Душка-садист

Изуку Мидория был экспертом по анализу. И самым увлекательным объектом наблюдения теперь был не Каччан, не Тодороки и даже не Всемогущий с Недзу, а сам Айзава-сенсей. Сначала Изуку просто чувствовал на себе его взгляд. Не обычный, оценивающий взгляд учителя, а пронзительный, как свет ламп в полутьме спортзала. Он ловил его в моменты, когда мягко, но неумолимо ставил Недзу на место, или когда разбирал чью-то тактику до костей. Взгляд Айзавы не осуждал. Он… изучал. Видел не просто «доброго Изуку» или «стратега Изуку», а всю картину целиком — солнечную улыбку и стальной стержень внутри. И в этой глубине восприятия таилось что-то, от чего по спине Изуку бежали мурашки — приятные, щекочущие нервы мурашки. Почему Айзава? Потому что он был единственной неподвижной, непроницаемой точкой в этом хаотичном мире. Усталый, циничный, завернутый в шарф как в кокон. Взломать эту защиту, заставить этот проницательный, всегда всевидящий взгляд сосредоточиться на нем с чем-то большим, чем профессиональный интерес… Это был вызов высшей лиги. А Изуку обожал вызовы. Он решил действовать в два этапа. Первый — абсолютная, безупречная забота. Он стал тенью Айзавы, предугадывающей потребности еще до их появления. Термос с имбирным чаем вместо горького кофе. Тишина в учительской в его единственный свободный час. Идеально подготовленные документы. Он окутывал сенсея удобством, против которого тот не мог бы устоять. Как рычать на человека, который просто хочет, чтобы ты выспался? Второй этап — демонстрация силы. Точечная, виртуозная. Он выбирал моменты, когда Айзава-сенсей был рядом, и тогда его «корректировки» других становились особенно изящными и безжалостными. Разговор с Иидой о гибкости, после которого Тэнъя несколько минут молчал в благоговении. Беседа с Момо, где он указал на ее подсознательное высокомерие так тонко, что она покраснела от стыда за собственную слепоту. И каждый раз, закончив, Изуку бросал быстрый взгляд на Айзаву. Смотри. Смотри, что я могу. И для кого я это делаю. Он видел отклик. Не на словах, конечно. Но в едва уловимом расслаблении плеч Айзавы, когда он входил в класс и видел, что Изуку уже усмирил начинающийся конфликт. В том, как его темные глаза следили за ним чуть дольше, чуть пристальнее. Изнанка Изуку — та, что наслаждалась контролем, точностью удара, — трепетала от этого внимания. Это было лучше любой похвалы. Кульминацию он запланировал на конец учебного дня, в почти пустом кабинете. Отчет же был лишь предлогом. — Все в порядке, Мидория. Можешь идти, — пробурчал Айзава, даже не глядя в бумагу. Изуку сделал шаг вперед, поставив руки на стол. Не вызывающе, а твердо. —Айзава-сенсей. Вы позволите мне одно замечание? Касательно вас. Тот медленно поднял взгляд. В его усталых глазах мелькнула искра — не раздражения, а интереса. Глубокая, хищная тишина повисла в кабинете. — Давай, — голос Айзавы был низким, как шелест гравия. Изуку выдохнул. Сейчас или никогда. —Вы позволяете личным эмоциям — усталости и раздражению — влиять на дисциплинарные решения. К примеру с Кач-чаном на прошлой неделе. Отстранение в итоге только подлило масла в огонь. Нужно было направить его ярость в конструктивное русло, но под жёстким контролем, как я это сделал на учениях во вторник. Вы и сами видели, что это действенный метод. Он говорил спокойно, аналитично, выкладывая факты, как карты на стол. Это не было неповиновением. Это был отчет более высокого порядка. Вызов, облаченный в безупречную логику. Айзава откинулся на спинку кресла. Шарф скрывал нижнюю часть его лица, но Изуку видел напряжение в его челюсти, а главное заинтересованный блеск в глазах. —И что ты предлагаешь? — спросил Айзава, и в его голосе прозвучало то же низкое, захватывающее любопытство, что и у Изуку в моменты разгадки сложной задачи. Внутри Изуку всё запело от торжества. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию. Теперь он чувствовал легкий запах кофе и старой ткани от шарфа. —Позвольте мне помогать в таких ситуациях. Негласно. Я могу направлять их, снимая нагрузку с вас и достигая лучшего результата. — Он сделал паузу, вкладывая в следующие слова весь вес своего понимания. — Вы можете довериться моей оценке, сенсей? Вы же видите её эффективность. Это был ультиматум. Приглашение в сговор. Признание его, Изуку, власти в обмен на облегчение жизни Айзавы. Он предлагал сделку, от которой тот, по его расчетам, не сможет отказаться. Изуку видел, как кадык Айзавы медленно качнулся в горле. Видел, как его пальцы слегка сжали рукава куртки. Это были не признаки гнева. Это было физическое проявление борьбы, напряжения… и волнения. — Твоя наглость граничит с неуважением, проблемный ребенок, — произнес Айзава почти беззвучно, но так, что каждое слово отозвалось гулким эхом в тишине. Изуку позволил себе улыбнуться. Не своей обычной, солнечной улыбкой, а другой — сдержанной, знающей, с легким прищуром. —Это не неуважение, сенсей. Это максимальное уважение к вашей конечной цели — сделать нас лучшими героями. Я просто предлагаю более оптимальный путь. — Он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота. — И мне кажется, вам тоже интересно. Наблюдать. Оценивать. Видеть, как всё встаёт на свои места благодаря точному вмешательству. Он сказал это. Вывел на чистую воду ту немую игру, что шла между ними неделями. Он поймал восхищение Айзавы на крючок и теперь осторожно подтягивал его к себе. Повисла тишина. Айзава смотрел на него, и в его взгляде не было ни капитуляции, ни гнева. Было… принятие. Признание достойного противника. Соучастника. — Ладно, — наконец выдохнул Айзава, и это одно слово прозвучало как скрежет замка, открывающего новую дверь. — Пробуй. Но одно неверное движение… — Не будет ошибок, сенсей, — мягко, но непререкаемо закончил за него Изуку. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, изумрудный огонь, полный тихого торжества и обещания абсолютного контроля. — Для вас я буду безупречен. Он отступил, сделал вежливый, почтительный поклон — снова идеальный ученик — и вышел из кабинета, закрыв дверь почти беззвучно. Только оказавшись в пустом коридоре, Изуку прислонился к прохладной стене и выдохнул. Его руки слегка дрожали. Не от страха. От ликования. Адреналин сладкой волной бил в виски. Он это сделал. Он вошёл в самое сердце цитадели, в личное пространство самого непроницаемого человека, которого знал, и не просто вошёл — он получил разрешение остаться. Мысль о том, что строгий, уставший, всёвидящий Айзава-сенсей добровольно позволил ему, Изуку, взять на себя часть своего контроля, от осознания этой победы у него перехватило дыхание. И где-то в глубине, в самой тёмной и честной части души, та, что наслаждалась безмолвным подчинением других, сама его суть ликовала. Потому что это была не просто победа над одноклассником. Это была первая, самая сладкая капитуляция самого Шоты Айзавы. Игра только начиналась. И Изуку с нетерпением ждал следующего хода.