезориентирован… и вообще-то это мой первый раз, и я просто не знаю что делать. — О, это… Круто. — Майк неловко смеется. — Не то, что это твой первый раз, а то, что ты все еще… хотя знаешь, то что первый — тоже круто! — О, заткнись, Майк. Уилла тоже разбивает смехом. — К слову, когда будешь целоваться… просто делай… то, что хочется. — О, правда? Спасибо, мастер, за вашу мудрость. — Мудрость приходит с опытом. — В голосе Майка шутливые нотки, но он нарочито серьезно продолжает, — А посему, ученик мой, не отлынивай и стремись получить как можно больше оного! — Вы на кого-то намекаете? — Нет. Говорю прямым текстом. — Голос Майка становится чуть ниже. Боже, как это вообще может происходить в реальности? Уилл медленно облизывает губы. Ощущения действительно странные — их будто батарейкой покалывает, разбегается статическим электричеством. Ощущение пустоты. Хочется еще… Распробовать, разузнать. Уилл отпускает поверхность дивана, переворачивая ладонь к Майку, перехватывает его, цепляется за рукав свитера — и тянет к себе, снова облизывая нижнюю губу. Майк тянется в ответ — первым находит нетерпеливые губы. Затягивает и завлекает в хаотичные движения, ведомые невыразимым притяжением. Рука Майка ползет по руке Уилла вверх, длинные пальцы пускают мурашки по шее. Другие мурашки… Не холодные, заставляющие застыть от беспомощного ужаса. Нет, эти мурашки тянут поделиться ощущением с Майком, заставляют вплетать пальцы уже в его волосы, касаться кожи. Уилл понемногу понимает, что имел в виду Майк, говоря «делай что хочется». Звуки оглушают. Сбивчивое дыхание от попыток урвать глоток воздуха и разбавить жар между губами. Шорох ткани под обнимающими его руками, что гуляют по спине. Стук сердца… нет, двух торопящихся жить и чувствовать сердец, которые бьются сейчас наперегонки. Майк жадный. Это не открытие, скорее… «вау»-эффект. Порывистость проявляется в поцелуях сумбурностью, в объятьях то сжиманием, то лаской. Голова снова начинает немного кружиться, потому что Уилл пытается отслеживать его касания, складывать их в свой мешочек ощущений, но тот переполняется с пугающей быстротой. Спасает только то, что друг начинает задыхаться. Первым мягко высвобождает губы, тут же уткнувшись лбом со взмокшей челкой в его лоб. Глупо дышит ему в лицо, обдавая горячим дыханием. — Это… в-воу… — Да уж… В голове бьется глупое: «с Оди было также?», но Уилл не дает ему вырваться на свободу. Бессмысленно сейчас ворошить старую обиду. Майк под пальцами дрожит, и Уилл обхватывает его за шею: — Все нормально? — Д-да, все просто… — с губ срывается нервный смешок, — так… ярко и сильно, словно у меня был черно-белый рисунок , и я думал, что так и должно быть, а с тобой… с тобой он заиграл яркими красками. — Т-ты про… — Про поцелуй, вернее… ощущения в моменте. Уилл прикусывает губу. Все-таки… — Раньше… было иначе?.. «Раньше». Звучит вполне нейтрально. Хорошо. — Угу. — Губы Майка коротко мажут по губам, он чуть прикусывает, но тут же отпускает. — Раньше… не казалось, что я вот-вот задохнусь. И все вокруг… не теряло значение. Уилл ответно касается его едва-едва… — Тебе нравятся… эти перемены? — Да, это… это немного сбивает с толку, ну знаешь… когда ты привык думать, что все должно быть определенным образом. А оно… оказывается совершенно не таким. — Я понимаю как это может напугать в моменте, — кивает Уилл. — Да уж. А тебе?.. Тебе это все… — Мне понравилось. Уилл не может справиться с собой, на губы лезет дурацкая улыбка. — Я… честно говоря, после всех моментов между нами, которые можно было воспринять как угодно, после всего, через что мы прошли, кого потеряли… что потеряли… я уже не имел никакой надежды, наверное, ни на что. — Больше никаких потерь. — Голос Майка неожиданно твердый. — Знаю, заявлять такое смело и почти безрассудно, но… я просто хочу в это верить. Что с нас хватит всего этого дерьма. С тебя хватит. — Это… очень сильное заявление, Майк. — Плевать! Я… знаешь, сейчас я мог бы в одного загасить с пятерку демогоргонов! Уилл смеется. — Да, Лукас мне рассказывал, как ты избивал одного лопатой… — Не самое эффективное оружие, честно говоря… — Могу себе представить. Но это лишь показывает насколько храбро ты готов сражаться за то, что тебе дорого. Наплевав на многажды превосходящего противника. Майк усмехается, и Уилл совершенно точно знает — это не самодовольная ухмылка, а на лице друга сейчас, скорее всего, горит румянец и заметно смущение. Но ему точно было приятно услышать эти слова. Уиллу хочется вернуться к их приятному занятию, но он ловит за пределами дома легкий приближающийся шорох шин — раньше Майка, — и чуть сжимает его руку. — Сколько сейчас время? — Почти восемь… — Скорее всего, это Хоппер вернулся. Рука Майка на мгновение сжимается, словно обещание, что это лишь на время, и он отпускает ее. Но не отсаживается, не отдаляется. Уилл оказывается прав — тяжелые шаги шерифа на настиле их террасы сложно спутать с кем-либо еще. Дверь открывается, впуская в дом прохладу весеннего вечера. — Хэй! — довольно миролюбиво бросает Хоппер, оглядывая обоих парней, рядышком сидящих друг с другом на диване. — Привет, Хоп, — улыбается ему Уилл. — Добрый вечер. — Голос Майка чуть напряженный и слышно, как он потирает ладонями коленки. — Ну я, эм… наверное пойду, да? — Угу. — Уилл чуть кивает. Присутствие шерифа явно напрягает друга — что неудивительно, отношения у них всегда были так себе, — поэтому он не задерживает Майка дольше. Уилл слышит как отчим проходит на кухню, давая им больше пространства, ищет съестное в холодильнике, шумит жестяными банками с газировкой. — Спасибо еще раз за… эти изобретения. Не терпится проверить их на деле. — Мне тоже. То есть, не терпится снова сыграть всем вместе. Ладонь друга чуть сжимает его плечо, задерживается, словно не хочет отпускать. Но он все-таки поднимается с дивана, собирает рюкзак и отходит за курткой, на ходу бросая вежливое прощание: — До свидания, Хоппер. Майк задерживается на пороге, с уже открытой дверью… Уилл чувствует его взгляд на себе. — Жду тебя в субботу. — Дверь хлопает почти стремительно: так, словно друг подгоняет себя, чтобы уйти. Торопливые шаги превращаются в шорох колес, который стремительно отдаляется. И уже где-то в отдалении слышится резкое и ликующее: — Ю-х-ху! — Чего это с ним? Сложно сказать, что заставило Хопа напрячься сильнее — исключительная вежливость Майка или странный окрик. Уилл слышит как шериф что-то жует на ходу и предлагает: — Может, закажем пиццу?

***

К субботе у Майка все готово. Пальцы подрагивают от волнения, когда он раскладывает на столе листы персонажей для Дастина и Лукаса, заготовки в лист Уилла, выставляет ширму, карту и террейн. Сегодняшнее приключение — необычное. Не только новыми для всех персонажами, но и тем, как им предстоит играть. Предыстория сразу ставит их в невыгодное положение: герои, будучи обычными искателями приключений, разграбили древнюю гробницу и забрали священный талисман, не подозревая, что нарушили покой ее Хранителя, и разгневанный дух наслал на них проклятие. «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю» — проклятие разделилось между ними, лишив Уилла зрения, Дастина — слуха, а Лукаса — голоса. По слухам, в одном старинном заколдованном дворце есть Родник со священной водой, способной снять любое проклятие… туда-то и держат путь герои. Вводная локация — Лес Шепчущих Теней. Там, по задумке Майка, герои учатся понимать друг друга и доверять так, как никогда прежде. Лукас использует для общения с Дастином выданный ему заранее блокнот в деревянной обложке с состаренными листами, а Дастин — направляет Уилла голосом. Конечно, огромную роль в этом приключении играют описания локации. Майк подсказывает Лукасу и Уиллу, что необычного они могут услышать, а Дастину — как его зрение позволяет рассмотреть даже движущиеся в отдалении фигуры. Лес полон обычных опасностей — овраги, варги, мелкие монстры, и здесь герои должны освоить свои ограничения. Уилл должен идти, полагаясь на описания Дастина — который все видит, но не слышит угроз, — и тактильные подсказки от Лукаса. Сражаться тоже приходится по-новому, учиться направлять друг друга. Их ждет встреча с мирным дровосеком, но и он поначалу становится проблемой: один не слышит его вопросов, второй не может ответить, а третий не понимает, с кем говорит. Но они преодолевают этот первый рубеж, чтобы начать настоящие испытания. Дворец — это прекрасный, но безмолвный мраморный комплекс. На вратах висит табличка с предупреждением: «Внутри говорят стены, поют статуи и струится истина. Только лишенный дара может избежать его». Дастину приходится объяснять ее содержание другим, а Лукас бдительно записывает все в блокнот. Майк довольно усмехается, когда видит это — значит, догадался, что это не просто патетичный слоган. Первые мелкие монстры в дворцовом саду даются партии уже легче. Через распахнутые врата герои попадают в небольшую залу, из которой идет один-единственный длинный коридор, состоящий сплошь из прекрасных статуй. Даже с небольшого пятачка у дверей слышно, что в коридоре разносится тихая, волшебная, завораживающая мелодия. Будто статуи это музы, что жаждут поделиться своим благословением. Коридор выложен плитами — по три в ряд, с высечеными на них… нотами. Это ловушка: любой, кто услышит песню, должен пройти проверку сопротивления очарованию. Очарованный же — навсегда остается здесь, застывая в блаженстве, превращаясь в новую статую. Есть безопасный путь, ступая по которому можно избежать влияния песни. Но для этого не нужно слушать. А еще нужно догадаться, что в нотах на полу спрятана последовательность Фибоначчи, именно она — безопасный путь через коридор. И Дастину удается сложить это все воедино и провести всех безопасно. После этого героев ждет сражение с двумя рыцарями в латах, но и оно — уже не такое сложное, как могло показаться. В следующей комнате стены покрыты движущимися волшебными фресками, изображающими великие битвы и сражения. Фрески «дышат» магией и связывают зрение любого, кто на них посмотрит. Взгляд прикрывается, жертва замирает, погружаясь в нарциссический самогипноз, созерцая собственные фантазии. После первой комнаты Уилл сразу понимает, что именно он должен вести группу через комнату, буквально взяв за руку Дастина и Лукаса. Последний помогает отвлекать друга, когда тот невольно обращает взор на фрески или замедляет шаг. После этих испытаний дворец путает их и заставляет плутать, возвращаться к развилкам, выбирать путь с умом, не полагаясь на одну лишь удачу. И вот они оказываются там — в центральной зале дворца, что была сокрыта столетиями и далась лишь самым внимательными и осторожным авантюристам. В каменной чаше фонтана бьет Родник. Его вода, как гласит легенда, смывает любые чары и порчи. Чтобы снять проклятие, нужно совершить ритуал омовения в источнике. Но стоит героям подступить к фонтану, как над ним возникает образ Водной девы. Она обводит взглядом героев, словно заглядывая в душу каждого… Легким взмахом ладони, будто сотканной из прозрачной воды, оставляет прохладное прикосновение на ладони Уилла, а голос и образ ее проникают в само сознание, донося послание каждому герою. — Этот родник не смывает проклятия. Он обнажает суть. Его воды — чистая реальность, в которой смешаны все чувства, все мысли, все голоса мира… Ваши уши услышат шепот каждой травинки, глаза увидят течение времени, а уста начнут говорить голосами забытых душ… Испив, вы вернете себе утраченные чувства… и много больше. Майк многозначительно замолкает, оставляя выбор за героями. Испить или омыться для них — значит навсегда потерять себя в чужом. Уйти — сохранить свой собственный, цельный мир. Ведь то, что они называли проклятием, было фильтром, коконом, защищавшим их разум от оглушающего хаоса истины. За столом повисает тишина. Лукас с завязанным ртом смотрит на Дастина, тот в плотных наушниках — на Уилла. Уилл молчит. Его полуприкрытые глаза, которые сегодня вне зависимости от непроницаемой белизны, буквально светились от восторга, чуть дрожат ресницами, тонкие губы поджаты. — Что ж… — проговаривает первым Дастин. — Думаю, что я выскажу общее мнение. Лукас кладет руку ему на плечо и сильно сжимает. Вторая опускается в таком же жесте на плечо Уилла, заставив того вздрогнуть. — Мы отказываемся пить из этого источника. Он буквально впивается взглядом в Майка. — Мы прошли невероятное приключение вместе. И надо признать, очень часто были буквально на волоске от гибели. Но мы справились. Мы выжили, несмотря на то, что остальные назвали бы недостатком. Мы вынесли опыт, который позволил нам лишь укрепить уверенность в себе. В своем партнерстве. В дружбе и поддержке. И хер кто мне скажет после всего, что мы сделали недостаточно! Внутри Майка разливается счастливым теплом удовлетворение, нет! Ликование. Часть его с самого начала боялась, что Уилл может разозлиться на такой буквальный сценарный ход, что он хотел бы обычную игру, без отсылок к реальной жизни… но он доволен. И все парни поняли главную мысль, которую сегодня мастер так хотел донести игрокам. — Каждый из вас — воочию или лишь в своем сознании, — видит и слышит Водную деву. На ее губах появляется мягкая материнская улыбка, а взгляд исполнен света. «Воистину, вы прошли сложный путь… и стали лишь сильнее. Не благодаря, а вопреки. Так пусть же эта сила сопровождает вас на протяжении всей жизни. Пусть ваше сердце всегда ведет вас тогда, когда отказывают взор или слух, пусть звучит громко даже в молчании. Мой дворец отпускает вас с миром, вы вольны уйти — никто и ничто не будет вам препятствовать. Удачи, герои. Я верю, что вы лишь в начале нового, невероятно интересного пути». Тишина повисает над столом, а сердце в груди невозможно колотится. Совсем как несколько дней назад, в доме Байерсов. Но об этом… об этом не сейчас. Первым отмирает Уилл. Его вибрирующий долгий всхлип прорезает замершее было пространство. Дастин и Лукас присаживаются ближе, обхватывают его за плечи, позволяя выпустить из себя эти чувства, что он, похоже, хранил в себе так долго. Несмотря на терапию, все еще держал, боялся… Это не слезы ужаса или боли, что бесчисленный раз появлялись на его лице с того злополучного вечера в 83-м. Это слезы освобождения. Выдох полной грудью, разжимающий склизский ком внутри. Майк подхватывается сразу же. Встает за спиной Уилла, наклоняясь к нему и обнимая. Чувствует, как друг чуть опирается на него, тяжело дыша. — Я правда очень благодарен вам, парни. Это все… действительно важно для меня. Я… я чувствовал, что подвел вас, я… подвел ее… Не смог спасти… Уилл сжимается в комок, и со стороны Дастина тоже начинают долетать влажные всхлипы. — Мы прошли войну, Уилл. Буквально. И мы… мы потеряли очень многих. Оди, Эдди, Боб, Барбара… Мы едва не потеряли Макс и Холли, родителей Майка… Это уж точно не твоя вина. Ты столько отдал, стольким пожертвовал… Ни один из нас этого не забудет и никогда не поставит под сомнение. — Да, и несмотря на то, что мы все разъезжаемся, это ничего не меняет, — горячо подхватывает Лукас. — Мы все останемся нашей партией. Сейчас даже больше, чем когда бы то ни было. — Ну, и некоторые уедут вместе, — добавляет твердо Майк. Он решил это, наверняка. И не передумал бы, даже если Уилл попытается снова сослаться на свои сложности… но теперь такого не должно случиться. — И мы будем видеться на каникулах. Дайте слово! — Да! — Однозначно. — Спасибо вам, парни, — улыбается Уилл, пока слезы текут без остановки по его щекам. — Я люблю вас. — И мы тебя, друг, — кивает Лукас. — Ага, ваще без вопросов. — Люблю тебя. — Тихий вздох Майка едва касается его уха, теряется во всхлипах и бойких голосах. Он сжимает Уилла чуть крепче и все-таки отпускает. — Ну что? Останетесь до утра? Есть лазанья, и Холли приготовила вишневый пирог. — Ееее! — Да, сейчас бы самое время чего-нибудь заточить. — «Заточить»? Серьезно, Лукас, кто вообще говорит так?! — Я говорю, этого вполне достаточно! Отвали, Дастин! Друзья смеются и перебрасываются шутками, пока собирают террейн со стола. Уилл наконец успокаивается, длинно выдыхая. Облизывает пересохшие губы, чуть поворачивает голову назад, к стоящему за спиной Майку. — Можешь принести мне воды с кухни? — Да, сейчас. Майк в несколько размашистых прыжков преодолевает лестницу. В доме уже приглушен свет, в гостиной мерно гудит телевизор, перед которым спит отец, на кухонном острове — накрытые фольгой и полотенцами блюда, начатая бутылка вина. Майк наполняет стакан водой и выпивает его тут же, залпом. Только со вторым спускается в подвал, где привычно гудят и смеются голоса. И это… кажется, самый счастливый вечер за последние два года. Вкусная еда и насыщенный день делают свое дело: парни еще около часа делятся впечатлениями от игры, но постепенно голоса стихают, а храп с дивана, где расположился Дастин, раскатывается по всему подвалу. Уилл, занявший свой старый матрас, начинает безудержно хихикать, слушая странные шипяще-влажные рулады друга. Майк по традиции ночевок не уходит спать к себе: притаскивает свое одеяло и подушку в подвал, устраиваясь рядом с лучшим другом. Он ведь… может еще его так называть? Или теперь ему нужно другое определение? Целовал он Уилла определенно не как друга… и даже совсем не как Оди. То, как они зависали с названной сестрой Уилла, теперь кажется просто детским лепетом и чем-то совсем несерьезным в сравнении с той лавиной, которую в нем разбудили всего два совершенно сумбурных поцелуя. Почти невинных. Но сейчас его волнует даже не это. — Знаешь, я боялся, что ты не захочешь играть в это приключение, — тихо-тихо заговаривает Майк, поворачиваясь на бок, чтобы видеть профиль Уилла. — Почему? — Друг тоже поворачивается, чтобы быть к Майку лицом. — Потому что акцент на твоем зрении… его можно по-разному понять. — Майк вздыхает, нервно постукивая пальцами по краю одеяла. — Это могло разозлить тебя или расстроить… Сначала это показалось мне гениальной идеей, а когда я почти дописал приключение, думал отменить все к чертовой матери. Потом передумал… — Майк. — Голос в темноте звучит мягко. — Это было очень здорово. Правда. Я испытал огромное удовольствие от сегодняшней кампании. И парни так круто все подхватили… Мне правда понравилось, как мы работали командой, пытались найти хитрости и лазейки. Я… очень ярко все это представлял у себя в голове. — Круто, я рад. Правда, очень рад… — Сердце, все еще взволнованно колотившееся, стоило вспомнить об этом, начинает успокаиваться. — А пользоваться листом и трекерами было удобно? Если есть мысли, как сделать их более удобными… ну, или просто пожелания… — Да, нормально. Я там пару раз путал расположение, но мы разберемся с этим позже. — Круто. — Майк улыбается, рассматривая спокойное и счастливое лицо рядом. Он так давно не видел его таким… умиротворенным? Без потаенной за закрытыми веками печали, без притаившейся боли в чуть нахмуренных бровях. Пальцы сами тянутся к этому лицу, мягко и осторожно касаются подушечками пальцев скулы и уголка губ… Уилл реагирует, чуть дернувшись в улыбке. — А ты… — он понижает голос до шепота, — правда сказал сегодня, что любишь меня? Прям… словами? Или мне послышалось? Пальцы на мгновение замирают, и Майк чувствует, как в груди обдает жаром. Он подумал… что сказал это в своей голове. Или так тихо, что никто не услышит, даже Уилл, потому что это просто… было ощущение, распирающее изнутри, не умещающееся между ребрами. — Ты ведь тоже сказал. — Да, но… ладно, неважно. Идиот. Какой же он идиот. Не время для трусости, уже поздно для нее. — Важно, — отзывается Майк, а его ладонь ложится на шею Уилла, чуть сжимая. С тихим шорохом он придвигается по матрасу ближе. Лбом ко лбу. — Я правда сказал, что люблю тебя. Уилл чуть двигает головой и ловит кончиком носа Майка. — Я просто сказал это в моменте. Знаешь… платоническое «люблю», ко всем… и не ожидал от тебя признания… ну, такого. Нашего. — Оно… само сорвалось, — признается Майк сконфуженно и неловко ерзает ногами, кутая стопы в одеяло. — Я думал… что даже не сказал, а просто подумал это. — А может, так и было, и я просто научился читать твои мысли, — вдруг хихикает Уилл. — Может и так, — усмехается Майк в ответ. — Я не удивлюсь никаким способностям нашего чародея. Его плеча касается чужая рука, и Уилл начинает что-то безотчетно рисовать на ткани футболки Майка. Ощущение щекочущее, а рисунки похожи на спирали. — Здесь будто время замирает, знаешь. Я, каждый раз оказываясь в этом подвале, думаю: это место тепла, спокойствия и чувства, что тебя принимают таким, какой ты есть. Я не думаю, что нужно зависать тут постоянно… но здорово возвращаться время от времени, чтобы снова это ощутить. — Я тоже… не хочу расставаться с этим чувством, — признается Майк. — Больше всех, наверное… Но, может быть, нам удастся создать что-то новое? Иначе, но… вместе. — То есть… ты хочешь, чтобы мы были… парой? По-настоящему? Звучит страшно и странно. Но… — А разве мы не были? — усмехается Майк, пряча неуверенность за шуткой. — Всегда и везде вместе, готовые умереть или убивать друг за друга… просто без поцелуев и всего остального. — Не знаю. То есть… ты встречался с Оди ведь… — Я помню…. но знаешь, это было… как игра. Я думал, что все по-настоящему, но это была лишь игра… — А в чем разница, Майк?.. Как ты понял, что с ней была игра, а со мной — нет? Уилл задает сложные вопросы, на которые у него нет готовых ответов. Он просто… чувствует это. Чувствует, что когда они целовались с Оди, он вслушивался в музыку и подпевал, ему было смешно и местами неловко. А когда он целовал Уилла — весь мир растворился и перестал существовать… Когда они ссорились с Оди, он не чувствовал этой подвывающей изнутри тоски и желания мгновенно броситься догонять ее и мириться — только раздражение и злость. Рядом с Оди он хотел быть крутым и идеальным парнем, быть настоящей парочкой — держаться за руки, бросать друзей, чтобы провести время вместе, а с Уиллом… Рядом с ним он мог быть уязвимым, неидеальным, настоящим — и знал, что его примут. Всегда чувствовал опору, а не будто кто-то ломает почву под ногами. — С Оди я… был влюблен в идею. В супергероя, который появился в моей жизни и с которым я хотел быть — так, словно стал героем комиксов. Будто я Лоис Лейн, которая встретила Супермена. Я игнорировал то, что мне не особенно нравилось целоваться и что мы больше никак не проводили время вместе, или то, что мне не нравилось, когда она трогает меня… игнорировал то, что ее интересы — помимо нас... да я вообще их не знал и не хотел узнать. Но ты всегда был для меня важен. И когда я поцеловал тебя… черт, это… словно мир взорвался. — Как звезда? — Да, сверхновая. Уилл фыркает. — Мы с тобой такие задроты, Майк… — Ну, да… — Он в недоумении смотрит на друга. — И я этим горжусь! — Мы влюбились друг в друга, потому что никто другой просто не смог бы нас выдержать? — Какая разница? — Майк пожимает плечами. Губы тянутся к губам Уилла словно магнитом. Уже давно, на самом-то деле, но оставить вопросы без ответа он не мог. Майк ловит смешок, опустившийся прямо на них, но уже спустя мгновение Уилл первым захватывает его в поцелуй на излете. Все еще осторожничает. Может, смущен. Но с каждым разом это ощущается только лучше. В груди снова становится тесно и жарко, а Майк невольно подается к Уиллу. Приваливается, одеяла между ними мешаются комком, и он выдергивает хотя бы край своего. Хочется… быть ближе. Хочется прочувствовать этот момент и раствориться в ощущениях, в обжигающем воздухе между ними, в чувстве невероятной близости. Уилл начинает дышать чаще, путается, но Майк вдруг ощущает, как его ноги переплетаются с чужими, а прорезь между лежащими рядом матрасами остается за спиной. В комнате совсем рядом всхрапывает во сне Дастин, бурчит что-то себе под нос Лукас, но они едва ли слышат их, когда в ушах раздается набатом стук сердца. Майка захватывает невиданный ранее океан ощущений. Он вдруг отчетливо понимает, что дышит не просто разгоряченным воздухом… а запахом Уилла. Смесью шампуня, бумаги, теплой кожи и чего-то неуловимо его. Тело сводит с ума контрастами. Мурашки бегут по спине, а внутри разливается глубокое, почти болезненное, тяжелое тепло. Ладони вспотели, он чувствует влагу под своим пальцами на шее Уилла… а руки жадно и почти неконтролируемо тянутся коснуться его… всего. Огладить плечи, пройтись по груди, спине… и как-то безотчетно, но ныряют под футболку, касаясь позвонков. И это не вызывает никакого сопротивления. Только ощущение невероятной уверенности и правильности, как будто сложился последний пазл в головоломке, которую он собирал всю жизнь. Уилл как-то очень трепетно вздыхает от этого прикосновения, вздрагивает весь, и от этого вдоль позвоночника уже самого Майка пробивает будто электроимпульсом. Его обнимают крепко-крепко, прижимают к себе всем телом. Это новый уровень близости — так тесно ощущать рядом другого человека. Запах, жар, капельки пота, дыхание, движение, дрожь… Очень много всего и все сразу одновременно. Ощущений так много, что Майк просто захлебывается, и голову начинает вести. Он ищет опоры, выставляет одну руку локтем в матрас, чуть приподнимаясь. Разрывает их поцелуй, но делает это с таким трудом, что губы остаются близко-близко. Мажут по губам Уилла во время судорожных вздохов и обдают горячим дыханием его лицо. — Я… действительно не уверен, что это хорошая идея — продолжать, пока тут же, в паре футов, спят наши друзья… Голос у Уилла такой хриплый и низкий, что у Майка сдавливает горло, и тугая жаркая петля медленно бухает куда-то вниз. — Это… определенно дурацкая идея. — Губы сами тянутся и непроизвольно оставляют прикосновения на скуле, шее… — Майк, я правда… ооох… ну вот, теперь мне в бедро упирается… кое-что… Подумаешь, что-то упира… — Дерьмо!.. Осознание обжигает изнутри, и Майк почти подскакивает. Торопливо отстраняется, бухаясь на спину, на свой матрас, и тяжело дыша. — П-прости, я… уф… — Все в порядке. Правда, Майк. Его руку нащупывают и сжимают. Голос у Уилла совсем не злой или недовольный. — Просто… мне бы не хотелось быть невольно раскрытым парням таким образом, ладно? Это как-то… стремно. — Да, я… понимаю, правда. — Майк перехватывает и безотчетно поглаживает ладонь. — И это все… как будто слишком быстро, просто ты… я не мог удержаться, понимаешь? — Ага… Слишком быстро. Повисает недолгая тишина. — Давай спать?.. Майк кивает зачем-то — скорее, для самого себя, пытается успокоиться глубоким вдохом. — Ага, давай… — Спокойной ночи, Майк. — Спокойной ночи. Майк медлит, но все-таки отпускает руку Уилла. Обнимает свою подушку, утыкаясь в нее лицом… и надеется, что сегодня ночь действительно будет спокойной.

***

Воздух здесь другой. Он густой, тягучий, словно сварен из крови и пепла. Алая дымка душит — плотная, въедливая. Она лезет в горло с каждым вдохом, обжигая слизистую едким привкусом ржавого металла и гнили. Дышать тяжело, грудная клетка с трудом расширяется, будто ее сдавливают невидимые обручи. Но эти чувства — не тела, а его собственные. Тело не испытывает таких проблем. Он не помнит, сколько они уже здесь. Время в этом «здесь» течет иначе. Оно сочится, как смола. Лишь ощущает, что что-то… изменилось. Необратимо. — Мы уходим. Голос Оди пробивается сквозь кровавый туман. Он звучит уверенно, но в самой сердцевине — трещина. Легкая хрипотца. Грусть потери. Она говорит, будто прощается. С ним. — Так глубоко, как никогда раньше не были. Тебе нельзя дальше с нами, Уилл. Что?! Мысль вызывает тошнотный спазм. Горло сжимается. Но как иначе вы вернетесь домой?! Его связь, его дар, его проклятие! Без него они заблудятся, растворятся в этой алой пустоте… Он смотрит на нее сверху вниз. Странный ракурс. Он будто парит, оторвавшись от земли. Тело коченеет — не от холода, от неповиновения. Мышцы деревянные, сильные ноги прилипли к земле. Его-не его тело — плоть, что живет по законам другой вселенной, — делает резкий, отрывистый шаг назад. Высокая звериная пятка с глухим чавкающим звуком погружается во что-то мягкое. Голова на тонкой, вдруг ставшей хрупкой шее начинает мотаться из стороны в сторону — медленное, неконтролируемое движение отрицания. Нет. Нет. Нет. — Уилл. Вернись. В ее голосе появляется сталь. Та самая, что раскалывала машины военных и останавливала сердца. Уверенность, не терпящая возражений. И за ней, в клубящемся мареве, стоят две смазанные тени. Они для Уилла неважны, просто фон, статисты в этой личной драме. Вся его вселенная сжалась до одной точки — той, кто говорит ему отступить. Он озирается, пытаясь понять. Вокруг — вдруг ничего. Не пустота в смысле отсутствия, а Пустота как данность. Бездна, пронзительно-черная. Они были в другом месте, почему внезапно здесь?! Под ногами хлюпает. Нет-нет-нет… нет!!! Сильного тела со звериной мощью — больше нет. Это осознание приходит с запоздалым ужасом. Он — тот, кем он был, кем он себя помнил в этих странных путешествиях — был высоким. Рост давал обзор, власть. Быстрым — мог уворачиваться от щупалец тьмы, скользить между мирами. Сильным — его воля была тросом, на котором держался мост между реальностями. Он защищал их. Он держал связь с миром по ту сторону. Сейчас — ничего. Только тяжесть. Только чужеродность. Только нарастающее, леденящее онемение, ползущее от кончиков пальцев к сердцу. Ощущение, что кроссовки промокают все сильнее. Он не двигается с места, но трясина уже тянет его вниз. — ОДИ!!! Уилла вырывает из сна как из-под воды — быстро, ярко, судорожно. Тело ледяное, оно трясется, практически в приступе. Перед глазами яркие цветные образы, резко накрывающие мозг, привыкший к темноте, сумбуром, граничащим с ужасом. Из глаз льются слезы, а губы без остановки шепчут: — Я их потерял… я их потерял… я их потерял… — Уилл! — Голос Майка оглушительно близко. Взволнованный до чертиков, громкий. Вскрики Дастина и Лукаса, словно эхо, бьют по голове. — Что случилось? — Кого потерял? Судорожный взгляд фокусируется на лице перед собой: бледном, с отпечатком подушки на щеке и распахнутыми кофейными глазами на пол-лица. Он изменился… вырос… Но… почему?.. В голове — пустота. — Я… не помню… — Твои… глаза. Майк смотрит на него потрясенно, парни плюхаются рядом на матрас, изумленно вглядываясь в лицо друга. — Твою мать! — Сукин ты сын! — Вскрик Дастина теряется в смешках. — Вы тоже это видите? Ты нас видишь? — Д-да, я… Это так странно. Провести два года в темноте, в ощущении, что его жизнь застряла в нигде. Вспоминать-представлять мир вокруг, когда на задворках сознания всегда было… что-то, что Уилл никак не может вспомнить. Его будто… отключило. Отрезало. И зрение вернулось. Почему?! — Майк, а вчера у тебя точно была обычная вода, а не из исцеляющего Родника? — со смешком интересуется Лукас. — Я бы знал… — все еще потрясенно выдыхает лучший друг. — Как ты?.. Как себя чувствуешь? Голова не болит? Зрение, оно снова нормальное… четко видишь? Глаза не болят? — Голова немного… от обилия всего… Уилл выдыхает и закрывает глаза руками. Спокойно… Надо попытаться вспомнить… Но чем дальше он пытается пробраться в глубины своей памяти, тем сильнее его отталкивает. С каждым шагом темнота все плотнее, и сон, еще мгновения назад яркий, окончательно растворяется, оставляя после себя лишь ноющее чувство потери внутри. Которое постепенно отпускает. — Дайте ему немного пространства… — почти командует Майк. Слышно шорохи, парни отползают по матрасу, а он поднимается на ноги и босо торопится вверх по лестнице. — Я говорил себе, что после всего, что мы видели, в целом можно перестать удивляться чему бы то ни было… — задумчиво и чуть потрясенно комментирует Дастин. — Но, знаешь, Уилл, я даже рад, что есть вещи, способные удивить!.. Снова торопливые почти прыжки по ступеням. Майк присаживается рядом, протягивает стакан воды. Уилл выпивает половину. Выдыхает. — Да уж… Я удивлен не меньше твоего. — Все хорошо, чувак. — Лукас ободрительно сжимает его плечо. — Только ты так больше не делай. Было реально стремно. Уилла разбивает смехом. — Кажется, теперь уже точно — все…