Одуванчик

Клац. Клац. Клац. Основное отличие Вранова-66 от Земли, пожалуй, в звуке шагов. Трава или почва всегда мягкие, а вот гулкий бетон преследует до самого подсознания, не отпускает до позднего вечера и находит даже во сне. Бетонные панели хотя бы забавные. Через швы на них можно весело перепрыгивать, наступая только на определенные участки облицованной планеты — такая вот небольшая игра, глупая и какая-то ужасно одинокая. Долговязая тень впереди даже не фыркает — иногда оборачивается, смотрит, не отстал ли Вацлав, и чешет дальше, не сбавляя скорости. Догонять его бывает немного сложно. — Адам, смотри! — громкий голос разрезает невкусный воздух, и бездушный экран оборачивается на Вацлава, кое-как умудряясь даже сверлить его взглядом. — Это что, цветок? Он, как споткнувшийся на ровном месте ребенок, на корточках сидит над одним из швов и пялится на что-то жалкое, грязное и невзрачное. Из-под слоя серой пыли яичным желтком выглядывают лепестки. 2101 достаточно хорошо знает местную задушенную фауну, чтобы понять, что перед ними — всего лишь паразит, к тому же ядовитый. Вацлав, однако, улыбается резиной своего противогаза и совершенно абсурдно гладит листики перчаткой, а потом наклоняется и дует на них, пытаясь убрать крошку все идущей вперед индустриализации. — Он тебе не нужен, — Адам, разумеется, даже не спрашивает. — Может, это я нужен ему? — парирует Вацлав со своей обычной сверхъестественной заботой в голосе. — Смотри, как ему тут плохо и одиноко! В квартире хотя бы фильтр есть. Отнесу-ка я его к себе… — Ему тут не место. Ни на бетоне, ни в твоей квартире. — Но я хочу, так что почему бы и нет, верно? — 6266 поднимает голову и смотрит в безликое небо, скалящееся облаками на землю. — Здесь даже звезда греет не так тепло, как Солнце. — Абсурдно, — Адам пожимает плечами, демонстративно проверяя температуру. — Условия точно такие же, как и на твоей родной планете. Вацлав глядит на него так, будто глупый тут вовсе не он, а сам полуфабрикат, но ничего не говорит и принимается копаться в сумке, из которой в скором времени вынимает пустую упаковку из-под какой-то лапши быстрого приготовления. — Ты погоди, я сейчас, — бормочет он то ли цветку, то ли Адаму, и тут же отправляется к лесополосе, располагающейся в нескольких десятках метров.       Гладкие перчатки пачкаются в комочках суховатой и бедной, но все же плодородной почвы, и вскоре контейнер наполняется свежей землей. Вацлав быстро возвращается и очень аккуратно выкапывает одуванчик из полуразрушенного в этом месте бетона. В упаковке он смотрится несуразно, но Адам слишком хорошо знает 6266, чтобы пытаться его в чем-то переубедить. Он равнодушно вздыхает и делает себе пометку о том, что трещину в панельке надо будет потом залатать.

***

Первый снег, выпавший совершенно неожиданно, даже менее серый, чем комната Адама. Она маленькая, но из-за того, что в ней совершенно пусто, пространство кажется почти бесконечным, а время и вовсе ненастоящим. Здесь только то, что необходимо: старый гудящий холодильник, шумные ворчливые часы на стене, назойливо, но уже привычно тикающие в идеально ровном ритме, пара трофейных чайников, смотреть на которые совсем не хочется, и куча грамот, почти заменяющих обои. Из-за того, что в последнее время их стало слишком много, 2101 убрал некоторые под мрачную железную кровать, чем-то напоминающую больничную койку, и ему было даже немного стыдно за это. Но стыд, пожалуй, слишком иррационален, чтобы постоянно беспокоиться о нем. Утащенный в тихом жесте непривычного для полуфабриката отсутствия безразличия одуванчик ярко-лимонным пятном пестреет на столе, выбиваясь из пустого интерьера. Адам взял его, как только Вацлав отвлекся на достаточное количество времени, и завтра пересадит в лесополосу. Ядовитый паразит ужалит, если снять перчатки, но 2101 все равно почему-то не хочет уничтожать цветок, хотя легко мог бы выкинуть его в шумный металлический мусоропровод, грохотом встречающий все, что в него попадает. Но убивать что-то, что дорого Вацлаву, совершенно не хочется, а Адам бы хотел убедить себя в том, что это не из-за широкой улыбки под противогазом, но самообман плохо вписывается в его программу. Глупо, конечно, было предполагать, что 6266 не заметит пропажу и не захочет вернуть себе дурацкое растение. Входная дверь грохочет, впуская в квартиру маленький одомашненный вихрь, обычно отзывающийся на имя «Вацлав». Он редко бывает зол, но сейчас, судя по ходуном ходящим плечам, он то ли вышел из себя, то ли просто долго бежал. Наверное, все-таки второе, потому что когда он стаскивает с себя противогаз, чтобы нормально глотнуть воздуха, на его юношеском, округлом и мягком лице написаны лишь тревога, разочарование и, быть может, немного обиды. Адам иногда ловит себя на мысли, что его очаровывает способность существа перед ним никогда не испытывать такого гнева, что хочется рвать на куски. За ним интересно наблюдать, и 2101, может, считает себя кем-то вроде ученого, глядящего на подопытную мышку из-за стекла. — Адам! — без фильтра голос кажется совсем другим; и чужим, и до боли знакомым одновременно. — Ты зачем одуванчик утащил? Только я отвернулся… — Шесть два шесть шесть, — жестко прерывает его 2101, даже не выслушивая возражения. Он не верит в то, что боится расстроить его. — Завтра я пересажу растение в почву, вернув его на свое место. Тебе совершенно ни к чему иметь его дома. Он, разумеется, мог бы просто сказать, что одуванчик ядовит, и что он переживает за то, что 6266 может обжечь о него пальцы, но что-то останавливает его, и он молчит, в очередной раз радуясь шлему, надежно прячущему предательски встревоженное лицо. Вацлав просто вздыхает и сверлит его своими яркими голубыми глазами. Такую голубизну Адам видел лишь однажды, и было это очень и очень давно, когда он еще бывал на Земле и даже немного верил в себя. Светлое летнее небо, не покрытое облаками, солнце в зените и мелькающая на горизонте полоска сверкающего моря, крики чаек, запах соли и зелени, шум листвы над головой и легкий ветер, гладящий по щекам — вот такими и были глаза Вацлава. Адам помнит, и от этого больно, обидно и неприятно, но его радужки похожи на наркотик, и он не может оторваться, заглянув них однажды, будто попробовав на вкус давно забытые чувства и эмоции. — А это еще хуже, — тихо бросает Вацлав, подходя к столу с одуванчиком. С характерным резиновым шелестом он стягивает с себя перчатки и кладет их рядом. Он опускается напротив цветка на корточки, голова лежит на столе, а он смотрит на цветок так, будто это действительно самая красивая и чудесная вещь на всем Вранове-66. Даже нет, не вещь; существо, маленькое создание, живое, дышащее и растущее. — Вот так вот взять, приютить сначала, а потом передумать и неожиданно бросить обратно в холод и ядовитый газ. Смотри, он же даже ярче стал! Ему нравится. — У растений нет эмоций. Ему все равно, где расти, и ты знаешь об этом. Он просто живет и так же просто умрет, если не сможет приспособиться к среде. — Ну и зачем ты так? — в голосе 6266 даже нет вопросительной интонации. — Давно его, наверное, не гладили… И прежде, чем Адам успевает что-то сделать, оголенные пальцы Вацлава касаются ужасно ядовитого листка. До 6266, видимо, не сразу доходит, что его обожгли. Или, наоборот, он всё понимает, но морщится от боли и продолжает, желая закончить дело, в котором он так уверен. Когда цветок все-таки оказывается легко, но основательно поглажен, Вацлав отнимает от него руку и тихо шипит, почему-то даже не вскрикнув от боли. Места, которыми он трогал листок, сильно покраснели. Скоро они превратятся в кровавые мозоли, и Адам сам не замечает, как одним движением перемещается к шкафу и копается в нем, пытаясь найти что-то, что сможет облегчить ожог. Но все его конечности уже давно заменены на металлические подобия, а лицо всегда закрыто в клетке шлема с черным экраном, и ему в голову даже не приходило купить что-то, что могло бы тут помочь. Вацлав смотрит на него и вдруг улыбается, а его глаза теплеют. Адам понятия не имеет, почему, и его умудряется это злить. У него всегда есть логичные ответы на любой возникающий вопрос, но это слишком загадочно и непонятно, поэтому он путается. Наконец 2101 находит в себе силы признать поражение и выпрямляется, осмеливаясь снова окатить волной собственного холода доброе лицо напротив. — Вот видишь, что случается, если ты пытаешься помочь кому-то, кому хорошо и одному, — бормочет Адам. Он и сам не знает, имеет ли он в виду не только цветок. — Кому не нужна твоя помощь. — А чего же это так сразу — не нужна? — Вацлав тоже встает и натягивает на себя перчатки и противогаз. — Есть же те, кто о помощи попросить просто не может. У кого-то даже рта нет, а кому-то просто мешает что-то внутри. Но это не значит, что они заслуживают равнодушия и холода. Он берет в руки лоток с цветком и направляется к выходу, а Адам даже не находит в себе сил возразить и снова попытаться его уговорить. — Пока, Адам, — беззлобно кидает 6266, прежде чем наконец исчезнуть за дверью. Квартира снова погружается в ослепительный мрак и громкую, нелепую тишину. 2101 чувствует себя так, будто у него что-то отобрали, но никак не может понять, что именно и почему.       А Вацлав, наверное, прав. Это жестоко — давать кому-то надежду, а потом совершенно неожиданно куда-то пропадать.