Параисо

I have always kept you closer than you've known

You'd never want me to appear You'd never want this to be over

Я сидел за тиковым столом перед открытым ноутбуком. На экране мерцал призрак прежней жизни — скудные рыночные анализы для сингапурского стартапа. Эта работа была недостойна архитектора сотни враждебных поглощений; призрак прошлых побед не давал мне покоя, но у франжипани уже стоял арендованный мотоцикл. Стальной ослик для человека, который даже туристические велосипеды всегда брал под заказ. Теперь мой анатомически совершенный, обкатанный друг пылился в гараже на другом континенте. Это была новая жизнь. Не отступление, нет — медленное, потное распутывание ошибок прошлого. А потом появилась Яси. Она вышла из темного черва виллы, словно Персефона из Аида. Моя богиня раздора держала в руках зеленое, бугристое сахарное яблоко, похожее на сердце рептилии. — Это отвратительно, — объявила она. Я не поднял глаз от экрана. — Имеешь в виду интернет-соединение? — Имею в виду яблоко. Продавец сказал, оно будет на вкус как заварной крем. Но это не заварной крем. Больше похоже на рвоту моли. Я наконец-то посмотрел на нее, озадаченный. — Ты когда‑нибудь пробовала рвоту моли, дорогая? Вместо ответа она сунула кусок яблока мне в рот. Я пожевал, проглотил. Ощущение было такое, словно ешь не слишком сладкий песок. — Интересно, — сказал я, все еще не понимая, что она от меня ждет. — Нет, не интересно. Я хотела заварной крем. — она бросила отвергнутое зеленое сердце мне на колени. — Забирай. Ты же любишь проекты. С неторопливой, размеренной грацией она подошла к бассейну и легла на шезлонг. Ровно на четыре минуты. — Солнце сдвинулось. — Оно так делает. В этом его изюминка. — Теперь тут только тень. А мне нужен свет. Вот здесь. — Она указала пальцем на новый участок света. Когда‑то я бы сокрушенно вздохнул, завел глаза к небу, а потом посмотрел на нее с укором, в надежде, что она оставит меня в покое. Теперь я сохранил документ, закрыл лэптоп и подошел к ней. Схватил тяжелый плетеный шезлонг — его ножки заскрипели по камню, словно раненое животное. Перетащил в то самое место, которое она указала. Взглянул на нее. Она смотрела на меня тем самым взглядом, которым обдирала квартальные отчеты до костей. Теперь ее взгляд очистил меня от мишуры, обнажил до чего‑то более простого — до вьючного животного, покорной рабочей силы. Она кивнула, эта намазанная кокосовым маслом хищница, и подошла. Просунула палец под резинку моих шорт и притянула к себе. Поцелуй был глубоким, медленным; она вдавила его в меня, как клеймо в коровий бок. В нем смешались сахарное яблоко и химический привкус крема для загара. — Спасибо, — прошептала она, прижавшись к моим губам, сладкая, как дым от ее вейпа. — Мой сильный, полезный мужчина. Ритуал был завершен. Ее каприз — моя сила; ее благодарность — моя выгода. Она устроилась в отвоеванной полосе солнечного света. Я постоял рядом с ней, размышляя, куда себя деть в этот долгий полдень, затем снял рубашку и прыгнул в бассейн. Вода оказалась холодной: она имела эффект удара в солнечное сплетение, зато неплохо разбавляла липкую дневную жару. Я лежал на спине, глядя на пальмовые листья, качающиеся в ослепительно синем небе. Когда-то я двигал мировые рынки одним звонком. Теперь сдвигаю шезлонг на полметра влево. Байк, бассейн, фриланс — это не саббатикал. Это полный сброс всех настроек. Раздался тихий всплеск, это в воду прыгнула Яси. Она быстро оказалась рядом со мной, тихая, как секрет. Раскинула руки, всплыла вверх животом, бок о бок со мной, ее нога касалась моей в прохладной синеве. Буря ее капризов утихла, сгорела под солнцем. Наступило полное умиротворение. Вселенная сузилась до выложенной кафелем ямы с водой, квадрату света во дворе, и Яси. Этому великолепному, непостижимому существу, которое в приступе космической иронии решило присоединиться ко мне в моем изгнании. Мы дрейфовали, два тела в ожидании вечерней прохлады, под нашим частным, безмолвным солнцем. Гоанский день опустился на нас, тяжелый, как мокрая простыня.

*** *** ***

Видеозвонок был похож на спиритический сеанс с призраками клиентов ее фирмы. Яси, одновременно присутствовавшая на экране и передо мной, была хороша. Маленькие узкие очки. Черная рубашка, застегнутая под горлом, словно обет целомудрия. Вьющиеся темные волосы, слегка влажные после душа, ниспадали ей на плечи двумя симметричными каскадами. Она отвечала отрывисто, умно, безжалостно, словно великолепная и устрашающая юридическая машина. Я развалился на диване с книгой и сначала просто наблюдал за представлением. Но потом мой взгляд скользнул вниз. Под столом — о, под столом мне открылась истина. Черная рубашка заканчивалась на талии. А под ней… Боже, под ней начинались ее бедра. Обнаженные. Восхитительные. Она сидела, сжав бедра в пристойную, элегантную линию, но одно колено у нее все равно подрагивало. Мелкое, ритмичное движение, которое в колено передавала босая пятка на циновке, напряженные мышцы лодыжки; беспокойная энергия, продолжение ее вечно работающего ума. Она потерла колени друг о друга, растирая между ними капельку пота. Медленное, восторженное тепло растеклось у меня в груди. Откровение было непристойным и ясным: на ней не было трусиков. Совсем. Книга выпала из моих рук. Я соскользнул с дивана, как змея с ветки, и встал на колени на прохладную плитку рядом с ее стулом, за пределами досягаемости бдительного ока веб‑камеры. Она никак не среагировала, не вздрогнула, но ее колено на мгновение прекратило прыгать. Один пропущенный такт. Моя большая, теплая ладонь обхватила ее колено и мягко потянула его в сторону. Ее кожа мгновенно покрылась мурашками от моего прикосновения. Я испытующе посмотрел на нее снизу вверх. Ее взгляд был устремлен в экран, она выносила заключение по положениям об ответственности. Выражение ее лица не поменялась – все та же красивая, беспощадная маска сегуна. Моя рука снова пришла в движение, начав медленный подъем по невероятно гладкой внутренней стороне ее бедра. Она слегка сдвинула бедра — еще одна едва заметная поправка. Ее рука опустилась со стола и небрежно легла на колени. Пальцы коснулись моего запястья — не чтобы оттолкнуть, а чтобы подбодрить. Безмолвное «да». Я улыбнулся в ткань ее рубашки. Мой рот стал горячим клеймом рядом с ее бедром. Я прошептал в складку, как будто она могла услышать мои слова через дыхание: — Просто работай, любовь моя. Я снова прокладывал путь по знакомой, любимой территории. Большой палец медленно и настойчиво вычерчивал круги под пупком, спускаясь все ниже. Ее дыхание замерло когда она наклонилась вперед, чтобы отметить важный момент в разговоре, но лишь на мгновение. На экране она побеждала, а под столом подчинялась совсем другой логике. Я отыскал ее теплый, тропический цветок, и забрался в него пальцами. Она уже была влажной — тайный муссон, предназначенный лишь для меня. Бедра напряглись, крепко сжав мою руку, — тихая, отчаянная мольба о пощаде. Она продолжала говорить, ее голос не утратил стали, а слова — точности. Но свободная рука, скрытая от камеры, опустилась на мой затылок. Пальцы не ласкали, они впутались мне в волосы так повелительно, так властно, что по позвоночнику у меня словно прошел электрический разряд. Это могло означать лишь одно: «Не смей останавливаться». Я подчинился. Мой мир сузился до горячей, темной вселенной у нее между ног. Ее запах, ее прикосновения, все слилось в невероятную, запретную симфония: острые, как бритва, слова, обращенные к дуракам на экране, и тихое, дрожащее напряжение, которое я пробуждал под столом. До конца встречи оставалось десять минут. Я поклялся сделать их самыми длинными, самыми мучительными десятью минутами в ее профессиональной жизни.

*** *** ***

Все, что было после, напоминало опиумный сон. Мы лежали на ковре в гостиной — два животных в клетке из золотого света. Без одежды. Без границ. Облаченные лишь в потный блеск наших взаимных усилий, мускусный запах перемирия и довольную тяжесть в пространстве между нашими животами. Она водила пальцем по контуру моего уха, словно ленивый картограф, наносящий на карту завоеванный остров, когда раздался звонок — вибрация электронного насекомого с тикового стола. Мой рабочий телефон. Не успев подумать, я подчинился старому рефлексу, сел и взял телефон со стола. — Марк Торн, — представился я. Мой голос звучал хрипло — от нее, от этой любви, от всего, что не имело отношения к сухому разговору о деньгах. А Яси… О, Яси! Одним плавным, бесшумным движением она встала на колени между моими раздвинутыми ногами. Свет позолотил ее бока, а ее взгляд, полный зловещей алхимии, встретился с моим: эти широко раскрытые, невинные глаза, в глубине которых пряталось обещание греха. Затем, с нарочитой медлительностью, она наклонилась вперед и уложила свою мягкую, теплую грудь, жар которой я еще чувствовал в ладонях, мне на колени. Ее щека прижалась к моему бедру, темные волосы разлились по коже, словно чернила. Идеальное, обнаженное отвлечение. Призрак из прошлого бормотал мне на ухо о нестабильности: рынки Юго‑Восточной Азии, регуляторные препятствия. В ответ я издавал звуки — профессиональные, короткие, невнятные: — Хм. — Понимаю. — Сложная ситуация. Тем временем, Яси приступила к своей настоящей работе. Сначала это было только ее присутствие — невыносимая мягкость кожи, соприкасающейся с моей. Затем все изменилось. Она прижалась ко мне, и начала медленно, круговыми движениями массировать мое бедро, все еще прижимаясь к нему щекой. Ее влажное дыхание на обнаженной коже ощущалось, как нежный шепот прилива. Мой мир разделился на два полюса: сухая, цифровая болтовня, и томные, влажные обещания, которые она выписывала кожей на моих нервах. Мои профессиональные реплики становились все короче. Капля пота вступила под волосами и скатилась по спине. Я пытался анализировать финансовую политику, пока кровь, пульсирующая у меня в висках и внизу живота, выносила первобытный приговор. Яси сделала звонок физически невозможным. Каждая клетка тела молила повесить трубку, схватить ее и положить конец мучению. Она уловила дрожь в моем дыхании и подняла голову. Встретила мой взгляд — выражение ее лица оставалось спокойным, невинным, почти обеспокоенным. «Все в порядке, любовь моя?» — спросила она одними губами, на которых играл призрак улыбки. Я пробормотал что‑то окончательное — мейл, резюме, ложь на скорую руку — и прервал разговор, бросив телефон на диван, словно тот обжег мне руку. Она не шелохнулась. Лишь подняла глаза — от низа моего живота, от скрещенных обнаженных ног, — эти темные озера чистого, осознанного восторга. — Ты, — начал я срывающимся голосом, — ты безжалостна. — Ты ответил на звонок, — промурлыкала она. Ее губы касались моей кожи; каждое слово становилось вибрацией, которую я ощущал в самой глубине своего существа. — Я просто была сговорчивой. Гибкой.

*** *** ***

При оценке Яси легко совершить две фатальные ошибки. Первая — определить ее как легкомысленную тегеранскую красавицу, отточившую свою песню сирены на международных клиентах юридической компании Барнли и Бакстер. Вторая — разглядеть в ней только темпераментную любовницу, которая с одинаковой беспечной яростью разбивает фарфор и окна. Конечно, она — и то, и другое. Но Яси скрывает еще два сюрприза. Во-первых, Яси — воин. Не солдат, воин; это принципиальная разница. Солдаты выполняют приказы. Воины… Скажем так: Яси словесно выпотрошит незнакомца даже за призрак недостаточного уважения к ней или тем, кого считает своей семьей. Во-вторых… Ах, во-вторых к нам приходит редчайшее из существ, самая труднодоступная ее ипостась. Любящая женщина. Та, что, когда звезды выстраиваются в ряд, а ее мир наполняется радостью и покоем, позволяет себе быть… сговорчивой. Гибкой. С широко открытыми, полными страсти глазами. Покорная наложница — не по принуждению, а по собственному царственному выбору. Иногда это проявляется в самых неожиданных местах. Например, в той лапшичной с пластиковыми табуретами и вентилятором, ревущим, как поврежденный пропеллер. Со стороны мы выглядели как очередная экспатская пара: американец за сорок и его изысканная молодая спутница. Но в тот день Яси пребывала в одном из своих редких настроений — ласковом, накрывшем ее, словно теплый прилив. Она встала, подошла к стойке и вернулась — но не со своим заказом, а с моим холодным кофе. Она поставила его передо мной, почти застенчиво опустив глаза. Как только капля бульона от лапши осмелилась коснуться моего подбородка, она тут же подняла руку с салфеткой, чтобы ее вытереть. Не пощечина — хотя пощечину от Яси в ее обычном настроении можно было получить быстрее, — но нежное, почти робкое движение, стирающее неловкость окружающего мира. Когда я наклонился и прошептал ей что-то на ухо — наверняка что-то сладкое и непристойное о том, что собираюсь с ней сделать, когда мы останемся наедине, — ее румянец расцвел, как шиповник, от щек до ключиц. Ей это нравилось, я знал. Потому что ей никогда не позволяли быть такой. Не в детстве — в том строгом, роскошном мире. Не в юности — когда она прокладывала путь сквозь каменные джунгли. Ей пришлось повзрослеть в девять лет. Пришлось бороться за каждый сантиметр своего места под солнцем. Воин — не роль Яси. Это ее истинное «я». Потому иногда она просто хотела… взять передышку. Снять со своих великолепных плеч чудовищный груз каждого решения — хотя бы на время обеда. Я стал хранителем ее слабости, но не как завоеватель, а как страж ее хрупкого, тайного «я», не известному почти никому на этом грязном крутящемся шарике. Это было самое тихое ограбление в истории: по частям, нежно, я возвращал ей ту мягкость, от которой мир заставил ее отказаться.

*** *** ***

Ночь была влажной, черной, пропитанной ароматами плюмерии и соли. Внутри белого шатра москитной сетки, в полосах лунного света, она вошла в одно из своих особенных настроений. И нашла меня. Яси подошла ко мне, держа в руках шелковый шарф. В ее глазах читалась капитуляция — именно она заставила меня на мгновение задохнуться, лишиться дара речи от одного только предвкушения того, что мне было предложено. Яси видела, что она делает со мной, но ничего не сказала. Лишь безмолвно вложила прохладную ткань мне в руки и повернулась, обнажив беззащитную линию шеи. С почтением, казавшимся чуждым моим рукам, я завязал ей глаза. Мир вокруг умер — остались лишь аромат ее кожи — жасминовое масло, легкий шлейф вейпа с колой — и неровный звук дыхания. Я уложил ее на алтарь из белого хлопка. Взял за запястья — одно за другим — и прижал их к матрасу над головой. Никакого сопротивления. Лишь сладкий, предвкушающий вздох, пронзивший меня до самого паха. Я устроился между ее бедер и Яси открылась передо мной с ошеломляющим доверием. Я вошел в нее одним медленным, глубоким толчком — и она вздохнула: это был высокий, жадный, прерывистый звук, ставшим единственной похвалой, в которой я когда‑либо нуждался. Боже, она была готова для меня — настолько, что это граничило с безумием. Я ощущал это в ее трепещущем пульсе, в скользкой, раскаленной изнанке самого ее тела, обхватившей меня со всех сторон. Ее готовность превратилась в третье существо в постели — мерцающий призрак желания, сводивший нас обоих с ума. Меня сводила с ума манера, с которой она предлагала свое тело, словно она была пиром самого султана, а я был нищим бродягой, изголодавшимся по настоящей пище. Она поднимала бедра, встречая мои толчки с отчаянной страстью. Влажная музыка нашего соединения наполняла комнату; Яси хлюпала и текла, превращая кровать под нами в пропитанное нашими соками болотце. Эта чистая, беззаботная щедрость ее тела лишила меня последней видимости контроля. Но, даже сильнее похоти, меня охватила волна нежности — такой глубокой, что она походила на боль. Я был пьян от нее. Ее покорность не пробуждала во мне ощущения собственной силы; лишь благоговейный трепет и смирение. Мне хотелось преклонить колени и поклониться источнику этого чуда. Мои толчки, подчиненные животному ритму, пронизывала молитвенная ярость фанатика. Я наклонил голову — рот нашел вершину ее груди, губы сомкнулись вокруг соска, и я сосал, словно умирающий у священного источника. Слова лились бессвязным потоком — мое сердце, моя гибель, моя прекрасная девочка… — несоразмерные чувству, слишком большому, чтобы уместиться в груди. Я почувствовал приближение ее оргазма по тому, как крепко она сомкнулась вокруг меня и направил все свои силы — бешенный ритм бедер, осознанное давление пальца там, где мы соединились, отчаянный шепот, которым я умолял ее отдать мне свое удовольствие — на то, чтобы привести ее туда. У меня вышло. Я провел ее через последний рубеж. Когда она сдалась — с задыхающимся, дрожащим криком — я последовал за ней в бездну, опустошив себя со стоном, в котором звучали экстаз и забвение. В дрожащем послевкусии, когда я развязал шелковый шарф у нее на затыке и встретил ее ошеломленную, удовлетворенную улыбку, я понял простую истину: я никогда не был больше хозяином — и никогда не был больше рабом. В лихорадочной, пропитанной потом экономике нашей любви это было одно и то же.