Параллельные кривые

— Нгх!.. Подожди, ах… Иван! П-подожди!.. Тилл всегда знал, что Иван — маленькое дерьмо. И ладно, давайте просто закроем глаза на то, что метр девяносто — это далеко не мало, во всём остальном этот парень… — Слишком!.. Ах… блять… слишком глубоко, Ив-ван… Окей. Может быть, только может быть, член у этого придурка тоже гораздо больше среднего, но и это совсем ничего не значит! Потому что, несмотря на всё своё физическое превосходство, внутри этот парень — всё ещё полное маленькое дерьмо! — Так хорошо… — горячий выдох коснулся оголённой, чувствительной шеи, которая тут же оказалась под ласками влажного языка. — Так хорошо в тебе, Тилл. Да уж конечно, злорадно подумалось самому Тиллу, упирающемуся вспотевшими ладошками в холодную стену и скулящему при каждом толчке. Конечно, в нём хорошо. Он, в отличии от придурка Ивана, идеален во всём, и внутри — тоже. Во всех смыслах! И всё же, наверное, где-то он свернул не туда. Вот как знал, что не нужно идти в заброшенную часть школы, уже как полгода закрытую на ремонт и где (Тилл отлично это знал) часто околачивался заносчивый капитан их школьной футбольной команды, сейчас беззастенчиво надрачивающий самому Тиллу и входящий в него быстрыми, размашистыми толчками. Хотя, конечно, куда-то не туда Тилл свернул гораздо раньше. Где-то между моментом, когда три месяца назад заметил на себе горящий алыми угольками взгляд, от которого затылок обожгло огнём, а безразмерная футболка - прилипла к спине, и тем, когда в первый раз очнулся после сильнейшего оргазма, вызванного двумя пальцами в заднице и представлением, что эти пальцы принадлежали Ивану — самому популярному парню в школе, язве на спокойствии Тилла и теперь, ко всему прочему, его влажной мечте. Вот когда-то тогда, в минуту, когда он тяжело дышал на своей постели и осознавал эту страшную истину, у него и был шанс. Шанс не ввязываться ни в какое дерьмо и продолжать жить оторвано от всей этой громкой, совершенно не привлекающей его школьной тусовки во главе с парнями из футбольной команды и самыми красивыми девушками. Тилл был далёк от этой свиты так же, как две параллельные прямые, которым никогда не суждено пересечься. И всё же в его замкнутой жизни даже дурацкая прямая решила стать кривой и дать точку соприкосновения. — У меня для вас хорошие новости! — воодушевлённо объявила руководительница художественного направления с широкой белозубой улыбкой. Вся школа гадала: красила ли она их белилами или не вылезала из кабинета дантиста, потому что иметь такой блеск при том, что её стол всегда был завален грязными чашками из-под кофе и горячего шоколада — это настоящее преступление. Думать о том, что ей просто повезло с наследственностью, никто особо не хотел, так как при таком раскладе её, и без того не особо почитаемую, ученики невзлюбили бы ещё больше. — Вы увольняетесь? — тихо усмехнулся сидящий за холстом Тилл, но никто в аудитории его не услышал. В этом не было ничего удивительного — даже среди фриков он считался фриком, так что его предпочитали игнорировать до тех пор, пока это было возможно. То есть — практически всегда. — Вы нашли нам натурщика? — весело и с нескрываемой насмешкой предположила одна из учениц, на что класс иронично загудел. В школе, где крутость оценивалась по нахождению в спортивных клубах, художники стояли всего лишь чуть выше ботанов и имели только одну привилегию — не обмакиваться головой в унитаз. И то лишь потому, что «крутые» ребята опасались, что после буллинга «кисточников» по школе развесятся уродские или компрометирующие рисунки с их физиономиями. В совокупности всё это давало одну из самых больших проблем худ класса — у них не было натурщиков. Никто из школы не горел желанием даже заходить в вечно захламлённый кабинет, не то что раздеваться и минимум час неподвижно позировать перед отбросами, исследующими каждую линию и мышцу их тел. Тилл бы и сам ни за что не согласился на подобное. И дело было даже не в том, что его бы в принципе не позвали позировать («Разве что глистой»). Он просто не представлял, как смог бы вытерпеть пристальные взгляды на себе, выискивающие все его несовершенства и недостатки, и потому лишь жал плечами на то, что их преподавательница уже месяц пыталась отыскать какого-нибудь парня для их нового проекта и каждый раз возвращалась ни с чем. Но в тот насмешливо яркий и тёплый день Белозубка, как её звала вся школа, одобрительно закивала на предположение заговорившей ученицы, громко хлопнула в ладоши и крикнула «Входи!» в сторону двери. Двери, которая медленно, словно в старой и низкорейтинговой дораме, открылась и явила на своём пороге нарочито скромно улыбающегося Ивана. И именно тогда втянувший голову в плечи Тилл понял, что первая точка пересечения не пересекаемого оказалась найденной. — Иван любезно согласился попозировать для вас, милые дамы, — зачирикала преподавательница, подталкивая лыбящегося Ивана к небольшому подиуму у своего стола и разворачивая того лицом к восхищённо гудящему классу. — Поэтому любите его и жалуйте. «А жаловаться можно?» — спрятавшись за холстом, про себя поинтересовался Тилл. Вслух не стал говорить — его либо снова не услышат, либо просто проигнорируют. Но вдруг прищурившийся Иван, оглядев класс, распевно заметил: — И господин. Шум в кабинете резко стих, а улыбка преподавательницы дрогнула. — Господин? Иван усмехнулся на одну сторону, из-за чего стал виден его выступающий клык, и, указав кивком на удивлённого вытянувшего шею Тилла, спокойно пояснил: — Вы сказали «милые дамы», но забыли добавить «и милый господин». Сбитый с толку Тилл буквально затылком почувствовал, как в него впились взглядом все сидящие позади девушки. Но даже сотня яростных пар глазёнок наверняка ощущалась бы менее опасной, чем одна, смотрящая на него сверху вниз сверкающим антрацитом с красными отблесками непонятного чувства, от которого из ослабевших рук выпали все карандаши, а щёки — горячо вспыхнули. Тогда Тилл ещё не знал, что то, что он рассмотрел в чужом взгляде, принесёт ему столько проблем. Не знал, но догадывался, как догадывался и о том, что отныне сменит свои скинни джинсы на какие-нибудь шаровары, в которых не будет так заметен его стояк, запульсировавший под тканью сразу же, как только продолжающий лыбиться Иван медленно разделся и предстал перед целой аудиторией неудовлетворённых девушек (и Тилла) нагишом. И может, Тиллу и не нравился этот напыщенный индюк, громко хохочущий в коридорах и по слухам перетрахавший уже половину школы, но он был вынужден хотя бы перед самим собой признать, что тело у этого парня было идеальным. Оно одинаково подходило и для их проекта, и для того, чтобы, спрятав лицо в подушку, медленно проталкивать в себя недавно купленный фаллоимитатор, представляя, что вместо игрушки в него проникал толстый ствол. А член у Ивана и правда выглядел толстым. Длиной природа его тоже не обделила, так что Тилл, штрихующий чужой разворот плеч на холсте, не раз ловил себя на мысли, что принимался фантазировать и прикидывать, каким становился этот член, когда к нему приливала кровь. Сильно ли проступали на нём венки? Прижимался ли он к животу боком или под наклоном? Насколько твёрдым и горячим он ощущался, если провести по нему рукой? И дрожал бы он, проведя по всей длине языком? Впрочем, думалось Тиллу, поднявшему взгляд с чужого паха на лицо и встретившемуся с хитрым прищуром и такой же хитрой улыбкой, дрожал этот член или не дрожал, было не так уж и важно. Гораздо серьёзнее было то, что дрожал сам Тилл. С самого первого занятия, когда он просидел, не смея взглянуть в красивую отвратительную рожу, пока все девчонки, включая преподавательницу, капали слюной и лишь делали вид, что заняты делом, Тилл не мог отделаться от ощущения, что Иван смотрел только на него. Он чувствовал его взгляд через холст, за которым прятался весь час занятия, а затем и в коридоре, когда, поправив гремящий значками рюкзак, пытался пробраться сквозь толпу к другому кабинету. Между лопаток пекло, в висках стучала навязчивая мысль развернуться и посмотреть в самодовольные глаза, сказать… А что, собственно, мог сказать Тилл такому, как Иван? Что он дрочит на него? Так это делала почти вся школа, нашёл, чем удивить. Что Тиллу нравится его тело? Это вытекало из первого. Что он удивлён тому, что столь крутой парень вдруг ни с того ни с сего снизошёл до их жалкого клуба? Ну, мало ли что в голове у богатых и популярных мальчиков. Может, просто захотелось заняться благотворительностью, а заодно и получить окончательное убеждение в том, что его хотели абсолютно все. Даже Тилл, который настойчиво и безуспешно гнал от себя дурацкую, жалкую мысль, заставлявшую его сердце ускоряться лишь от того, что Иван заметил его там, где другие не замечали. Подумаешь, исправил Белозубку! В отличие от Тилла, Иван просто не привык к тому, что никто в клубе не считал важным делать исключение ради одного мальчика, у которого, по словам окружающих, из мужского разве что член между ног. Ну не поцеловала природа Тилла в задницу, как некоторых! Пришлось смириться с тем, что всё их семейство предрасположено к худощавому телосложению и даже не мечтать нарастить такую же массу, как у того же Ивана. Хотя о подобной массе, наверное, грезили даже его сокомандники, не то, что такие задохлики, как Тилл. Такие, как он, смиренно подбирали слюну и заталкивали все свои влажные мечты поглубже себе в задницу, в которую после занятий проталкивали и обильно смазанное дилдо, держа под веками чужое симпатичное лицо и цепкий, полыхающий алыми огоньками взгляд. Тилл не собирался признаваться в этом даже себе, но ему очень нравились глаза Ивана. Было в них что-то особенное, что-то такое, что хотелось рассматривать часами, положив его голову себе на колени и скользя ладонями по немного неровной от редкого акне коже. Тилл был почти уверен, что на свету чужие глаза, обычно кажущиеся чёрными, как ночь, окажутся переливающимися множеством цветов, словно редкий драгоценный камень. Но об этом он мог лишь догадываться, потому что ни разу до и ни разу после становления Ивана натурщиком для арт проекта Тилл не задерживался взглядом на чужом лице дольше, чем на пару секунд. Всё же Белозубка была не так уж и плоха — по крайней мере, она всегда разрешала не писать лица с натуры, если не хотелось. И если обычно Тилл фыркал и специально делал лицо на своём рисунке максимально похожим на лицо натуры, чтобы доказать, что он не пальцем деланный и может сделать всё, то на этот раз он, в отличии от других рисовавших, оставил пространство головы почти пустым, буркая на вопросы преподавательницы, что доделает его потом, когда натурщик больше не будет позировать. И смотреть — по-прежнему только на него. У Тилла от этого взгляда сосало под ложечкой, а колени подкашивались так, что стой обнажённый Иван прямо перед ним, — и засосалось бы тут кое-что ещё. Он уже давно понял, что гей, но прежде он никогда не фиксировался на человеке из своего окружения и не дрочил на него по несколько раз в день. Его задница, в который раньше бывало лишь пару его пальцев, уже привыкла к размеру фаллоимитатора и не могла им насытиться, требуя чего-то потолще, погорячее и поживее. Чего-то, что Тилл умело заштриховывал, потея и краснея под проницательным взглядом, словно знающим, что Тилл был мокрым и твёрдым каждое грёбанное занятие на протяжении последних двух недель, в которые Иван неизменно приходил в худ кабинет, медленно раздевался под жадными взглядами и как ни в чём не бывало позировал целой толпе фриков. В столовой Тилл слышал, как остальная свита с интересом и насмешками интересовалась у своего «главаря» причиной его доброй воли. — Может, ты запал на одну из этих рисовак, м? — поиграл бровями один из парней, на что другие расплылись в щербатых оскалах, а сидящий в углу столовой Тилл невольно подавился своей кукурузой. Кто запал? Иван? На кого? На кого-то из девчонок из их отстойного клуба? Да было бы логичнее, позарься тот на преподшу, чем на кого-то из них! Со своего места Тилл не видел ничего, кроме чужой широкой спины в привычной и уже порядком затасканной джерси, и уж тем более он не слышал, что ответил шутнику Иван. Но то, как резко стало тихо за вечно шумным столом, заставило Тилла напрячься. А уж когда почти вся компания, за исключением Ивана, как по команде повернула головы в его сторону, — он и вовсе захотел стечь под стул и забиться в швы между плиткой. «Это ничего не значит, — вторя громкому сердцу, стучащему в висках, повторял он про себя весь тот день. — Совсем, совсем ничего!» Наверняка Иван просто сказал что-то вроде того, что не мог втюриться в кого-то из настолько отстойного класса, где только один парень, и именно поэтому все повернулись к нему. Да, именно так и всё и было! Другого варианта, того, в котором Иван отвечает, что ему понравился этот самый единственный парень, попросту не существовало за пределами черепной коробки Тилла. Даже из неё она скоро выбилась, когда он, вернувшись домой, с головы до ног осмотрел себя, расстроился, разозлился и снова расстроился. Они с Иваном были из разных миров. Одна единственная точка пересечения, именуемая встречами в худ классе, не могла приблизить их друг к другу настолько, чтобы Иван хоть немного заинтересовался в таком, как Тилл. Они ведь даже не разговаривали друг с другом дольше пары секунд. Если симпатия и вожделение Тилла легко объяснялись одиноким образом жизни, пляшущими гормонами и чужой привлекательностью, то несуществующая влюблённость Ивана не хотела подгоняться ни под какие логические рамки. И как раз в этом-то Тилл и ошибся — всё, что касалось чувств и желаний Ивана, не имело ничего общего с логикой. — Тилл, — усыпанная пирсингом мочка уха оказалась в плену горячего рта, от чего и без того дрожащий и всхлипывающий Тилл едва не заскулил в голос. — Ты такой узкий, Тилл… Почему, сколько бы я тебя не трахал, ты по-прежнему остаёшься таким же тугим, как в первый раз? Тиллу очень хотелось ответить что-то о том, что это обычное свойство любой задницы — сжиматься, когда в ней пусто, но не посмел разомкнуть плотно сжатые губы. Громкие шлепки кожи о кожу и тяжёлое дыхание Ивана и без того создавали достаточно шума, иногда проясняющего замутнённые похотью мысли Тилла, тут же начинающего переживать о том, что их кто-нибудь застанет. Но Иван трахал его так приятно и сильно, а в эту часть школы так редко кто-то заходил, что Тилл почти сразу же забывал обо всех своих страхах и сам начинал подаваться на встречу глубоким толчкам. Да даже если их и застанут, вряд ли кто-то удивится происходящему — не после того, как придурок Иван, сейчас восторженно постанывающий в его вспотевший загривок, на всю школу объявил о том, что они пара. А ведь они тогда ещё даже не встречались! Всё, что их в ту пору связывало, — это тайная влюблённость заинтересованность Тилла и не тайные, непонятные гляделки Ивана на него. Впрочем, гляделки стали вполне понятными, когда проект был сдан, Иван больше не переступал порог худ кабинета, а Тилл — начал ловить себя на мысли учудить что-то такое, чтобы вновь привлечь к себе скудное, но хоть какое-то внимание. Но делать самому ничего и не пришлось: Иван справился со всем сам. Даже, можно сказать, перестарался. Потому что получать камень в окно в половине второго ночи — это, во-первых, очень невежливо, во-вторых, какого хуя? — Какого хуя? — озвучил Тилл свои мысли два месяца назад, свесившись из окна и вглядевшись в ночную темноту. Темнота ответила ему приветливым взмахом руки и тихим, урчащим «Впустишь?». Тилл помнил, как завис тогда. В его жизни никогда не было достаточно близких друзей, которые бы пролазили к нему в комнату через окно, как в сериалах. Хотя к нему и через дверь никто особо не захаживал, потому что с имеющимися знакомыми он встречался на нейтральной территории и на нейтральной территории же расходился, не испытывая желания тащиться к кому-то домой или тащить кого-то к себе. Но в ту ночь он почему-то кивнул. Кивнул Ивану, на которого дрочил не меньше часа назад и у которого не должно было быть ни единой причины, из-за которой он мог оказаться взбирающимся по карнизам на второй этаж дома Тилла, на которого к тому же упал, когда тот неловко потянул его за горячую руку, желая помочь и как обычно делая всё только хуже. Хотя, наверное, в тот момент это и не было такой уж большой катастрофой — по крайней мере, упирающийся в бедро стояк и жаркое дыхание в ключицы существенно сократили пояснения Ивана, сводя их к короткому: — Будешь со мной встречаться? Будь Тилл героем сопливого подросткового сериала, строящегося на гормонах и транслирующего голые участки тел чаще, чем прикрытые, то он бы, безусловно, моментально ответил «да», страстно поцеловал счастливого Ивана и оказался скачущим на его члене до рассвета не взирая ни на спящих в соседней комнате родителей, ни на то, что потерять девственность вот так — далеко не предел его мечтаний. Но Тилл не был в сериале. Тилл был в ахуе. — Ты хотя бы знаешь, как меня зовут? — стараясь скрыть за насмешкой растерянность и шок, спросил он шёпотом в чужую макушку. Света в спальне было недостаточно, но, чёрт возьми, у этого придурка что, вились волосы? И чем они так вкусным пахли? — Знаю, — выдохнул Иван, резко запрокидывая голову и глядя обескураженному Тиллу в лицо. Да с каких пор этот крутой парень носил очки?! — Конечно знаю, раз мне известен твой адрес, Тилл. Впервые услышав своё имя, произнесённое этим мягким, довольно красивым голосом, Тилл не смог сдержать сладкой дрожи, пробежавшей по телу, которое, на минуточку, продолжали прижимать к полу немаленьким весом. И таким же немаленьким стояком. — Слезь с меня, — буркнул он, как надеялся, грозно. Ответом ему стала мало различимая, но наверняка широкая ухмылка. — Пока не ответишь на моё предложение — не встану. Тилл почувствовал, как горячо вспыхнуло лицо, а небольшое тепло, волнами стекающее от громко колотящегося сердца вниз, резко увеличилось настолько, что это грозило вылиться в проблему. — Тебя на тренировке головой о ворота, случайно, не ударили? — включив агрессию, служившую ему лучшей защитой, прошипел он и вцепился пальцами в чужие плечи в попытке отстранить бугая от себя. Вот только, ощутив под пальцами неумолимую силу, которую на самом деле хотелось не оттолкнуть, а притянуть к себе, он застыл, не зная, как договориться со своим разумом и глупым, вожделеющим телом. — Мы с тобой разговариваем впервые, какие, нахрен, встречания? — Романтические, — мурлыкнул Иван, подтягиваясь на руках и хищником нависая над испуганно сжавшимся Тиллом, который не нарочно, совершенно случайно отметил, как кончик чужого языка облизнул пухлые губы и выступающий клык. — И сексуальные. Но, наверное, не сразу. Тилл чуть возмущённо-расстроенно не брякнул «Почему не сразу?», но вовремя себя остановил и, шумно выпустив воздух из лёгких, серьёзно заметил: — Ты не думаешь, что то, что ты сейчас делаешь, — это странно? Допустим, что ты какого-то хрена знаешь меня, — сделал он акцент на данном факте, — но это не объясняет того, что ты внезапно заявляешь ко мне посреди ночи и предлагаешь встречаться, при этом трясь о мою ногу. Кстати, прекрати это делать. — Не могу, — каким-то особенно низким, нуждающимся голосом отозвался Иван, от чего в пижамных штанах Тилла стало твёрдо и горячо. — И как я могу не знать тебя, Тилл? Ты вообще в курсе, насколько ты популярен в школе? — Я? — Тилл не мог видеть себя со стороны, но у него всегда достаточно хорошо работало воображение, так что он довольно красочно представил свою обалдевшую рожу. — Нет, ты точно либо сумасшедший, либо под чем-то, — он принюхался и даже положил одну ладонь на чужой лоб, немного зачесав мягкую тёмную чёлку. Кожа Ивана, неотрывно смотрящего на него, была горячей, но явно не от лихорадки. Скорее, от того, что заставляло его массивные бёдра слегка двигаться, втирая пах в отнимающуюся ногу Тилла. — Со мной всё в порядке, — шепнул Иван совершенно неубедительно и тут же хрипло добавил: — Если не считать того, что я влюблён в тебя уже полгода. Тилл недоверчиво уставился на него. — Это пранк? — наконец догадался он и мгновенно ощутил, как от этих слов во рту стало горько. И как он сразу не понял? — Что, твои друзьяшки сидят по кустам и ждут, когда ты, радостный от того, что добился признания у такого неудачника, как я, спустишься и расскажешь им всё в подробностях? Или у тебя в кармане телефон с включенным диктофоном или прямым звонком? — с каждым словом Тилл распалялся всё больше, как и узел в его тяжело вздымающейся от гнева и унижения груди. — Только не пойму, зачем домой ко мне лезть, м? Разве не веселее было бы признаться мне в школе, в столовой или в коридоре? Столько бы свидетелей было, а! Столько бы видео, столько разговоров о том, какой я жалкий на твоём фоне и как в рот тебе заглядывал! Он даже не заметил, как на глаза набежали злые слёзы, и понял, что плачет, только когда внимательно выслушавший его Иван вдруг отстранился, сел и затем потянул резко ослабевшего Тилла за руки на себя. Усадив его к себе на колени, Иван крепко обнял мелко содрогающееся тело огромными горячими руками, ткнулс носом в висок и тихо, но серьёзно ответил: — Всё, что ты сейчас сказал, — неправда, — его выдох коснулся уха, и непонятно, от чего Тилл дёрнулся больше: от этого выдоха или от искренне звучащих слов. — Я не шучу, предлагая тебе встречаться. И никто не знает, что я здесь и о чём сейчас говорю. А то, что я не подошёл к тебе с этим в школе… — слегка влажные губы мазнули по сухой скуле, когда Иван потёрся носом о висок Тилла. Дужка очков чуть захолодила кожу. — Кажется, ты и правда не понимаешь своего положения и не замечаешь никого и ничего вокруг. Разомлевший в тёплых объятиях Тилл всё же нашёл в себе силы буркнуть: — Чего это я не замечаю? Иван коротко и тихо хмыкнул. — Например, того, как на тебя постоянно оглядываются. — О, я замечаю, — усмехнулся Тилл, невольно вдыхая запах чужой кожи и шампуня. — Сложно не заметить, что все вокруг считают тебя конченным фриком только потому, что ты красишь ногти и не стремишься лизать жопы таким, как ты. Я научился не обращать на это внимание, но не думай, что я не знаю о чужом презрении. Иван на это лишь громко вздохнул, а затем Тилл ощутил, как чужие пальцы вдруг вплелись в его волосы на затылке и стали нежно массировать стянувшуюся мурашками кожу. — Не знаю, что за падаль когда-либо смотрела на тебя не так, как полагается, но если бы сейчас ты огляделся по сторонам, то заметил бы, как много людей подходило к тебе, а ты проходил мимо, не замечая их, и сколько парней и девушек хочет залезть тебе в штаны, — на последней фразе он невольно сжал руку в его волосах сильнее, но, услышав, что Тилл болезненно зашипел, тут же ослабил хватку и нежно шепнул: — Прости, Тилл, прости. А Тилл не то чтобы обижался — он в принципе не особо обратил внимания на короткую вспышку боли, весь погружённый в чужие слова. Лживые, нереальные, сбивающие с толку. Как люди могли хотеть познакомиться с ним? Это же он — Тилл! Нелюдимый твинк с не самыми приятными манерами, предпочитающий спрятаться за холстом или айпадом, чем пообщаться с людьми, которые, по правде говоря, были ему интересны. А порой даже и нравились. Но только порой. В большинстве случаев у Тилла от них болела голова и хотелось попросить их заткнуться, что он и делал периодически, отсеивая от себя всё больше и больше тех, кого в начале подпустил к себе, но кто не смог стерпеть его заскоков. В итоге вокруг Тилла образовалось пустое пространство, которое он поддерживал таким же пустым за редким исключением, которое тоже, впрочем, быстро отпадало. Но Тиллу было хорошо и так. Он отлично знал, что люди его не жаловали, и он отвечал им тем же, не планируя никаких изменений в ближайшее время. Но изменения уже наступили, когда в пространстве его прямой появилась кривая, которая прошибла его своим существованием и словами насквозь и сидя в объятиях которой Тилл тихо-тихо уточнил: — Ты что, тоже подходил ко мне? Дожидающийся его реакции Иван фыркнул. — И не раз, — он погладил Тилла по согнутой спине и добавил: — Когда впервые увидел тебя год назад, потом — после школьной выставки полгода спустя. Я подошёл, чтобы рассказать, как мне понравилась твоя картина, но ты прошёл мимо, смотря в сторону, и очень быстро убежал. Сначала я подумал, что ты просто торопился, и попытался завести с тобой разговор на следующий день, даже пять минут рассказывал тебе что-то, но потом заметил, что ты в наушниках и смотришь в стену, и растерялся. Я решил узнать о тебе побольше и так выяснил, что дружбу ты ни с кем особо не водишь, даже в художественном клубе, что меня поразило, ведь ты всё время рисуешь. Кстати, почему ты приделал моему телу чужое лицо? Смена темы оказалась столь резкой, что Тилл не сразу нашёлся с ответом: — Э… — протянул он. — У тебя просто черты сложные, не хотелось заморачиваться. Иван задумчиво промычал и коварно шепнул прямо в ухо: — Значит, как детально вырисовывать мой член, так ты не против мороки? Лицо Тилла вновь заполыхало от смущения, а ягодицы невольно напряглись, ощутив на себе давление каменного стояка. Он ведь сидел у придурка Ивана на коленях! Кошмар! Но слезать с них он, конечно, пока не собирался. — Ты вообще не должен видеть наши проекты! — слишком громко для спящего дома напомнил он, но, спохватившись, уже тише добавил: — И вообще, если ты так хотел со мной познакомиться, как говоришь, мог бы просто в плечо меня толкнуть, чтобы я тебя заметил. — Это ничего бы не изменило, — отозвался Иван таким тоном, будто знал, что подобное заявление наверняка прозвучит. — Если бы я так сделал, ты бы просто посмотрел на меня, как на говно, и пошёл дальше по своим делам. Тилл невольно улыбнулся, но быстро спрятал улыбку, хотя её никто и не видел. Неужто Иван и впрямь знал его так хорошо? Чёртов сталкер. — Поэтому ты решил действовать наверняка и пробраться ко мне в дом? — Во-первых, я не пробрался — ты сам меня впустил, — даже по голосу было слышно, что этот засранец улыбался. — А во-вторых, я бы и дальше продолжил наблюдать за тобой издалека, если бы не заметил, что ты наконец обратил на меня внимание месяц назад. — Тилл вздрогнул, а Иван как ни в чём не бывало продолжил: — Ты, конечно, и раньше знал о моём существовании, но как будто только недавно понял, что я реально существующий человек, а не просто совокупность слов и слухов. Не знаю, почему у тебя так внезапно открылись глаза, но я решил проверить, правда ли это или мне кажется, и поэтому предложил себя в качестве натурщика. И за все уроки и убедился, что оказался прав. — В чём? — настороженно уточнил Тилл, практически не дыша. Иван немного отклонился назад так, чтобы их лица оказались друг напротив друга, и внимательно посмотрел на Тилла. Алые вкрапления за стёклами очков полыхали огнями преисподней. — В том, что ты тоже заинтересован во мне. В тот момент у Тилла было несколько вариантов: вскипеть и заявить, что у кое-кого слишком высокая самооценка, а ещё глаза на жопе, или закричать, разбудить родителей и выставить Ивана из их дома с позором. Варианты были соблазнительные, но, обдумав их за доли секунд, Тилл пришёл к выводу, что нет. Продолжать прятаться — больше не вариант. В этом не было смысла, потому что отталкивать то, чего ему так хотелось, просто потому, что высказывание этого вслух вызывало у него дикое смущение, — слишком глупо. — Ты завил волосы? — спросил он неожиданно даже для самого себя, поднимая ладонь и пропуская между пальцев мягкие волнистые пряди. Тоже удивлённый его вопросом Иван, тем не менее, послушно ответил: — Нет. Они у меня после мытья всегда такие. — Ты что, выпрямляешь их каждый день? — хмыкнул Тилл и удивленно приподнял брови, когда Иван согласно кивнул. — Нахрена? — С кудрями я выгляжу не так круто, — вдруг потупившись, пробормотал он. — И с очками тоже. На это Тилл ничего не ответил, про себя подумав, что, если бы он был смелее и наблюдательнее, наверняка давно бы заметил, что Иван носил линзы. Вздохнув, он ткнулся лбом в широкое, даже на вид кажущееся надёжным плечо и сказал: — Я подумаю над твоим предложением, — он потёрся о чужую футболку, мягкую и приятную, и добавил: — Дай мне время. — Сколько? — хрипло уточнил Иван, сжимая его тонкую талию. — Не знаю, — отозвался Тилл устало. Он всё же недооценил влияние всех этих откровений и известий на себя. — Но, думаю, ты сам поймёшь, когда я всё решу. Он не стал говорить, что панически боялся менять устои своей жизни даже несмотря на то, что быть с Иваном — это гораздо, гораздо больше, чем он смел мечтать. И Иван, видимо, действительно хорошо изучивший его за эти месяцы, что Тилл в упор не замечал его, просто кивнул, напоследок чмокнул его в заалевшую щёку и осторожно вылез через то же окно, через которое залез, не обращая внимания ни на свой не опавший стояк, ни на весь сюрреализм ситуации. А на следующий день этот придурок, улыбаясь во весь рот и маша несуществующим хвостом, уже садился за обычно пустующий столик ахуевшего таким поворотом событий Тилла и на все недоумённые вопросы друзей отвечал: — С этого дня я буду обедать со своим парнем. Если хотите — присоединяйтесь. В тот день Тилл думал, что на самом деле умрёт. Сначала от дикого стыда, когда голова каждого ученика едва не выворачивалась, лишь бы рассмотреть их странную парочку, а затем и от того, что, прижав довольно улыбающегося утырка к стене закрытой части школы, на вопрос какого блядского хуя, получил прямое и невинное: — Ты же сам сказал, что я всё пойму, — улыбка стала ещё шире. — А увидев тебя сегодня, я как раз-таки и понял, что ты всё решил. Нихуя Тилл не решил! То есть ладно, он, конечно, не собирался отказывать, дурак он, что ли, чтобы не прыгнуть в распахнутые объятия того, по кому сам сох? Но это ведь не значило, что надо так… так сразу! Впрочем, наверное, и хорошо, что Иван был таким прямолинейным придурком и брал быка за рога, не размениваясь на многозначительные взгляды и молчание, к которым Тилл хотел прибегнуть, прежде чем нашёл бы в себе смелость для положительного ответа. Может, Иван был таким сам по себе, а может, его терпение подточили полгода ожидания, но он не стеснялся ни шептать слова обожания, ни опускаться на колени перед ошарашенным, но всё-таки возбуждённым Тиллом прямо в первый день их глупо начавшихся отношений прямиком в полуразрушенном классе. Это потом Тилл узнал, что Иван — просто ебливая псина, которая готова к секс-марафону и после недельного воздержания, и после часового перерыва, а тогда, дрожа и сдерживая в себе стоны, пока между его ног с влажным хлюпаньем двигалась черноволосая макушка, он искренне сочувствовал бедному мальчику, наконец дорвавшемуся до того, о ком он так мечтал. Дорвался Иван и сейчас. Тилл бы соврал, если бы сказал вслух, что, прогуливаясь по этой части школы, не знал, что встретится со своим парнем и что тот набросится на него, как изголодавшееся животное. Несколько дней, что Иван провёл на выездных играх со своей футбольной командой, явно повлияли на то, как сильно он сейчас долбился в заранее растянутую пробкой дырочку, влажно чавкающую от обилия смазки и засасывающую горячую длину в свои тиски. Возможно и только возможно, Тилл даже желал столкнуться с Иваном и даже, может быть, хотел, чтобы тот вжался в него со спины и, бормоча что-то о том, как он скучал и как нуждался в нём, стянул с него широкие штаны, тут же начав безжалостно трахать и поскуливать в ухо. Но всё это, конечно же, были выдумки. По-настоящему Тиллу всё это жуть как не нравилось, он жмурился, смаргивая набежавший на ресницы пот, и нехотя подставлял шею под горячие поцелуи, пока чужая, большая и мозолистая ладонь в такт толчкам ласкала его собственный член, уже давно мокрый от предсемени и его же, Тилла, слюны. — Давай уже… мнх… заканчивай… — пробормотал он, чувствуя, что ещё немного — и он точно достигнет предела. Кончать раньше Ивана он никогда не любил — после оргазма тело и особенно растревоженное нутро становились такими чувствительными, что потом Тилл обнаруживал себя зарёванным и таким умоляющим, что не мог вспоминать об этом без краски смущения на лице и профилактических ударов по довольной клыкастой морде. Каждое занятие любовью с Иваном до сих пор вызывало в нём стыд и неверие, что вот это вот мощное литое тело, вот эти вот руки, вот эти вот губы и полыхающие похотью и обожанием глаза — всё это принадлежало ему, могло им огладиться и поцеловаться. Прежде он даже не подозревал, что был примерно таким же жадным, как Иван, таким же ненасытным и ревнивым, ведь каждый игривый взгляд, кинутый на его парня, вызывал в нём укол гнева и желания доказать всем вокруг, что Иван хотел его и только его. Пускай в это всё ещё и верилось с трудом. — Сейчас… сейчас, мой хороший, — прошептал заполошно Иван, особенно глубоко входя в горячие тиски обнимаемого им тела. — Сейчас я наполню тебя… Поплывший от наслаждения возмущения происходящим безобразием Тилл встрепенулся, услышав это заявление, и встревоженно зачастил: — Нет, Иван!.. Нет, только не внутрь! Выйди, выйди!.. — Почему? — усмехнулся Иван, ведя бёдрами и сжимая член Тилла умелыми пальцами. — Тебе же нравится, когда из тебя вытекает. Дерьмо! Маленькое дерьмо, которое знало его слишком хорошо! Тиллу и правда почему-то нравилось ощущение влажности в заднем проходе, нравилось знать, что это частичка Ивана, которому он сделал хорошо своей задницей, но сейчас… — Мне… ах, м-мне ещё три урока… сид-деть… — сквозь зубы процедил он, невольно выгибая поясницу и ещё сильнее насаживаясь на толстый ствол. — Я не смогу, блять, ах… не смогу почистить себя!.. Иван мрачно усмехнулся в сгиб его плеча. — Так не чисть, — шепнул он и, отведя таз назад, с громким шлепком бёдер о ягодицы вошёл обратно в жадное нутро. — Пусть из тебя течёт, пока ты будешь со спокойным лицом читать доклад, пусть хлюпает, пока ты идёшь по коридору… Тилл, — его движения стали ещё более дикими и не размеренными, — пусть ты всегда будешь помнить, что ты — мой. Тилл не сдержался и коротко проскулил, сжимая кулаки на шершавой стене и позорно кончая в чужую руку, тут же принявшуюся размазывать выплёскивающуюся белую жидкость по всему члену. Иван почему-то очень любил, чтобы Тилл был вечно измазан в сперме, своей или его — не важно. По этой причине, даже если Тилл кончал ему в рот, Иван половину глотал, а половину выплёвывал на плоский живот только для того, чтобы, налюбовавшись открывшимся для себя зрелищем, затем медленно слизать подсохшее семя с тёплой кожи. Вот и сейчас, с громким и протяжным стоном наслаждения спустив в растраханную задницу, он с восторгом развернул едва держащегося на ногах Тилла к себе лицом, прижал его спиной к стене и, опустившись перед ним на колени, дочиста вылизал его вялый член, при этом не трогая сбегающие между бёдер белёсые струи, вытекающие из сжимающегося и разжимающегося входа. — Пиздец, — резюмировал Тилл, как только дыхание более-менее нормализовалось, а Иван — заботливо натянул на него штаны и теперь возился с завязками на талии. — Я тебя прикончу, паскуда ебливая. — Я тебя тоже люблю, — счастливо улыбнулся Иван и потянулся за поцелуем, но наклонивший голову Тилл оборвал его планы и, гневно насупившись, прошипел: — Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не лез ко мне в рот, когда наглотался моей же кончи? Иван тут же отстранился, виновато поджав губы и начав выглядеть, как провинившийся щенок. Вот и где были глаза Тилла всё то время, что он считал этого придурка крутым? Размазня и подкаблучник. Другое дело, что Иван вёл себя так только перед ним и только для него. Вообще, настоящий Иван и тот, чей образ укоренился в сознании Тилла до начала их отношений, были двумя разными личностями. В реальности Иван, хоть и оставался самым популярным парнем школы, был далёк от титула бэд-боя, хулигана и тем более умелого ловеласа. Мало того, что их первый секс оказался во всех смыслах первым не только у Тилла, но и у Ивана, так последний ещё и плакал от счастья и восторга, тараня не знающего куда себя деть Тилла, прежде никогда бы не подумавшего, что вот эта вот гора мышц и тестостерона была такой сентиментальной. Сам Тилл, хоть и умирал внутри от стыда, держался куда более смелее и сдержаннее, но только до первого оргазма — после он превратился в скулящее, залитое спермой месиво, не способное ни на что другое, кроме как выстанывать чужое имя и принимать всё новую и новую порцию ласк. В последствии также оказалось, что они не были такими уж противоположностями, как представлялось Тиллу. Ивану нравилась похожая музыка, а в детстве они смотрели одни те же мультфильмы и сериалы. К тому же Иван не соответствовал самым закостенелым стереотипам про тупых спортсменов и помимо учебников довольно много читал, каким-то образом находя время и для учёбы, держащейся у него в табеле успеваемости на отметке «Отлично», и для хобби с тренировками. Находил он время и для Тилла. Сам Тилл даже представить себе не мог, насколько приятно окажется встречаться с этим парнем. Раньше, думая об отношениях, ему всё время казалось, что это пустая трата времени, которое он лучше проведёт сам с собой или холстом, но сейчас, чувствуя на себе большие горячие руки, он не ощущал ничего, кроме глупого, светлого счастья. Ну и влажности в заднице, куда уж без неё. — Ладно, — вздохнул он, приподнимаясь на цыпочках и чмокая дующего губы Ивана в щёку, от чего тот мигом просветлел. Если бы между тёмных волнистых волос, которые Иван теперь почти не выпрямлял, были собачьи уши, они бы сейчас наверняка радостно затопорщились. — Пошли уже. Обед скоро закончится. Тилл сделал шаг в сторону выхода и тут же поморщился, когда почувствовал, как между ягодиц стало липко. Подметивший его заминку Иван расплылся в самодовольной ухмылке, сгрёб попытавшегося вырваться парня в объятия и, несколько раз толкнувшись своим вновь окрепшим возбуждением в округлую задницу, прошептал на заалевшее ухо: — А может, лучше пойдём ко мне домой, м? Ресницы Тилла затрепетали, а предательский мозг подкинул воспоминания с тем, какой большой и мягкой была чужая постель и как Иван, вооружённый коллекцией вибро-пуль и мастурбаторов, раз за разом доводил его до высшей точки наслаждения на этой самой постели. Почувствовав, как от мыслей об этом запульсировала его только что трахнутая дырочка, а вылизанный член — вновь грозил потечь, Тилл подумал, что не так уж и сильно ему была нужна геометрия, которую он всё-таки решил пропустить. В конце концов, его геометрия не подчинялась обычным законам, где две параллельные кривые никогда не пересекались так же, как и прямые. У него они соединялись в одну, образуя миллионы точек пересечения и приятных чувств.