Душка-садист

Дождь за окном превратился в однообразный гул, белый шум, отсекавший их маленький мир в классной комнате от всего остального. Воздух был густым от сырости, дыхания и невысказанных слов. Поцелуй, начавшийся как захват, перерос во что-то другое. Что-то голодное и взаимное. Изуку почувствовал, как сопротивление Айзавы, и без того призрачное, испарилось, уступив место тяжелой, почти осязаемой покорности. Рука учителя, всё ещё сжимавшая его запястье, ослабела, скользнула вниз, чтобы вцепиться в складки его жилета, как в якорь. Это был не жест остановки. Это был жест удержания. «Не отпускай». С этого момента всё было вопросом контроля. Того самого контроля, в котором Изуку преуспел. Он оторвался от его губ, оставив Айзаву сбивчиво дышать, и вновь провел большим пальцем по его влажной нижней губе. —Тише, — приказал он шёпотом, хотя вокруг и так было тихо. — Вас могут услышать. Айзава фыркнул, но звук получился слабым, сломленным. Его взгляд, мутный от возбуждения, пытался сфокусироваться на лице Изуку. Вызов ещё тлел где-то в глубине, но он был приглушён, подавлен чем-то гораздо более сильным. Изуку действовал методично. Его пальцы нашли замок на костюме Айзавы — чёрную металлическую собачку, удерживающую вместе концы тёплой куртки. Звук молнии прозвучал как настоящий гром в тишине комнаты. —Подними руки, — скомандовал Изуку. Голос был мягким, но в нём не осталось ни капли «ученика». Айзава замер на секунду, его веки дрогнули. Затем, с почти не слышимым придыханием, он подчинился. Куртка тяжело соскользнула с его плеч на пол соповождаемая глухим стуком. Под ней показалась простая, почти домашняя чёрная футболка. Изуку не стал её сейчас снимать. Вместо этого он притянул Айзаву к себе и снова поцеловал, глубже, медленнее, исследуя, одновременно опуская руки к его пояснице, к пряжке ремня костюма. Металл холодно щёлкнул. — Стол, — прошептал Изуку ему в губы. Это было не предложение, а приказ. Он развернул Айзаву и мягко, но неумолимо надавил на его плечи, заставляя наклониться, опереться ладонями о прохладную поверхность стола. Бумаги с шуршанием слетели на пол. Айзава не сопротивлялся. Его спина выгнулась в покорной дуге, голова опустилась между напряжённых плеч. Он смотрел в тёмное окно, на потоки дождя бегущие по нему, но взгляд цеплялся лишь на отражение того, что сейчас произойдёт. Изуку отступил на шаг, чтобы осмотреть работу. Вид был поразительный: Шота Айзава, Сотриголова, самый грозный учитель Юэй, согнутый над собственным столом в ожидании. Его дыхание сбивалось и рвалось из груди. Изуку медленно провёл рукой от его шеи вниз, по позвонкам, чувствуя, как под пальцами дрожит каждый мускул. —Вы так прекрасны, когда честны с собой, — заметил Изуку голосом, полным искреннего, почти научного восхищения. — Когда вам не нужно ни за кого отвечать. Когда за всё отвечаю я. Его пальцы зацепились за пояс брюк и тёплой подкладки спортивных штанов, спуская их вниз, обнажая бледную кожу бёдер. Айзава сглотнул, его костяшки побелели от силы, с которой он вцепился в край стола. Стыд? Да, наверное. Но что-то другое, более мощное, полностью его затмевало. Изуку не торопился. Он достал из кармана небольшой флакон — обычное увлажняющее средство для рук, что всегда было с собой. Звук открывающейся крышки заставил Айзаву вздрогнуть. —Расслабьтесь, — приказал Изуку, нанося прохладный крем на пальцы. Его другая рука легла на поясницу Айзавы, твёрдо удерживая его на месте. — Я позабочусь о вас. Первое прикосновение, осторожное, вводное, заставило Айзаву резко вдохнуть, а его спину выгнуться ещё сильнее. Низкий стон, который он, казалось, пытался задавить, вырвался наружу, когда Изуку начал двигать пальцем, методично, без суеты, подготавливая проход. Изуку внимательно следил за каждой реакцией: за дрожью в ногах, за тем, как голова Айзавы бессильно упала на стол, за сдавленными звуками, которые тот уже почти не мог сдержать. — Я сделаю всё что угодно для вас, — пробормотал Изуку, наклоняясь, чтобы его губы коснулись горячего уха Айзавы, добавляя второй, а потом и третий палец. Его дыхание тоже стало неровным, контроль давался ценой невероятного напряжения. — Всё, что вы позволяете мне делать. Всё, чего вы на самом деле хотите. Поэтому всегда будьте честны со мной. Будь моим. — Д… достаточно, — выдавил Айзава, его голос был хриплым, чужим. Это была не просьба остановиться. Это был знак о готовности. Изуку вынул пальцы, заставив того слабо ахнуть от неожиданной пустоты. Звук растёгивающейся молнии прозвучал как финальный аккорд. Он прижался к Айзаве сзади, кожей к коже, чувствуя, как всё его тело напряглось в ожидании. —Отныне ты мой, — прошептал Изуку в его шею перед тем, как войти одним безжалостным движением. Айзава вскрикнул — грубо, не сдерживая голос и сорвался на высокую ноту, которую Изуку никогда от него не слышал. Его пальцы впились в дерево стола, тело изогнулось, пытаясь принять этот внезапный, всепоглощающий захват. Изуку замёр на мгновение, давая старшему привыкнуть, наслаждаясь невероятной теснотой, жаром и самой сутью этой победы. Он наклонился вперёд, покрывая спину Айзавы своим телом, обвивая рукой его торс, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца. Изуку начал движение, ритм был не быстрым, но глубоким и неумолимым. Каждый толчок вбивал Айзаву в стол, заставляя скользить по полированной поверхности. Звуки, доносившиеся от него, уже не были криками — это были сдавленные рыдания и прерывистые стоны, вырывавшиеся от каждого движения Изуку. Он больше не пытался их контролировать. Контроль был не его. Контроль принадлежал тому, кто держал его сейчас в железной хватке и чьё имя он хрипло выкрикивал, смешивая проклятия с мольбами: «Изуку… чёрт… да… прошу...». Изуку ловил каждый звук, каждый вздрагивающий мускул, как драгоценность. Его собственная потребность росла, горячая и острая, но он сдерживал её, оттачивая каждое движение, чтобы продлить этот момент, эту абсолютную власть. Он одной рукой взял Айзаву за волосы, мягко оттянув его голову назад, выгибая шею, открывая её для своих губ и зубов. След от укуса на смуглой коже будет неоспоримым напоминанием. Меткой собственности. — Кто отвечает за вас? — прошептал он ему в ухо, голос дрожал от напряжения. —Т… ты, — выдохнул Айзава, и в этом признании не было ничего, кроме разбитой, чистой правды. —Кто заставляет вас чувствовать подобное? Кому вы отдаете полную власть над собой? —Ты. Только тебе одному. Мне нужен только ты, — он повторял эти слова по кругу как мантру, находясь в полном бреду от возбуждения под властью этой зелёной бестии. Это всё, что нужно было Изуку. Его контроль достиг апогея. Он ускорился, движения стали жёстче, менее размеренными, подчиняясь нарастающейся волне. Рука, обвитая вокруг торса Айзавы, скользнула вниз, обхватив его ствол, и тот, казалось, разом рассыпался на части, крича в пустоту комнаты. Тело сотряслось в судорогах полного, безоговорочного подчинения и наслаждения. Вид и чувство этого стали последним толчком для самого Изуку. Он впился зубами в плечо Айзавы, заглушая собственный крик, и погрузился в пучину страсти, заполняя его собой, метя его изнутри, завершая акт обладания. Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Прерывалась только тяжёлым, неровным дыханием. Изуку медленно ослабил хватку, позволив Айзаве сползти на пол, на груду сброшенной одежды. Тот не сопротивлялся, его тело было обмякшим, покрытым испариной и следами отметин. Изуку опустился рядом на колени, всё ещё дрожа. Он взял лицо Айзавы в руки, заставив того посмотреть на себя. Темные глаза были пустыми, потухшими, но где-то в глубине, за плёнкой физического источения, всё ещё тлел тот самый сложный, восхищённый огонёк. Огонёк, который видел в Изуку не просто ученика, а того, кому он, в конце концов, позволил всё. Изуку вытер тыльной стороной ладони капли пота с его виска. Жест был почти нежным. —Понятно? — спросил он тихо. Вопрос касался всего. Дисциплины в классе. Их отношений. Этого. Айзава, не в силах говорить, медленно, с невероятным усилием, кивнул. Его рука поднялась, пальцы слабо обвились вокруг запястья Изуку, не отпуская. Больше слов не было нужно. Договор был заключён. Скреплён не подписями, а телом, болью, стоном и абсолютной, безоговорочной капитуляцией. Изуку Мидория добился своего. А Шота Айзава, обрёл того, кому мог, наконец отдать все остатки своего сопротивления.