Дождь

Дождь. Весенний дождь. Непроглядный, беспощадный. Он заливал асфальтовые дорожки парка, превращая их в чёрные, пульсирующие вены. На скамейке под раскидистым клёном сидел мужчина в длинном прорезиненном плаще и шляпе с опущенными полями - его маленький купол, под которым можно было курить, презирая и непогоду, и устав. Кругом ни души. Ветра не было, только тяжёлые, монотонные струи, барабанящие по железу скамейки и асфальту. Мужчина пребывал в странном состоянии меж бытием и небытием. Со стороны он казался не живым человеком, а памятником самому себе. Идиллию молчания разбила девушка. Она подошла и села рядом, слишком близко, нарушая незримую границу. - Айн… Что ты тут один делаешь? - её голос прозвучал как щебет птицы посреди грохота ливня. В руках она сжимала потрепанную библию. Одежда - светлое пальто, платье пастельного тона - казалась единственным пятном света в этом сером, водяном мире. Лицо скрывали мокрые пряди волос, но он узнал её. - Курю, - брякнул он, глядя сквозь пелену дождя. - Скоро поезд. Сам знаешь. Его не мобилизовали. Он подписал контракт сам - за солидные, как ему казалось, деньги. - Ты же… Ты же знаешь, что это не обязательно, - зашептала она, и голос её дрогнул. - Мы бы как-нибудь… - Она не договорила, закусив губу. - Извини. Иначе - никак. Я бы и сам не хотел, но выбора нет. - Как тебя с твоим диагнозом пропустили? - спросила она, и в её взгляде читался немой укор. Она знала о его пропасти. О диагнозе, с которым в армию берут только в одном случае - если очень хотят умереть. - Старые связи помогли. Всё прошло гладко. Он раздавил окурок о мокрую лавку, и тот, шипя, угас. Ливень усилился. Айн подвинулся, раскрыл большой чёрный зонт над ними обоими. - Не переживай. Я не умру. Зря, что ли, в органах служил? - попытался он шутить, но получилось плохо, натянуто. - Да и живучий я, как ты знаешь. Сколько раз пытался — всё ещё живой, ха-ха… Девушка не улыбнулась. Она знала цену этим шуткам и лишь посмотрела на него с тихим осуждением. Он сразу смолк. В её голове метнулась и застыла одна-единственная мысль: «Я не доживу». Но говорить об этом сейчас - ранить его на пороге войны… Она сжала зубы, пока не стало поздно. Слёзы хлынули сами, обрывая любые слова. Она припала к его груди, и всё её тело сотрясали беззвучные рыдания. Только губы шептали, без конца шептали одно: - Прости… Прости меня, Айн… Прости… Ещё раз… Прости… Он, решив, что это просто горькая истерика перед долгой разлукой, молча обнимал её и гладил по мокрым волосам. Так прошёл, может, час. Наконец она оторвалась, собрала последние силы и, пригладив ему влажную прядь со лба, посмотрела прямо в глаза. - Помни… Я всегда буду с тобой. Как Бог - со мной, - произнесла она, и этот взгляд был будто на прощание. - Я… знаю. Всё будет хорошо. Когда вернусь - разберусь со всеми своими проблемами, договорились? - в его голосе прозвучала редкая уверенность. Искра, тлеющая в давно остывшей пепловине души. - М-х… Глупыш, - она улыбнулась, в последний раз потрепала его по волосам. — Но… мне пора. Она встала, нехотя, будто отрываясь от части себя. И ушла, стараясь скрыть навернувшиеся слёзы. Её фигура растворялась в серебристой пелене ливня, таяла, как мираж. Он видел её в последний раз. Прошло несколько дней. Шумный, прокуренный плацкарт. Айн сидел у окна, высокий, кареглазый, с новенькой звёздочкой на ушанке. Рядом - вещевой мешок и личный, дорогой по тем временам, телефон. Он зазвонил. «Наконец-то Синн… Я так соскучился», - мелькнуло у него в голове. - Алло? Да, я, Айн. - Она умерла. Синн… Умерла. От болезни. Всё, что звучало после, пролетело мимо ушей, не задев сознания. В тот миг внутри что-то окончательно погасло. Дальнейшее уже не зависело от его воли, судьбы или сил. - Понятно… Мне нужно подумать. Он положил трубку. Медленно, с странным спокойствием, раздавил аппарат сапогом, не обращая внимания на удивлённые взгляды сослуживцев. Теперь его ничто не сдерживало. Рука сама потянулась к вещмешку. В глубине, под обмундированием, лежала маленькая потрёпанная библия… и под ней — старый, отточенный до бритвенной остроты нож. Но эта библия… была её. «Что…» - мысль проскочила, как искра. - «Даже сейчас… Она знала… Знала, что я захочу сделать…» Первым порывом было застрелить себя, чтобы больше не медлить. Но… «Я хочу умереть. О, Синн, как же ты была права, подложив её… Мне осточертела эта пустота, что пожирает меня изнутри, оставляя лишь боль! У меня нет даже сил плакать…» Он аккуратно вынул книгу. На первых страницах, у самого корешка, лежала сложенная записка. Коротко и без обиняков, её почерком: «В ад гарантированно попадают только суицидники. Айн, не делай этого, если хочешь, чтобы мы встретились.» К записке была приколота фотография - они в том самом парке, в день их первой встречи. Она всегда её хранила. «Может, я и не стану убивать себя сам. Но щадить себя на войне у меня больше нет причин.» Айн бессильно поник. Он сунул фотографию в нагрудный карман гимнастёрки, а библию раскрыл на первой главе. И погрузился в чтение. - Смотри-ка, комиссар в библию углубился! - донёсся из темноты вагона чей-то насмешливый голос. - Верующий коммунист? Ха, вот это ирония! - Может, я и коммунист, - тихо, но отчётливо ответил Айн, не отрывая глаз от страницы. - Но теперь, кроме долга, у меня осталась только вера. На следующее утро - если бодрствование всю ночь можно было назвать утром - их привезли в распределительный центр. Когда подошла его очередь, он протянул документы. Политрук, рябой старлей, пробежался глазами по личному делу. - Назначение в 3-ю роту, в… - Я - хороший солдат, -перебил его Айн. Голос был ровный, без интонации. - У меня нет инстинкта самосохранения. Нет мыслей, кроме приказа. Я не дезертирую. А если и побегу — меня прикончат раньше, чем я сдамся. Отправьте меня туда, где не выживают. Помнишь? Стук часов. Медленный, выверенный, сделанный мастером в лучшие его годы. Мягкая кожа кресла. И передо мной - девушка. Хрупкая, с глазами цвета донного льда. - Айн Роммович, вы ведь понимаете, как здесь оказались? - её голос был спокойным, терапевтическим. Располагающим. - Меня зовут Синн. Я буду вашим психотерапевтом. Не волнуйтесь, о специфике вашей работы я в курсе. Документы запечатаны. Молчание повисло тяжёлой тканью. Я, советский офицер, лишь достал «Беломор», чиркнул спичкой, сделал длинную затяжку. Мы молчали минут пять, может, десять. За большими окнами кабинета бушевала метель. Кабинет дышал историей: дубовый стол с вытертым лаком, чёрная телефонная трубка, папка с грифом «Сов. секретно». На стене — портрет Ворошилова и схема оперативных районов. В воздухе пахло бумагой, табаком и карболкой. Синн сложила руки на столе, пальцы слегка сцепились. - Айн Роммович, - голос стал тише, но твёрже. - Вы три дня шли по льду Байкала, пока не рухнули. Врачи говорят - ещё бы несколько часов, и вас не спасти. Но это был не просто уход. Это было бегство. От чего? Я помнил только снег. Снежинки, что забивались в глаза, как песок. Лютый, чистый мороз, выжигающий лёгкие. И фары машины, выхватившие меня из кромешной тьмы. Я шёл за ним. За смыслом. - Вы знаете, что такое - потерять смысл? - спросил я, наконец. Она не ответила сразу. Её взгляд, тёплый и глубокий, изучал моё лицо. - Потерять смысл? - она покачала головой. - Нет. Я знаю лишь чувство, когда земля уходит из-под ног. Когда остаёшься один в пустом доме, и даже эхо тебе не отвечает. Но смысл не исчезает, Айн Роммович. Он меняется. Как река в половодье: теряет русло, но всё равно пробивается к морю. Вы пришли сюда не просто так. Вы пришли, потому что перестали бежать. Тиканье часов. Я наклонился вперёд, вглядываясь в её черты, будто пытался запечатлеть их навсегда. Потом усмехнулся, глядя в заоконную белизну. Я прекрасно помнил, с чего всё началось. Обычный зимний вечер в поместье. Гражданская война бушевала где-то далеко, до нас не долетая. Мы с матерью сидели у камина. Отец, офицер царской армии, погиб в одном из первых боёв. - Мам… - позвал я, глядя на её профиль в огненном свете. Я уже забыл, как она выглядела. Стер всё. Кроме одного. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял человек в изорванном, когда-то белом мундире. Позумент висел клочьями, одна эполета оторвалась. Лицо, обросшее грязной щетиной, было искажено злобой и усталостью. В руке - наган, на боку - шашка с выщербленным клинком. - Ну что, барчуки… - его голос хрипел, как ржавая пила. - Время платить по счетам, Лиза. Мать резко встала, прижав меня к себе. Её пальцы впились мне в плечо не от страха, а с ледяной решимостью. - Беги, - прошептала она так, что услышал только я. - Никуда он не побежит, - мужчина захлопнул дверь и двинулся к нам. Мать оттолкнула меня. - В комнату! Немедленно! Но я застыл. Впился взглядом в лицо незнакомца. Кривой шрам через бровь. Жёлтые зубы в оскале. Мутные, безумные глаза, в которых плясали отражения пламени. Я запомнил всё. Каждый шрам, каждую пору, каждый зуб. Тени на стене дёргались в такт его тяжёлому дыханию. Огонь в камине трещал, пытаясь заглушить другие звуки - скрип половиц, сдавленный стон, звон пряжки… Я видел, как он ударил её. Видел, как она упала. Видел взмах шашки. Он убил её. Просто. Как скотину. МОЮ МАТЬ. Потом была пустота. Детдом. Тихий, замкнутый мальчик, о прошлом - ни слова. Однажды к нам пришёл агитатор. Высокий, с медной рыжей бородой, в потёртой гимнастёрке. Он говорил с детьми о войне, о коммунизме, о будущем. Я сидел в уголке, уставившись в стену. Через час он подошёл ко мне, присел на корточки. В его глазах, голубых, как лёд, не было жалости. Было понимание. - Эй, парень, - голос его хрипел, будто старый граммофон. - Чего один? Он улыбнулся, и в рыжей щетине мелькнула золотая коронка. - Меня Иван зовут. А тебя? И, странное дело, в его ладони, привыкшей держать оружие, лежала половинка помятого яблока. Позже, когда я стал старше, он нашёл меня снова. - Я уверен, ты своего добьёшься, - сказал он тогда. - Но знай: проще - в партии. А надёжнее всего - у нас, в органах. Придёшь к нам - все проблемы решишь. Я пришёл. Стал сотрудником НКВД. Иван, к тому времени мой начальник, выполнил обещание: дал вести дело одного бандита, орудовавшего в гражданскую. Дело было старое, запутанное. Но я работал над ним день и ночь. С одной целью. - Вы как? Вы молчите уже полчаса. Синн перелистнула страницу в блокноте. - Айн Роммович, вы не просто служили. Вы возглавили одну из самых строгих тюрем. Почему? Почему? Внезапно в ноздри ударил запах. Запах сырости, дезинфекции и страха. В ушах - скрип шагов по бетону, лязг засова. Толпы зеков. Но мне нужен был один. Его поймал для меня Иван. А я к тому времени уже был начальником тюрьмы. Я вошёл в карцер один. Он сидел, прикованный к стулу, и тупо смотрел перед собой. Постаревший, обрюзгший, но тот самый. Я его НАШЕЛ. Я подошёл вплотную, медленно провёл рукой по его плечу, наклонился к самому уху. И прошептал, внятно, по слогам: - Ли-за. По-мни-шь? Его глаза округлились. Зрачки сузились в точки. Дыхание перехватило. - Н-нет… - хрип вырвался из горла. Он дернулся, брякнув кандалами. Потом взгляд его заметался, искал спасения. И нашел только моё лицо. И тогда он вспомнил. Всё. - Ты… - его голос превратился в стон. - Ты же должен был сгореть… Я действовал быстро. Резак в моей руке блеснул. Он не крикнул - он взвыл, когда понял, что лишился мужского достоинства. Чтобы вопли не мешали, я лишил его и языка. Аккуратно, хирургически. - Ты был моей целью семнадцать лет, - сказал я спокойно, докуривая его рукой свою папиросу. - Я жил с одной мыслью: превратить твою жизнь в ад. Он смотрел на меня застывшими от ужаса глазами. В них читалась уже не боль — предвкушение бесконечности мучений. - Ты будешь молиться всем богам, всем чертям, лишь бы это кончилось. Может, даже попытаешься убить себя. Но этому не бывать. Я вышел из карцера. Кивнул двум верным сотрудникам. - Переведите в общую. Сделайте его «последним». Пусть все желающие навещают. И регулярно «беседуют» - но чтобы жил. Позовите врача. Ему ещё долго жить. Прошло полгода. Свет свечи в канцелярии. Стук пера. В дверь постучали. - Духовник, - так меня прозвали здесь за любовь к лаванде в кабинете и за ту библию, что я иногда давал почитать. - Александрович… тот самый… Добил себя. Вскрыл вены ложкой. Я взглянул в тёмное окно, в котором отражалось пламя свечи. - Что ж… Мне надо пройтись. Я вышел во двор. Метель. Снег забивался под воротник, слепил глаза. Я шёл, не разбирая дороги. Сил не было. Только пустота, гулкая и бездонная. Впереди, в белой мгле, замерцали фары. Они приближались. Я пошёл навстречу. Свет лампы. Тиканье часов. - Айн, вы прошли десятки километров по льду, чтобы умереть? - спросила Синн. - И хочу, - ответил я, бросая взгляд на блестящий циркуль на её столе.