Святотатство

Постоянное гудение холодильника на кухне Уилл уже научился не замечать. Оно стало частью саундтрека его новой жизни, таким же фоновым, как шум ветра за окном или далекий гул машин на улице. Дом Уилеров был его новой реальностью, временным убежищем, стены которого пропитались чужим, но таким привычным бытом. Это был запах яблочного пирога Миссис Уиллер , который она пекла по вторникам - сладкий, приторный, запах уюта, который теперь принадлежал не ему. Это был запах старого ковра в гостиной, впитавшего в себя десятилетия семейной истории, пролитые лимонады, следы от ботинок и смех маленьких детей. Все это было чужим. И Уилл был чужим здесь. Его собственный дом остался там, совсем далеко. Дымящаяся пустота на месте того, что когда-то было крепостью. И иногда по ночам Уиллу снились не монстры из Изнанки с их цветами-ртами и лающими челюстями, а просто его комната, его постель. Его книги на полке, и это было страшнее любого кошмара, потому что монстров можно было победить, а вернуть дом уже не получится никогда. Он жил в подвале вместе с Джонатаном. Два брата, два раскладных дивана, вечный полумрак и запах старых книг, пыли и едких химикатов для проявки фотографий, которые Джонатан хранил в углу. Подвал был его убежищем, его личной пещерой, но даже здесь он не был в безопасности. Потому что Майк был здесь каждый день. Он спал наверху, в своей комнате, но его присутствие просачивалось сквозь потолок, словно тихая музыка, которую невозможно выключить. Это сводило Уилла с ума медленной, изматывающей пыткой. Майк мог в любой момент спуститься за комиксом, который забыл здесь вчера, или просто так, ссутулившись, в одних боксерах, теребя растрепанные волосы. И в эти моменты Уилл чувствовал, как по его телу пробегает горячая, стыдная волна. Он вжимался в свой матрас, укутывался в одеяло до подбородка и молился, чтобы Майк не заметил ничего лишнего. Не заметил, как его собственное тело предает его с позорной регулярностью, превращая дружбу в нечто постыдное и тайное. Он вспоминал, как они были младше, как делили одну кровать, когда Майк оставался у него ночевать. Тогда ничего этого не было, только простое, чистое тепло дружбы, общие шепоты под одеялом о фэнтезийных мирах и злодеях. И ему хотелось вернуться в то время, когда все было просто, когда их мир не был разделен на «до» и «после», когда его тело не было полем битвы невысказанных желаний. Сегодня вечером было особенно тяжело. Они смотрели какой-то старый черно-белый фильм по телевизору, и Майк сидел совсем близко на их старом диване, их плечи почти соприкасались. От него пахло попкорном и чем-то еще, исключительно его собственным, теплой кожей и стиральным порошком. Уилл чувствовал этот запах всем своим существом, и оно цепляло, путало мысли, заставляя сердце биться чаще, чем положено. Он чувствовал тепло Майка даже сквозь толщу их свитеров, и ему хотелось податься ближе, прижаться, но он не мог. Он мог лишь сидеть неподвижно, превратившись в камень, и делать вид, что его полностью поглощает немой фильм на экране, где люди в старомодной одежде безмолвно двигались по черно-белому экрану. Он чувствовал, как каждый мускул его тела напрягся в попытке сдержать тот ураган, что бушевал внутри. Когда фильм закончился и Майк зевнул, потянувшись и сказав, что идет спать, Уилл почувствовал одновременно и облегчение, и острую, колющую тоску. Он еще немного посидел в темноте гостиной, вглядываясь в мерцающий экран, где отражались его собственные искаженные черты. Тишина в доме давила на уши. Он слышал, как наверху скрипнула половица под ногой Майка, как захлопнулась дверь его комнаты. Тишина была хуже, чем присутствие, она оставляет его наедине с ним самим, с его мыслями, с его телом, которое предательски ноет от неудовлетворенного желания. Казалось, единственный способ сбежать от этого - это горячий душ. Ему нужно было смыть с себя этот липкий, невыносимый жар, который его собственная кровь излучала каждый раз, когда Майк был слишком близко. Спуск в подвал всегда был похож на погружение на дно. Шаг за шагом, и мир наверху с его уютным светом, запахом пирога и звуками телевизора исчезал, уступая место прохладному, затхлому воздуху, пахнущему сыростью и старыми вещами. Джонатан уже спал. Его ровное, глубокое дыхание было единственным звуком в полумраке, нарушающим тишину подвала. На своем раскладном диване он лежал под тонким одеялом, одна рука небрежно свешивалась на пол. Уилл прошел мимо него на цыпочках, хотя и знал, что Джонатана не разбудить. Ему просто хотелось двигаться бесшумно, стать частью этого мрака, раствориться в нем. Душевая кабина была в самом дальнем углу, отделенная от остального пространства мутной занавеской с выцветшими цветами. Старый ленивый душ, который гудел так же, как холодильник, с ржавыми следами на стенках и душевой лейкой, из которой вода выливалась неравномерной, капризной струей. Уилл закрыл за собой шаткую дверцу, щелкнул замком. Звук показался ему оглушительно громким в этой тишине. Он складывал свои вещи на сухую полку, стараясь не думать о том, что в каждом волокне застрял чужой запах, запах дома Майка. Уилл стоял голым в прохладном воздухе подвала, и его кожа покрылась мурашками. Он чувствовал себя уязвимым, выставленным напоказ, хотя вокруг не было никого, кроме спящего брата. Наконец, он повернул кран. Сначала полилась холодная вода, заставляя его содрогнуться. Но вот потеплела, и горячая вода струилась по его спине, плечам, размывая напряжение в мышцах. Он закрыл глаза, позволяя воде смыть с себя день, но мысли о Майке остались. Они прилипли к коже, как невидимая пыль, и он не мог их оттереть. Он думал о том, как Майк смеялся сегодня, запрокинув голову, показывая белую шею, и о том, как его пальцы нервно постукивали по подлокотнику дивана. И вот, когда он представил себе эти пальцы... длинные, немного костлявые, с привычкой теребить край футболки, когда Майк волновался. Уилл почувствовал толчок внизу живота. Сначала это было просто ощущение тепла, приятное и ленивое, разливающееся по венам, как глоток хорошего вина. Но потом оно сконцентрировалось в одной точке, и он почувствовал, как его член медленно, нехотя, но верно начинает наполняться, становясь тяжелым и упругим. Он пытался думать о чем угодно: о Демодогах, о домашнем задании по алгебре, о скучной погоде за окном, но образ Майка был настойчивее. Он стоял перед его внутренним взором, полуголый, с улыбкой, в которой смешивались нежность и что-то еще, непонятное и влекущее. И Уилл чувствовал, как его дыхание сбивается. Член уже стоял, уперевшись головкой в живот, и пульсирующее желание стало настолько сильным, что игнорировать его было все равно что пытаться удержать прилив голой рукой. Уилл никогда не позволял себе этого. Думать о Майке в такие моменты казалось святотатством. Это было как читать чужой дневник, как подглядывать за самым сокровенным. Это было нарушением границ, которые он сам для себя установил, чтобы сохранить то малое, что у них было, чтобы не испачкать их дружбу грязью своих тайных желаний. Но сегодня сил не осталось. Усталость, напряжение, близость .. все смешалось в один коктейль, от которого кружилась голова и ломалась воля. Он сдался. Его рука, словно чужая, скользнула вниз, обхватила горячий, пульсирующий член. Первый легкий шевелок вызвал у него едва слышный всхлип, который тут же заглушил шум воды. Он закрыл глаза крепче и позволил фантазии овладеть собой, представив, что это не его рука, что это рука Майка. В его воображении кабина наполнилась не паром, а тихим дыханием друга. Он стоял не один. Майк был здесь, совсем близко. Его пальцы, те самые, что он сегодня разглядывал, осторожно лежали на его животе, чуть ниже пупка. Они были теплые и немного влажные от душа, и они не спеша гладили его кожу, и от каждого воображаемого прикосновения по Уиллу бежали мурашки, совсем другие, не от холода. А потом Майк наклонился, и его губы коснулись шеи Уилла. Как лёгкий поцелуй, как едва ощутимое прикосновение, горячее дыхание, оставившее на коже мимолетный след. Уилл выгнул спину, его движение стало быстрее, увереннее, и он забыл о стыде, забыл обо всем на свете, погружаясь в мир, где его фантазии могли стать реальностью. Но ему было стыдно. Стыдно за то, что он делает, стоя в чужом доме, за тонкой стеной от того, о ком он думает. Стыдно за то, что его воображение рисует то, чего никогда не будет. А может… может ли он позволить себе еще кое-что? Он никогда об этом не смел мечтать. Это было за гранью, слишком прекрасно и слишком болезненно, но его тело уже не принадлежало ему, оно принадлежало этой фантазии. Фантазия изменилась. В его воображении Майк опустился на колени на мокрый пол душевой. Его взгляд был серьезным и нежным одновременно, в нем не было ничего постыдного, только чистое, искреннее желание. Уилл стоял перед ним обнаженный, уязвимый, и не чувствовал ничего, кроме предвкушения. А потом… потом его голова наклонилась, и Уилл увидел, как его губы сомкнулись вокруг его члена. Это было так невыразимо хорошо, так идеально, так правильно, что его тело не выдержало. Мощный спазм прокатился по нему, и он кончал, судорожно дыша и опираясь рукой о мокрые плиточные стены. Он кончал от одной лишь мысли об этом, от одного этого образа, который его же воображение создало и который теперь разорвал его на части. Вода все еще лилась, но теперь она казалась холодной. Стыд обрушился на него лавиной, тяжелой и удушающей. Он стоял, пошатываясь, и единственной мыслью было: «А что, если он слышал? Что, если Майк сейчас стоит за дверью и все понимает?». Ему стало страшно. Страшно до дрожи в коленах, страшно того, что он мог потерять единственное, что у него было. Он быстро закончил мыться, вытерся и, завернувшись в полотенце, прислушался. За дверью была тишина. Только гудение холодильника. Уилл сел на край своего дивана. Стыд и страх медленно отступали, оставляя после себя тупую пустоту. И в этой тишине, в самом глубине души, где-то далеко, он позволил себе крошечную, почти невозможную мысль. Что однажды, может быть, когда-нибудь, он наберется смелости. И скажет ему все. И, быть может, в ответ он увидит не отвращение, а ту самую улыбку. И получит взаимность.