А что насчет нас?

Слышали о том, что противоположности притягиваются? Чушь это всё, собакам скормленная, и только! Противоположности не притягиваются, а если и притягиваются, то лишь для того, чтобы один кулак влетел в чужую рожу. Никогда совершенно разные люди не будут жить в гармонии, если не научатся слушать друг друга. Но будут ли они уже противоположностями, если будут потихоньку перенимать черты другого в угоду отношениям? День был мерзким и липким. Всё, что способно было страдать от жары, страдало и задыхалось. Существование было такой жестокой пыткой, как будто на кожу натянули презервативы со смазкой, которая приторно, аж до тошноты, пахнет клубничкой, и бросили это под палящее светило. Из этого кривого домишки уже никогда не выветрится запах раскалённого металла, человеческой грязи, гниющий запах от старых шкурок тараканов, что выросли здесь и сбросили надоевшую одежку, удушающий аромат сигаретного пепла и этот тошнотворный на инстинктивном уровне запах. Сладкий, вызывающий приступ рвоты запах гнили тёплой плоти. А дышать было и так нечем: окна ночью не открывались в целях безопасности, в тех же целях были занавешены и днём. Иногда так сядешь и подумаешь: какая из крайностей всё же лучше? Сжигающее всё под своим взором солнце или его же слабость в те дни, когда слой снега и льда был глубже айсбергов, а, выйдя на улицу, ты превратился бы в кусок льда? При втором раскладе представления о гибели вызывали улыбку, накатывали воспоминания о том, как на день рождения в её стакане плавал кусок льда с цветными заколочками внутри. Красиво, но глупо. Из раздумий Лизавету вырвал шорох на постели возле неё. Голубые, ясные глаза метнулись к причине шороха — тут и выяснилось, что её сожитель проснулся. Кошачий взор нежных глаз следил за движениями мужчины среднего возраста, что пару дней назад так бескорыстно впустил её. Даже не бескорыстно, а… жалко. Да, мужчинка этот был жалок, да и только. Михаил — одинокий мужчина лет тридцати пяти, потный и неухоженный, потенциальный пьяница. Что ещё можно о нём сказать? Лизка бы могла пожаловаться по‑женски: мол, он такой мудак, она ему чуть ли не ремень расстёгивает, а он капризничает и только! Ах, ох, вздор да смех! Рыжей же это только на руку и было: держат её тут в уюте и комфорте, кормят и поят, а взамен не нужно плоть веснушчатую оголять — лишь нытьё его послушать да пару умных фраз сказать. И вновь из раздумий Елизавету вырвал бодрый голос вещателя на старой коробке с антеннами. Тот, радостно моргая в своих огромных очках, рассказывал о том, как культисты города сжигают, а Гости теряют стыд, разрывая плоть людскую, словно ткань дешёвых маек в порнофильмах на груди у какой‑нибудь брюнетки‑вертихвостки. Новости, конечно, не радовали ни одного из жителей спальни. Михаил устало потирал лицо, словно само биение его сердца было его вечным наказанием за смертный грех, а соблазнительница оставалась вить на пальцах рыжие кудряшки, не отвлекая первого от «важных новостей». Диалога никакого так и не состоялось. Миша схватил дробовик и, прижав его к груди, как родную жену, пошёл на обход. Всё же мерзкая у него работа была — в рот другим заглядывать да чужие подмышки нюхать. А ушки? Про ушки рыжая была другого мнения. «Глаза — зеркало души» — такая распространённая фраза, и не поспоришь же. Но ушки‑то могут рассказать больше, чем два глазных яблока. Если ушки у тебя длинные, розовые, ты, скорее всего, собачка или котёнок. Эта нелепая мысль влетела в голову, как свинцовая пуля, и вызвала у молодой мечтательницы тихий смешок. А потом серьёзность своих мыслей вернула к реальным людям. Та, что плакала о своём угольке, именуемом «Никита, родненький мой», — уши вдовы были в проколах, да только украшений там не было. «Гноились, устала, вытащила». Душа её тоже сейчас гниёт. Где‑то уже не в доме, ушла она недавно. Вопрос не в том, где она сейчас гниёт, а в том, когда она устанет гнить и вытащит из себя всё, что ещё могло бы жить? А уши того иностранца? С серёжкой, ухоженные. Лиза почему‑то сразу подумала о том, что он боец по натуре. Время было такое — парням не свойственно было такое носить, да вот только носил и гордился. Елизавета ему на прощание отдала одну свою серёжку, чтобы тот и дальше блистал своей харизмой, даже если он уже никогда и не вернётся на родину. Больше отличительных ушей Лизавета не вспомнила. Вспомнила только, как кусала за мочки Михаила, как он тогда грубо отдёрнулся и пробурчал какие‑то оскорбления, столь свойственные для словарного запаса мужчин. Дурак. За своими раздумьями Рыжулька и не заметила, что в доме было тихо — слишком тихо. Пол не скрипел, кот не мурчал, ни кашля, ни дыхания, ничего человеческого. Жужжание холодильника, голоса из рекламы, напоминавшие ей вечера за листанием журналов из‑за границы, что привозила крёстная Светлана… Всё это отсутствие звуков жизнедеятельности заставило кожу прочувствовать лёгкий, парящий вокруг холод, связанный исключительно с личной паникой. Об этом она тоже иногда раздумывала. Соблазнительница никогда не была нимфоманкой, но одиночества не принимала, отчего каждую ночь находила себе новых людей, новые места, новые воспоминания. Короткие воспоминания, иногда грязные, иногда болезненные. Утешением были моменты, когда усталость была гирей на груди, не давала подняться на ноги, а общение казалось такой сущей ерундой. Но и тогда кокетка мечтала о том, чтобы кто‑то полежал рядом — просто был и существовал… И всё же самокопание пришлось отложить. Кудряшка опустила босые ноги на прохладную древесину, неспеша выходя из крепости своей спальни. Как оказалось, рыжий телохранитель, которого ласково окрестили Напёрдышем, лежал у грибного пойла в банке, лениво веляя своим облезлым хвостом. Осознание, что её соратник по несчастью в средневековье ещё жив и даже очень доволен своим положением, немного успокоило Лизу, и она двинулась дальше, сразу же заглядывая в ближайшую комнату, где, по её памяти, собрались все сожители: кривая гаргулья в юбке, что притащила сюда Напёрдыша; две близняшки — живой портрет Сирин и Алконоста; Константин — палка с ручками, что башкой чуть потолок не пробивал, а ещё смердил пивом и сигаретами так, что общаться с ним хотелось по минимуму, но общаться с ним было приятно — всё же начитанный и разумный мужчина; и, под конец, мальчишка в пальто — заикался от холода, зубами стучал, как голодный пёс. Странный, вообще‑то, да и имя нетривиальное — Егором при рождении окрестили, не самое частое имя, поэтому запоминается долго. Ну и, конечно, там должен был быть владелец всего этого сброда — уставший и рявкавший, уже замучивший всех своими бесконечными проверками. И… они все были там. Голубые глазки бегали, оглядывая то, как все интересно и необычно приняли позу. Ноги в клетчатой юбке валялись у шкафа, ещё одни ноги сидели у подлокотника, кусок фарша в синей потной кофте, как в обёртке от масла, валялся прямо на пыльном ковре, ну и останки близнецов не менее грациозно устроились по своим местам. Средь этого шведского стола каннибала стоял напуганный, зареванный и дрожащий от холода Егор. По виду его скажешь, что происходящее он ожидал, но не был готов. Чёрные точки на белках поднялись вверх, разглядывая восшедшую деву как ангела, спустившегося к грешнику для наказания. Лицо молодого человека было таким… Знаете, вернёмся к фразе о глазах. Так вот, лицо не выражало ничего, словно тот и вовсе не умел пользоваться мышцами лица, а может, они уже замёрзли так сильно, что не дёргались. Да только глаза — мёртвые, глубокие — всё ещё могли показать часть той несомненной печали, что испытывал юноша при виде происходящего. Отвисшая нижняя губа, пухлая и, по ощущениям, вечно обиженная на мир, задёргалась, белые зубы сверкнули, а в густой, как печень, тишине раздался дрожащий от холода голос, который процедил лишь одну фразу, словно та могла оправдать все его ошибки жизни, просто будучи произнесённой вслух: — Я не х‑хотел…