Колыбельная для святого отца

Канун Рождества опустился на Венецию небывалым для этих мест снегопадом. Город словно сковало жёстким морозом, в воздухе кружились мелкие, колкие снежинки. Привычный туман сменился ледяной дымкой, превратив каналы и площади в призрачный зимний морок. Несколько дней назад по приглашению Ворона, (больше похожим на приказ) она шагнула в портал. Эстер обещала себе: дела Ковена займут немного времени, и Рождество она встретит уже в безопасности, в сотнях миль отсюда. Завершив дела и повидав брата, она всё медлила. Зачем я лгу себе? — думала она, глядя на заснеженные крыши. — Меня больше ничего не держит, но я всё ещё здесь. Словно жду, когда этот город сам решит мою судьбу, раз у меня не хватает воли просто уйти. Наступил Сочельник. Стараясь не думать о том, как святой отец проведет эту ночь, Эстер вышла на прогулку, кутаясь в шерстяное пальто. Она мысленно похвалила себя, когда миновала собор Святого Марка, не поддавшись искушению заглянуть внутрь. Ты сильнее этого, — убеждала она себя. Но ноги, обладая собственной памятью, сами вывели её к кованым воротам дома, который она поклялась забыть вместе с владельцем. Высокие строгие фасады казались неприступной крепостью. Что я хочу тут увидеть? Зачем я здесь? Да и хозяин, вероятнее всего, на службе в соборе. Эстер показалось, что в окне второго этажа мелькнула тень. Уходи, пока не поздно. Не мучай себя. Обернись и просто исчезни в этом снегу. Вдруг тяжелая дубовая дверь распахнулась. На пороге стоял Дарио Бартоломью. Без своей привычной брони в виде строгой сутаны — лишь в домашнем суконном сюртуке и белой рубашке с расстегнутым воротом. Этот непривычно «человечный», домашний образ на удивление ему шел. Дарио замер. Его глаза, обычно расчетливые и проницательные, сейчас выдавали полное смятение. Он смотрел на неё как на призрака. — Эстер, — его голос, низкий и хриплый, отозвался дрожью где-то под рёбрами. Он дышал тяжело, словно бежал к двери. Он спустился по обледенелым ступеням и в несколько шагов оказался рядом с ней, словно не замечая стужу. — Здравствуй, — с трудом выговорила Эстер, мечтая провалиться сквозь землю прямо там, где стояла. Но мужчина словно не слушал ее, продолжая жадно изучать ее взглядом, словно все никак не мог поверить, что она настоящая. Стоит здесь, у его дома. — Ты здесь, — произнес он тише, словно признавая поражение перед временем. Его тяжелый взгляд изучал её лицо, пытаясь найти в нём ответ на все негласные вопросы долгого отсутствия. — Ты вернулась. Скажи ему правду, — шептал внутренний голос. Но вслух она произнесла: — Я просто проходила мимо. Дарио едва заметно усмехнулся — горько и понимающе. — Пути Первозданного неисповедимы. — Воистину. Я уже ухожу, — Эстер сделала шаг назад, хотя каждая клетка тела требовала остаться. — Нет, — в его тоне промелькнула знакомая властная сталь, не терпящая возражений. — Ты здесь. Нам нужно поговорить. — И уже мягче, почти с мольбой, добавил: — Заходи. Ты замерзла. Её била дрожь от запредельного напряжения, не от мороза. Душило унижение: он снова поймал её в момент слабости. Дарио, как и прежде, видел её насквозь. Но она вошла. Она слишком устала от лжи самой себе. Внутри было тепло, пахло каминным дымом, старым воском и хвоей. В углу помпезной гостиной высилась рождественская ель, украшенная живыми свечами. Святой отец, разумеется, чтил традиции. Дарио помог ей снять пальто, и его пальцы на мгновение задержались на её локте. Этого мимолетного касания хватило, чтобы по телу разлился знакомый жар, а воздух в комнате стал густым и наэлектризованным. — Хочешь выпить? — не дожидаясь ответа, он достал из резного шкафа хрустальный бокал и наполнил его вином. — Благодарю, — Эстер пристально всмотрелась в его лицо, принимая бокал. Маска уже вернулась на место: черты были безупречны и непроницаемы. Между ними повисла тяжелая пауза. Дарио первым нарушил тишину: — Ты сбежала. — Пыталась. Рядом с тобой не было спокойного будущего. Ложь. Я не просто пыталась — я выжигала тебя из себя каленым железом. И судя по тому, как у меня подкашиваются ноги, я только зря потратила силы. Его глаза-льдинки, казалось, стали еще холоднее. — Но ты здесь. — Вопреки своей воле. Я собираюсь уехать в ближайшие дни. Всё, что было между нами... это окончательно меня уничтожило, — добавила Эстер, делая глоток. Вино немного смягчило ком в горле. — Но я слышала, что Орден оставил ведающих в покое, и ты сыграл в этом не последнюю роль. Я благодарна за это. Правда. Дарио не ответил. Он отвернулся к камину и тяжело оперся о каменный портал. В его осанке сквозила непривычная усталость. — Хочешь знать, почему я не искал тебя? — спросил он, не поворачиваясь. — Пожалуй. Думала, станешь, — честно ответила Эстер, силясь скрыть горечь в голосе. Он обернулся. Его пронзительный взгляд прошил её насквозь. — Я мог найти тебя в любой момент, Эстер. Все ресурсы Ордена в моем распоряжении. — Но не нашел. — И не пытался. Значит, я была права, — горькая обида захлестнула её с новой силой. — Я для него лишь временное затмение, досадная помеха в его безупречном служении. Он просто позволил мне исчезнуть, как будто меня никогда и не было. Он начал медленно приближаться, пристально вглядываясь в ее лицо, и радужка глаз потемнела, обретя цвет штормового моря. — Святому отцу не пристало гоняться за беглянками, — слова ударили ледяным кинжалом. — Тем более, когда эти беглянки — первопричина его грехопадения и главная угроза его служению. — Грехопадения? — Эстер вспыхнула. — Ты сам сделал этот выбор! Ты был готов предать обеты, лишь бы... получить желаемое! Дарио остановился в шаге от неё. — Я получил твое тело, Эстер, — его голос упал до шепота. — Но я не получил твою душу. А мне нужна была власть над тобой целиком. Власть. Ему всегда была нужна только власть, — Эстер почувствовала, как внутри закипает протест. — Я ждал, когда ты придешь сама — свободная от обид и принуждения. От него пахло ладаном и чаем с чабрецом — аромат, который она ненавидела за то, как сильно он сводил её с ума. Эстер молчала, не в силах сказать ни слова, и Дарио продолжил: — Я не искал тебя, потому что должен был дать тебе право выбора, — его голос звучал пугающе спокойно. — Это было моё единственное проявление милосердия. Я позволил тебе уйти, зная: если ты вернёшься, это станет твоим проклятием, а не моим. Слова Дарио хлестнули её, как кнут. Какое высокомерие — превратить ее бегство в его личный акт доброй воли. —Ты говоришь о проклятии? — выплюнула она. — Я жила иначе, пыталась жить, но каждый раз, закрывая глаза, видела твоё лицо. А ты просто сидел здесь и ждал, пока я сломаюсь?! Слёзы обожгли глаза, но она зло смахнула их. Не смей плакать. Только не перед ним. — Ты считаешь себя праведником, Дарио, но ты просто трус! Ты боишься привязанности, которая не подчиняется твоим правилам. Его рука медленно поднялась и легла ей на щеку. Большой палец стёр каплю вина с её нижней губы, и этот жест был интимнее любого поцелуя. Эстер замерла, корсет вдруг стал слишком тесен, не давая вдохнуть. — Я пыталась… — слова полились из неё потоком, прорывая внутреннюю плотину. — Очень сильно пыталась начать всё сначала. Но ты отравил меня. Мою душу. — Ты держишься за гнев и гордость, Эстер. Они делают тебя предсказуемой. Делают уязвимой. Слабой, — Дарио выглядел спокойным и умиротворенным, что еще больше разжигало ее злобу. Слабой? Ей захотелось оттолкнуть его, ударить, но рука словно налилась свинцом. — Значит, ты хочешь, чтобы я была слабой? — она вызывающе вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты была моей, — его шепот мог бы растопить ледники. — Во всех смыслах. Я знаю сильную, бесстрашную ведьму с пытливым умом и слишком открытым сердцем. И я не хочу, чтобы ты менялась. Сердце Эстер, казалось, упало в пятки и замерло. Нет, нет, нет. Это ловушка. Он режет словами, ими же залечивает раны, чтобы нанести новые шрамы. Он дает мне именно то, чего я так жаждала — признание, чтобы окончательно лишить меня воли. — А если я никогда не захочу быть твоей? — её голос дрогнул, выдавая её с головой. Его ладонь переместилась на шею, большой палец нежно ласкал скулу. По телу Эстер, вопреки разуму, бежали горячие мурашки. Дарио склонился к её губам, обжигая дыханием. — Я ничего не забыл, ведьма. Ни единой минуты. И я знаю, что твое сердце всё ещё здесь, рядом со мной, — его рука скользнула ниже, и большой палец властно надавил на пульсирующую жилку на шее. — Ты чувствуешь это? — Между нами слишком большая пропасть, — прошептала она, почти касаясь его губ. — И слишком много ненависти. — Не лги себе. Ты чувствуешь то же, что и я, — Дарио сделал шаг, вынуждая её отступить, пока спина Эстер не встретилась с холодной стеной. — Это не ненависть, а чистое притяжение. Оно было неизбежно с того самого дня, как ты впервые вошла в собор. Дарио поцеловал её — требовательно, присваивая себе, словно пытался выпить её магию вместе с выдохом. Эстер ответила с той же яростью. Её пальцы впились в его воротник, разрывая тонкую ткань. Поцелуй был жадным, полным накопившейся за время разлуки. В этот миг не существовало ни священника, ни ведьмы — были только два израненных существа, уничтожающие друг друга запретной страстью. — Останься, — прошептал Дарио, на секунду отстранившись. В его глазах, обычно бесстрастных, она увидела обнаженную, пульсирующую жажду. — Останься со мной сегодня. — Ты правда этого хочешь? — Эстер одолевала буря противоречивых чувств. — Правда. — Я не могу поверить, что ты способен на искренность, — прошептала она, коснувшись его щеки. — Твоя правда всегда была лишь инструментом на допросах. — Искренность? — в его зрачках мелькнула тень боли. — Глава Тайной Канцелярии обязан быть идеальным сосудом для веры. Но ты... ты превращаешь этот сосуд в осколки. Ты делаешь меня человеком, ведьма. И это моя величайшая слабость. Он прижался лбом к её лбу, прикрыв глаза. Эстер видела правду: он был измотан этой борьбой. — Хорошо, — её голос был едва слышен, но твёрд. — Я останусь. Но ты получишь и мой огонь, который ты не сможешь контролировать. Он улыбнулся — это была хищная, довольная улыбка. — Мне не нужно контролировать огонь. Мне нужно, чтобы он горел для меня. Дарио снова накрыл её губы поцелуем и, не разрывая контакта, подхватил на руки. Он пронёс её по лестнице, и вошёл в полумрак спальни, освященную лишь лунным светом. Он осторожно опустил её на край кровати. Ярость и требовательность сменились пугающей глубиной — поцелуй стал медленее, чувственней. Он нехотя отстранился, чтобы сбросить сюртук. Сколько времени без этого тепла. Сколько времени в попытках убедить себя, что я свободна, — Эстер подалась вперёд, её пальцы дрожали, распутывая пуговицы его рубашки. — Но свобода без него оказалась лишь долгой зимой. — Я ждала этого, — выдохнула она, когда ладони наконец коснулись его опаляющей кожи. — Я знаю, — в его низком голосе прозвучало хищное, почти торжествующее удовлетворение. Несмотря на вспыхнувшую страсть, Дарио оставался верен своей натуре: методичности и абсолютному контролю. Он не сорвал одежду, как сделал бы охваченный похотью юнец. Нет, он распутывал шнуровку на её платье с дотошностью священника, изучающего запретную реликвию. Каждый узел поддавался его умелым пальцам. Эстер шумно выдохнула, когда корсет, сдерживавший не только её тело, но и магический жар, пал к ногам. Эстер осталась в тонкой шёлковой сорочке, подчёркивавшей каждый изгиб её фигуры. Дарио отступил на шаг, изучая её взглядом. В его глазах не было банального вожделения, там читалась присваивающая власть, смешанная с почти религиозным преклонением. — Моя ведьма, — прошептал он, опускаясь на колени. Это был ритуал. Он медленно снимал её высокие кружевные ботинки, задерживая ладони на лодыжках и поглаживая нежную кожу. Эстер, не выдержав этого томления, запустила пальцы в его волосы, притягивая к себе. Она откинула голову назад, когда Дарио припал губами к её бедру сквозь шёлк. Её тело мгновенно отозвалось вспышкой магии, которая растекалась по венам. Когда он окончательно избавился от одежды, Эстер увидела его поджарое, мускулистое тело — воплощение дисциплины и силы. Дарио находил каждое чувствительное место с пугающей точностью. Его ласки не давали передышки. Эстер не заметила, как с нее исчезла сорочка. Год разлуки обернулся огненным водопадом: она металась на шёлковых простынях, притягивая его как можно ближе. Он снова опустился на колени у её бёдер. Его руки, горячие и властные, сжали её кожу, когда он поднял её ноги, закинул себе на плечи, полностью открывая ее своему взору. Дарио поцеловал чувствительную кожу на внутренней стороне её бедра и поднялся выше. Его язык находил те точки, о которых она даже не догадывалась. Он доводил её до грани, дразнил и снова отступал. — Дарио, пожалуйста… — сорвалось с её губ надломленным стоном. Это была не просьба, а отчаянная мольба о финале, о спасении от этой сладкой, изнуряющей пытки. Дарио отстранился лишь на мгновение. — Нет, пока рано. Сосредоточься, Эстер, — приказал он. Его голос, низкий, вибрирующий властью и лишенный тени сомнения, ударил по её натянутым нервам сильнее, чем любое прикосновение. В этом приказе была вся его натура: непоколебимая воля человека, привыкшего распоряжаться чужими душами. Для Эстер этот тон и стал точкой невозврата. Осознание того, что он полностью владеет её телом и чувствами, заставило её разум окончательно сдаться. Она выгнулась дугой, когда сокрушительная волна оргазма захлестнула её, выбивая воздух из легких. Это было похоже на взрыв: судорога удовольствия прошила тело, высвобождая не только физическое напряжение, но и магический жар. Когда Эстер начала приходить в себя после первой вспышки, Дарио уже навис над ней. Его лицо, обычно напоминающее маску из холодного мрамора, теперь было живым, искаженным той самой человеческой страстью, которую он так долго в себе выжигал.  — Целый год, Эстер... Что ты сделала со мной? Я почти сдался. Раздумывал бросить всё и найти тебя. Ты мерещилась мне в каждой прихожанке. А увидев твой силуэт в окне, я решил, что это очередное видение. Он вошел медленно, с той же методичностью, с которой привык вершить правосудие или казнь. Дарио двигался властно, заставляя её тело запоминать каждое движение, словно присваивая себе её саму по праву обладания. Эстер впилась пальцами в его широкие плечи, оставляя на них алеющие следы. Она не хотела нежности. Ей был нужен именно этот жесткий, всепоглощающий напор, способный заглушить все страхи и сомнения. Она прикусила его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Дарио лишь шумно выдохнул, его пальцы впились в её бедра так сильно, что завтра на них наверняка останутся синяки. Он развел её ноги еще шире, входя глубже, сокрушая остатки её самообладания. В этот момент её магия окончательно вырвалась на волю. Комната наполнилась едва уловимым гулом. Эстер чувствовала, как магия растекается лавой по венам, вибрирует в каждой клеточке тела. Воздух вокруг кровати стал горячим, почти обжигающим. — Смотри на меня, — приказал он, переплетая свои пальцы с её и прижимая её руки к подушкам. Он заставил её встретиться с ним взглядом в тот момент, когда ритм ускорился до предела. Эстер снова шагнула за край, и её затопило волной удовольствия, столь мощного, что она выгнулась, а из её горла вырвался протяжный крик. Дарио последовал за ней мгновение спустя, с глухим стоном уткнувшись ей в шею. Когда эмоции утихли, Дарио откинулся на измятые, влажные простыни рядом. — Ты моя, Эстер, — его голос был хриплым. Это был не вопрос, а констатация факта. — Всегда была, — ответила она, уткнувшись в его плечо. Впервые за долгое время она чувствовала покой. Они лежали долго, слушая, как восстанавливается дыхание друг друга. Тишину нарушил лишь далёкий звон колоколов, возвещающих о начале Рождества. Дарио глубоко вздохнул, и она почувствовала, как он снова напрягся. Его голос стал тише, приобретая ту самую опасную глубину, которая заставляла трепетать грешников на исповеди. — Я знаю, где я буду гореть, Эстер, — на его лице отразилось мучительное, но спокойное осознание. — И я буду гореть не за ересь. Не за предательство обетов. Я буду гореть в Огненной Геенне за тебя. Я должен полностью принадлежать лишь Первозданному, но это далеко не так. Он повернулся к ней, и в его глазах Эстер увидела настоящую, изнуряющую тоску. — После того, как ты ушла... я не помню дня, чтобы проспал подряд хотя бы пару часов. Я лежал в темноте и чувствовал, как душа выгорает от тишины. Чай с молоком, книги, смена положения подушки — ничто не помогало, — он горько усмехнулся своим прошлым попыткам. — Мой разум постоянно проигрывал наши встречи. Я злился на свою беспомощность, и всё повторялось по кругу. — Он притянул её к себе, прижав её голову к своему плечу. — Останься, Эстер. Не уходи больше. Мне нужен не только твой огонь. Мне нужна ты. Он признал свое поражение, свою слабость передо мной, — Эстер смотрела на него, и в груди разливалась странная смесь торжества и нежности. Это не было его признанием чувств, но для такого человека как Дарио — уже многое. Она знала: она — его яд и его единственное противоядие. И пока его сердце билось под её ладонью, ей было этого достаточно. Через несколько минут она почувствовала, как его дыхание выровнялось. Дарио уснул, спокойно и глубоко. Впервые за бесконечный, холодный год. Эстер осторожно приподнялась на локте. Серебристый свет луны мягко падал на его лицо. Без привычной маски суровости Дарио выглядел моложе, но тяжелые тени под глазами выдавали ту самую изнуряющую бессонницу, о которой он говорил. Его рука, даже во сне, собственническим жестом покоилась на её талии. Она смотрела на его сильные плечи, на которых остались багровые следы от её ногтей, метки их страсти на его безупречной коже. В душе Эстер росло чувство, которое она так долго пыталась заглушить. Оно было горьким, как церковный ладан, и жгучим, как вино. Я люблю тебя. Несмотря на все, что ты сделал со мной, несмотря на ту клетку, которую ты так искусно для меня выстроил. Слова замерли на её губах, так и не сорвавшись вслух. Она знала Дарио слишком хорошо. Он умел лишь подчинять, умел обладать, умел защищать... но он ещё не умел любить просто, без желания сломать или присвоить себе чужую душу. Ты еще не готов услышать это, — подумала Эстер и горько усмехнулась, вглядываясь в его черты. — Если я скажу это сейчас, ты примешь мою любовь как окончательную капитуляцию. Решишь, что победил ведьму. Но я не дам тебе этого торжества. Не сегодня. Пусть эта тайна останется моим последним убежищем. Я скажу тебе об этом позже. Когда ты поймешь, что я не твой трофей и не твое проклятие, а просто женщина, которая выбрала остаться рядом по своей воле. Эстер осторожно легла обратно, прижимаясь щекой к его горячей груди. Слушая, как его сердце бьется в унисон с её собственным, она почувствовала странное умиротворение. — Спи. В эту ночь я — твоя колыбельная. Она закрыла глаза, позволяя теплу его тела убаюкать себя. Впереди было туманное венецианское утро и неясное будущее, но сейчас, под звон полночных колоколов, мир сузился до размеров этой спальни, где огонь ведьмы и лед священника наконец-то нашли свой хрупкий, грешный баланс.