hotline number: 1-800-hot-n-fun

      Закатное солнце било в глаза прямо из незашторенных окон. Феликс жмурился, потирал глаза, перед которыми плыли пятна, но ни в какую не хотел отворачиваться. То, что было сзади, — молчаливая фигура в дверях, — вызывало куда больший дискомфорт, чем какое-то там солнце.       — Правда или правда? — голос у его почти-бывшего парня был глухим и прокуренным до хрипоты. Ну конечно, не гоже Хван Хёнджину перед простым людом стелиться и прекратить дымить в их уже-не-общей квартире. Не дождавшись ответа, он продолжил: — Это конец?       Феликс бесконечно долго молчал. Минуты текли гуще мёда. Нет, кричало что-то внутри, он не хотел так. Не после всего, что они прошли. Но разум, уставший и отчаявшийся, говорил обратное: это всё просто бессмысленно! Они только и делали, что ранили друг друга физически и словесно. А потом всё это естественным образом перетекало в грубый секс, что тоже сложно назвать диалогом. Не было в этом никакой близости или интима — снятие напряжения, да и только. А проблема никуда не девалась. Они всё ещё оставались идиотами в эпицентре этого хаоса.       Было дико жаль времени, отданного этому эгоисту. Феликс уверен, что, если бы не та самая дурацкая, почти неловкая встреча на первом курсе, то он обязательно нашёл какого-нибудь спокойного, нежного человека. Хотя бы предсказуемого, а не атомную бомбу, которая взрывалась в самые неожиданные моменты и сметала за собой все хрупкие мосты их примирений. И тогда всё точно было бы хорошо. Правильно в конце концов.       Сгребая без разбору вещи с подоконника, Феликс швырнул их в большую дорожную сумку. Наконец обернулся. В его тёмных глазах ни сожаления, ни тоски. Только всепоглощающая, закостеневшая усталость. Он подошёл к Хёнджину, протягивая связку ключей: квартира и машина. Это и был весь ответ.       Хёнджин своей большой, тёплой ладонью накрыл его руку поменьше и сжал в кулак, прижимая металл ключей к коже. Лицо было невыразительным, пустым. В его случае это равнялось катастрофе.       — Оставь себе. — Выдохнул он. Голос дал трещину, срываясь под конец.       Касание задержалось на коже неприлично для уже-бывших. Отдавало остаточным теплом и мурашками где-то под одеждой. Но ни Феликс, ни Хёнджин не торопились первыми его разрывать. Как и всегда. Всё как всегда! Они даже закончить ничего нормально не могли.              Феликс громко хмыкнул и вырвал руку первым. Не оглядываясь, собирал ещё какие-то относительно мелкие вещи по комнате, что попались под руку, и направился к выходу, задевая телом косяки. Боль как-то и не ощущалась, хотя синяки потом поплыли по коже приличные.              Пока обувался, заметил, как подозрительно дрожали пальцы. Настолько, что даже шнурки на кедах завязать не получалось. Губы предательски приоткрылись, выпуская задержанный в лёгких воздух с сиплым свистом, предвещающим рыдания, которые Феликс себе в этой ситуации позволить не мог.              Сборы заняли куда больше времени, чем хотелось бы: собачку на куртке заело, шарф лез на лицо и кололся, сумка то и дело соскальзывала с плеча. Будто всё естество было против, чтобы он уходил. И эти намёки приходилось игнорировать, настойчиво подниматься на негнущихся ногах.              И уже на пороге Феликс держался за ручку двери, как за спасательный круг. Ловил себя на гаденькой мысли: уходить не хотелось. Но так было правильно. Так было лучше для него. Феликсу нужно будущее, которого Хёнджин дать не мог — только бесконечное, прекрасное, но изматывающее настоящее.               Они слишком разные, неправильные, токсичные и прочая, заученная мантрой херня по советам психологов из социальных сетей. Это пришлось мысленно проговорить раз десять, прежде чем получилось открыть рот:              — Завтра заеду за остальным. — Констатировал Феликс, поправляя сумку на плече. Назад не оборачивался. Знал себя. Если бы обернулся, то уйти бы уже не смог. И всё началось заново.              — Звони, если что? — неловко гудели в ответ из глубины квартиры. Даже проводить не удосужился, эгоист. — Горячая линия…              — Иди нахер, Хван Хёнджин! — грозно рявкнул Феликс, не позволяя ему закончить. Снова он со своими шутками в такой-то ситуации. Ну сколько можно! Нерв в глазу защемило, веко дёрнулось против воли Феликса.              Он рванул дверь на себя. Холодный, пахнущий затхлостью воздух подъезда ударил в лицо. Сглотнув, Феликс всё же сделал шаг вперёд, молясь в последний момент не струсить. А, впрочем, дороги назад уже нет. Всё гадкое сказано и услышано. Вернуться в такой ситуации значило растоптать последние остатки самоуважения. А за свою гордость Феликс цеплялся мёртвой хваткой. В этом они с Хёнджином ужасно похожи к счастью или сожалению.              Дверь со скрежетом метала хлопнула почти оглушительно, аж побелка с потолка снежной пылью посыпалась. Хёнджин выглянул в коридор, придерживаясь за угол, будто готов свалиться в любую секунду. Он упёрся взглядом в пространство, где только-только стоял его бывший парень. Слово казалось неправильным, отдавая в висках тупой болью.              Такие истерики-ссоры происходили между ними и раньше. Стабильно раз в месяц кто-то закатывал грандиозный скандал — от скуки или наболевшего — со всеми вытекающими последствиями. Но именно сейчас, в гробовой тишине пустеющей квартиры, Хёнджин с ледяной ясностью осознал, что это — финал. И теперь ему придётся оплачивать аренду одному.              В тот же вечер Хёнджин, пытаясь отвлечься, достал пыльную гитару, усевшись на своей уже-личной кровати.               Ногу на ногу драматично сложил, склонился над грифом, намереваясь подобрать инструментал для самой противной и душераздирающей песни про расставание, но... ничего не шло. Ни в какую. Самые банальные аккорды не брались, а струны визжали и стонали под пальцами. Расстроенные. Он тоже так-то, но не жаловался же.              Именно тогда он и заметил. На подоконнике, где всегда лежал его любимый, сточенный по краям медиатор, был лишь пыльный след. Пропажа маленького, но чертовски удачливого куска пластика ощущалась болезненнее, чем последняя ссора и уход Феликса.              Так было всегда. Его несносный бывший уносил за собой всё: и вдохновение, и настроение, и даже сраный медиатор.       А там, за порогом, начался отсчёт двух долгих лет. Годы, за которые шрамы должны были затянуться, скрывая сердечную пустоту. Но раны, оставленные Хван Хёнджином, имели одно занимательное свойство — они никогда не заживали до конца, а лишь притворялись рубцами, чтобы в самый неподходящий момент снова раскрыться жгучей, знакомой болью, затмевающей всё здравомыслящее и выстраданное в кабинете психолога.

* * *

      В квартире на третьем этаже было холодно до омерзения. Неудивительно, окна ведь нараспашку. Феликс упорно пытался уснуть под мерное тиканье часов какое-то время назад. Но, осознав, что он просто лежит и пялится в потолок, сдался. Сегодня просто неудачная ночь. Из тех самых, которые нужно пережить.       Не получалось только. Феликс обошёл квартиру несколько раз, проверяя на предмет странностей, что могли мешать сну. Идеальный, почти одержимый порядок: карандаши выстроены в линеечку; бумага плотной стопкой рядом, ни листочка не выбивается; техника выключена. Только ленивая фиолетовая подсветка на подставке монитора бьёт прямо в глаза. Феликс гасит и её. Проверяет телефон, все календари и заметки по проектам. Тоже пусто. Он всегда выполнял всё вовремя. Взяться горящим дедлайнам было банально неоткуда.       И всё равно что-то не так! Кровать какая-то слишком тёплая и твёрдая, простынь неприятно сбилась в районе ног. Феликс подрывается, крепко сжимая телефон в руках. Вот-вот, и трещины пойдут. Сам не замечает, как открывает давно неиспользуемый чат.              Горячая линия. Давным-давно так он подписал Хёнджина после очередного забавного раунда в их излюбленной игре в «правду или правду». Так и прижилось. Когда было тревожно, одиноко или просто скучно, а они были порознь, Феликс писал что-то совершенно глупое и получал немного нежности и успокоения. Иногда даже Хёнджин срывался с места и приезжал, где бы он ни был. Но прошло уже достаточно времени, чтобы Феликс об этом забыл, припоминая только плохое. Что же сейчас изменилось?              Он неторопливо листает чат вверх, игнорируя последнюю переписку, связанную с вещами и переездом. Не замечает даже, как сообщения двухлетней давности вызывают слабую, натянутую улыбку. Оказывается, иногда они могли общаться, как нормальная пара: с этими дурацкими прозвищами — правда, использовал их только Хёнджин, — и даже с некоторой заботой.       Вот Феликс напоминает своему бывшему парню надеть шарф. А вот Хёнджин, пока Феликс болеет и сам не может сходить за мукой и молоком для очередного кулинарного шедевра, просит открыть курьеру дверь.       Они, оказывается, любили друг друга. По-своему просто. И Феликс это ненавидел даже больше факта их расставания. Получалось, что они могли попробовать снова. Исправить что-то. А Феликс просто ушёл. Как и всегда это делал на самом деле.       Год сессий с психологом и куча влитых в терапию денег против одной общей фотографии. Победитель предопределён. Феликс рассматривает её так, словно впервые видит. Размытая, идиотская. На ней он держит Хёнджина за лицо и тычет ему в лоб пальцем — удивительно рабочий жест для успокоения. Кто-то из знакомых подловил отличный момент для снимка. А самое страшное, что они там счастливы.       В глазах всё расплывается от подступающих слёз. Парочка уже капает на экран телефона. Феликс пытается их стереть и тупо, совершенно случайно, жмёт на кнопку вызова. Звонок раздаётся почти мгновенно.       Феликс даже не сразу это понимает. Пропускает несколько навязчивых гудков. А затем, осознав, в какой ситуации оказался, отчаянно бьёт пальцем по экрану, чтобы мучительная экзекуция прекратилась. Швыряет телефон куда-то в подушки и прячет лицо в ткани наволочки.       В ушах зазвенела абсолютная, давящая тишина квартиры, нарушаемая только бешеным стуком собственного сердца где-то в горле. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, словно обожжённый пеплом.       Тело трясёт от эмоционального напряжения, стыда и сломленной гордости. Он сделал что? Теперь Хёнджин подумает, что Феликс ведёт себя как навязчивая бывшая, — и это при том, что сам Хёнджин вёл себя точно так же в первые месяцы после их расставания. Или что Феликс просто жалкий с наглухо отбитым чувством самосохранения и самоуважения.       Лучший вариант — Хёнджин проигнорирует это. Не заметит, посчитает случайностью, коей это и являлось. Относительно. Ведь все же абсолютно случайно набирают человека, с которым разорвали связи два года назад. Абсолютно у всех было! И, даже в этом случае, Феликс доволен не останется, ведь как это его, лучшего бывшего в жалкой жизни Хёнджина, можно было проигнорировать? После такого он перезвонит и устроит разбор полётов. Обязательно.       Телефон вибрирует где-то рядом. Один раз. Феликс медленно поднимает голову, жадно глотая воздух. Адреналин, ещё не сошедший, просится наружу. Его всего дёргает и трясёт. Не бери. Не смотри. А может это вообще не он? Мало ли кто написал ему в три часа ночи, правильно?       Но Феликс, ведóмый навязчивым любопытством, разблокировал телефон. На шторке уведомлений красуется знакомый контакт. Он чувствовал, как подушечки пальцев становятся влажными, а желудок сжимается от нервов. Сердце остервенело бьётся об рёбра, отдавая болью во всём теле, когда Феликс читает:       Горячая линия:       1-800-hot-n-fun, благодарим за звонок, вызов абсолютно анонимен       Воспоминание полоснуло ножом по сердцу резко. В процессе одной из их «честных игр», когда Феликс переименовал контакт Хёнджина на это идиотское словосочетание, они придумали целый сценарий.       Хёнджин, подвыпивший и игривый, разыграл перед Феликсом настоящий спектакль, пародируя консультанта психологической поддержки, говоря что-то про горячую линию разбитых сердец, что беспокоиться не о чем, ведь вызов анонимен.              Сейчас точно и не вспомнится, что он ещё говорил. Феликс был не трезвее своего бывшего. Слова выпадали из памяти, но тон… Хёнджин говорил это своим самым низким, хрипловатым, томным голосом прямо на ухо, заставляя задыхаться от слёз и смеха. А всё ведь началось с того, что Феликс, расстроенный результатами зачёта, пил в одиночестве.              Но было то в тираде Хёнджина, что Феликс запомнил отчётливо. Это он добавил уже своим обычным тоном, но с какой-то нежной искоркой в глазах: «Я ведь всегда знаю, когда звонишь ты, Медовый».              Эта фраза — и про обещание быть на связи, и про невозможность спрятаться, — была такой дразнящей, такой свойственной только им двоим, что Феликс сохранил подпись в телефоне, как напоминание, кодовое слово на случай катастрофы. Сейчас же оно отозвалось эхом общего светлого прошлого. И это было невыносимо.              Вибрация повторилась снова, намекая, что отправитель теперь просто так не успокоится. И в этом был весь Хёнджин.              Горячая линия:       Или нет?)              Два слова, которые перечёркивали всё. Терапия, новые знакомства, распорядок рвались — точно холодные простыни — с дурацким, позорным звуком.              Хёнджин знал. Феликс скучает. Феликс слаб перед ним. А самое главное — Феликс до сих пор хранит его в памяти. Это было не сообщение, а рука, протянутая сквозь время, чтобы сжать его горло. И самое ужасное — Феликс хотел, чтобы его сжали, ведь пальцы Хёнджина даже спустя столько времени заводили его всё также сильно.              Феликс снова роняет лицо в подушку и глухо воет, схватившись за волосы. Как же это было по-хамски: мало того, что написать, так ещё и глумиться над бедным, несчастным человеком. Кто его просил вспоминать эту дурацкую шутку, ещё и в такой момент?              А потом наступила тишина. Не внешняя, — за окном всё так же гудел ночной город, — а внутренняя. Пустая, выжженная. Адреналин отступил, оставив после себя лишь тяжёлую, сладковатую тошноту усталости и обречённости. Феликс лежал, не двигаясь. Сверлил взглядом потолок, чувствуя, как замёрзшие колющие пальцы медленно оттаивают, а в висках стучит ровная, монотонная боль.              И где-то глубоко внутри, под всеми слоями стыда и ярости, пробивался крошечный, ядовитый росток — облегчение. Его приняли. Усмехнулись хитро. Ответили.              А рука, уже бесконтрольная, неторопливо ползла по одеялу навстречу холодному экрану телефона. Теперь-то гудки были пленяще-сладкими, а пальцы, спускающиеся с живота на внутреннюю сторону бедра — необходимыми.              Утром того же дня Феликс чувствует себя удивительно пусто, расслабленно. Скованности и напряжения в мышцах, что преследовали его последние несколько недель, как и не было. Только приятная изнеженная тяжесть в животе, оставшаяся с ночи.              Это был последний раз, думается Феликсу за первым глотком кофе. Больше Хёнджин не напишет, больше не будет стонов в трубку глубокой ночью. Как и голоса томного и сладкого, нашёптывающего комплименты. Это нелепая случайность и пройденный этап. Страница закрыта.              Но почти сразу Феликс понимает, что нагло врёт самому себе, когда, не давая отчёта собственным действиям, ставит на воспроизведение во время готовки их старый общий плейлист и находит в нём недавно добавленную песню.              Обратив на это внимание, рука замирает над телефоном. Они не обновляли его два года. Песни затерялись, забылись, удалились от тяжести воспоминаний. Громкие и агрессивные для ссор и нежные баллады для успокоения. Феликс и сам не лез в него всё это время, боясь обжечься. А руки нашли его ранним утром и, недолго думая, включили.              Играла какая-то старая, смутно вспомнившаяся инди-песенка. Феликс, помешивая тесто для панкейков, безучастно кивнул в такт. Добавил корицу в тесто по старой привычке. Его бывший очень её любил. Тело само качало бёдрами под знакомый ритм. Всё в порядке. Он просто слушает музыку. Как все нормальные люди.              А потом песня кончилась. И началась следующая. Та, которой там быть не должно.              Первые звуки — пульсирующий гитарный рифф. Феликс равнодушно, как он думал, глянул на экран, чтобы увидеть название песни. От удивления чуть не опрокинул столовые приборы, споткнувшись о воздух. Голос. Сырой, необработанный, с одышкой и шумом вокала, будто записанным на диктофон в четыре утра. Голос Хёнджина.              I dream about the day when I really snap...       Ложка с тестом замерла в воздухе, а затем глухо стукнулась о паркет, но Феликс даже внимания этому должного не уделил, впиваясь взглядом то в экран телефона, то в свои дрожащие от переполняющих эмоций руки. И всё же, он не выключал, с мазохистским леденящим вниманием вслушиваясь в текст.       Ну да, Хёнджин, отличный способ напомнить о ночном позоре. Использовать свои профессиональные навыки, чтобы позлить бывшего — верх идиотизма. А Феликс, кажется, и не зол.       Trust me, lust me       You disgust me       My honey baby              Ну и как это понимать? Что он там у него вызывает? Феликс нарочито громко фыркает, когда трек затихает и меняется на что-то более обыденное и привычное из лоу-фай альбома, который Хёнджин писал специально для своего — на тот момент — парня. Феликсу нравилось работать под него, хотя сейчас, на фоне эмоциональности новой песни, старые треки бывшего казались пустыми и бессмысленными.              Вы:       «Приторно»              Отправляет, даже не задумываясь. И получает ответ в ту же секунду.              Горячая линия:       «Как твоя выпечка, Медовый»              Даже не спросил. Хёнджин всегда понимал Феликса лучше всех. Им даже говорить не всегда приходилось, чтобы удовлетворить потребности друг друга. Было достаточно взгляда, касания или движения губ.              А может, дело ещё и в том, что Хёнджин до ужаса очевидный, как открытая книга. Если он слушал что-то очень громкое, агрессивное — жди беды. В такие моменты Феликс стучал по его лбу указательным пальчиком, привлекая к себе внимание, а потом затягивал в долгие объятия, нежась в кровати.              Самому же Феликсу для успокоения нужны были ладони Хёнджина на своей талии. Или груди, шее, лице. Да где угодно. Просто, чтобы он его держал и приземлял. Физический контакт всегда был для них первостепенным.              Какой же бред. Феликс знает, помнит наизусть эти мелкие детали, которые делали из Хёнджина не монстра, отнявшего у него годы жизни и ментальную стабильность, а человека. Эгоиста, идиота, но живого, необходимого. И ощущалось это, как прилипший к коже мёд. И смывать его водой не хотелось — только языком своего бывшего.       

* * *

      Спустя неделю, которую они играли в молчанку, случилась вечеринка по случаю дня рождения их общего близкого друга. Обычно Феликс таких праздников жизни избегал, оправдываясь работой и делами. Но все всё знали и видели. За последние два года Хёнджин и Феликс ни разу не появились в одном месте в одно время. Не сговариваясь, будто зная наверняка приходили врозь.              Стоя у зеркала, Феликс вертелся, как уж на сковороде, поправляя тонкий лонгслив с недвусмысленными вырезами на талии. Не то чтобы он наряжался, просто хотел выглядеть хорошо; в баре будет много знакомых людей. И Хёнджин. Он точно придёт, учитывая последние обстоятельства.              Пора бы уже признать, для кого и чего всё это делает Феликс, но он не может. Гордость не позволяет.              Бар был душным, до ужаса тесным, с низкими сводами. Музыка — откровенно дерьмовая, даже старые треки Хёнджина куда слушабельнее, — смешивалась с нарастающим гулом голосов. Свет с трудом пробивался сквозь клубы сизого дыма, выхватывая лица лишь на секунду, в которую Феликс пытался найти кое-кого вполне конкретного, не подавая виду.              А людей было много. И все-все шепотки доходили быстро. Уже каждый, относительно знакомый с самой скандальной в прошлом парой, заметил и вслух удивился их общему присутствию. Это ведь целое событие. Два года избегания, молчания, и вот они здесь. На расстоянии нескольких метров. И напряжение между ними было таким, что резать ножом можно.              Феликс чувствует на себе неприличное количество взглядов. Но ни разу — тот самый.              Он застрял у барной стойки, помешивая лёд в цветастом коктейле. Браться за что-то покрепче не решался: за себя пьяного Феликс не отвечал. Схватившись за трубочку губами, делает несколько глотков, подслушивая какой-то не особо интересный разговор девчонок поблизости:       — Да они же загрызть друг друга были готовы… — бубнит одна, то и дело оборачиваясь на Феликса.              — Хёнджину уже плевать! Смотри, как развлекается. — Тычет вторая наманикюренным пальчиком в сторону диджейского пульта.              Феликс отлип от трубочки. Медленно обернулся. И правда. Хёнджин стоял в полукруге из парней и девушек, придерживая одну из них за плечи. Смеялся громко, запрокинув голову назад и открыв шею. Феликс облизнул сладкие от коктейля губы, провожая взглядом каждое движение девчонки рядом с Хёнджином.              Та заправляет чёрную прядку за ухо, встаёт на носочки и что-то шепчет Хёнджину, отчего тот притихает, смотрит на неё сверху вниз, почти снисходительно, и опускает ладонь с плеча на талию, чтобы прижать ближе. А глаза…              Хитрые, абсолютно довольные своей пакостью, устремляются к Феликсу. Впервые за два года они смотрят друг другу в глаза, ещё и так близко. Улыбается ему. Тем самым знакомым не понаслышке оскалом, не предвещающим абсолютно ничего хорошего, но манящим, как огонь.              Кто-то из компании Хёнджина заметил эту переглядку и обратился к кому-то поблизости. Минут через десять, кажется, уже все обсуждали именно это. Всё внимание было приковано к скандальному дуэту. Не обидится ли на такое именинник?              Самым прискорбным было то, что больше ни Феликс, ни Хёнджин друг на друга не смотрели. Этот всеобщий интерес, парадоксально, их отпугнул. А обычно показушные провокации, когда всё зашло дальше одной лишь ненависти и ярости, стали тише и стеснительнее.              Другая причина скрывалась в том, что Феликс боялся ещё раз увидеть своего бывшего с кем-то. Не за себя боялся, конечно, а за Хёнджина. Сохранность костей он ему гарантировать не мог, потому старался не провоцировать себя лишний раз.              Феликса попросту бесило на физическом уровне — пальцы подрагивали, до скрежета сжимаясь на бокале, — что Хёнджин может улыбаться так кому-то помимо него. Горячая волна ревности прокатилась по спине и скрутила внутренности в мерзкий комок, который готов вот-вот выскочить наружу.              Медленно, до жути естественно, Феликс оставил свой бокал с недопитым под красноречивый звон и двинулся сквозь толпу в сторону туалетов. Взгляды и шёпот перестали ласкать уши, вызывая тошнотворное бешенство. Что же им так неймётся? Ну посмотрели они друг на друга, будто это могло что-то изменить между ними. Феликс убеждал себя, что, нет, не может. Никогда больше.              В тесном коридорчике воздух ещё гуже. Оседает в лёгких преддождевой духотой. Взмокшую, выкрашенную в чёрный, чёлку Феликс заправляет за ухо и пытается протиснуться, то и дело кому-то бросая приветствия и извинения за отдавленные ноги.              Умывает лицо остервенело, будто хочет кожу с себя содрать. Холодная вода ни капли не отрезвляет, только стекает с подбородка и впитывается в ворот лонгслива противно. Феликс вцепился в бортик раковины до побелевших пальцев, стараясь удержать равновесие. Глаза прикрыл, восстанавливал сбившееся дыхание.              Вдох-Хёнджин-иди-нахуй-выдох — мантра, которую он беззвучно нашёптывал себе без перерыва.              Шум за дверью был глухим, слегка приводил в чувство. Но дверь открылась, впуская и внешний мир, и духоту, и знакомый голос. Ужасно знакомый голос, обещающий вернуться как можно скорее кому-то из своих спутников. Феликс распахнул глаза. Вода со слипшихся ресниц покатилась по щекам, когда он через грязное мутное зеркало встретился с хитрыми глазами Хёнджина.              Тот, будто пытаясь пройти мимо, задел его плечом и карикатурно отшатнулся.              — Широкий дохуя? — хмыкнул Феликс, не отводя взгляда. Даже не моргал почти, чтобы не упустить ничего важного.              — Прости, здесь так мало места… — голос был хриплым, всё таким же прокуренным и томным. Прямо как тогда, глубокой ночью в динамике телефона.              Но вместо того, чтобы продолжить путь, Хёнджин остановился прямо за спиной Феликса. Повернулся всем телом и завис. Долго вглядывался в отражение своего бывшего, желая разглядеть хотя бы одну уязвимую черту. Но лицо Феликса было идеально выточенным холодным камнем. Как и всегда. Единственное, что могло выдать его напряжение — немигающий тёмный взгляд, глаза в глаза. И Хёнджин находит в нём самую сногсшибательную искру. Голодную. Жаждущую.              Шаг. Ещё. Хёнджин сокращает расстояние. Теперь его дыхание ложится липким медовым слоем прямо на шею Феликса, когда тот пригибается.              — Пахнешь всё также, — большие ладони ложатся на плечи и тягуче опускаются ниже, прямо к красноречивым вырезам на талии. Ногти слабо впиваются в разгорячённую кожу. — Сладко.              — Руки убрал. — Голос опускается до хриплого баритона. Хёнджин несдержанно выдыхает прямо в шею, зарываясь носом. — Я сказал-              — Заткнись, — почти умоляюще шепчут в ответ. — Хотя бы на секунду.              От этого запаха у Хёнджина срывает все тормоза и намерения подразнить Феликса. Он больше не может и не хочет делать вид, что между ними ничего нет. Слишком горячо, чтобы сдерживаться. Слишком весело, чтобы остановиться.              Хёнджин зажимает Феликса между своим телом и раковиной. Грудь касается напряжённой спины. Он хватает одной рукой два тонких запястья, впечатывая чужой живот в бортик. Бёдра многообещающе проезжаются по плотной джинсе на ягодицах Феликса.              Губы по-странному аккуратно для их-то ситуации коснулись шеи. Нежно даже. Хёнджин не целовал. Просто прижимался и дышал Феликсом в надежде пропахнуть теплом и медовой сладостью насквозь. Это было и предложение, и утверждение. Он давал мнимое позволение оттолкнуть себя, зная, что этого не произойдёт. Феликс же потёрся о нарастающий стояк Хёнджина. Вот и весь ответ.              Первый укус, смешанный со звучным хлюпом слюны, выкинул из пустой головы Феликса последние сомнения. Губы собственные, пересушенные и голодные, выпустили задержанный воздух. Он всё это время, оказывается, не дышал. А Хёнджин напирал только сильнее, точно голодный пёс, слизывая каждую мурашку, оставляя наливные засосы и желая вытащить из Феликса один-другой стон.              Руки блуждали по торсу, а Феликс только рад был подставиться под каждый хёнджинов палец, лишь бы они больше никогда с его талии не сходили. Но, вопреки мыслям, у него вырывается резкое:              — Ненавижу, — и не успевает он продолжить, как Хёнджин впивается зубами в чувствительную кожу, выбивая протяжный стон. — Сука ты, Хёнджин!       — И ты эту суку любишь, в чём проблема? — парируют в ответ.              Хёнджин отстраняется, тянет горло лонгслива вниз, чтобы открыть больше пространства для следующих кусачих поцелуев. Отвлекает Феликса от любого разговора как может, чередуя беспринципную нежность и грубость, создавая невероятно сладкий коктейль. Куда лучше того, что намешали в баре.              А Феликс всё это время продолжает смотреть в зеркало, упираясь ладонями в бортики. Хёнджин навалился всем телом, заставляя ощущать невероятную тяжесть и сгибаться под ней же. Глаза бешеные метаются, пытаясь запомнить каждую мелочь этого действа, чтобы легче было представить грядущей ночью.              — Не смотри так, будто я тебя предал. — Шепчет Хёнджин между поцелуями, вновь встретившись взглядом через зеркало. — Ты первый это начал.              — Когда это?! — дёргается в его руках Феликс, заставляя сжать себя крепче. Вопрос, конечно, риторический. Ответ знали оба. — Я случайно, ты мог проигнорировать…              — Но не захотел. — Заканчивает феликсову мысль Хёнджин.              Феликс чувствует, как начинает плавиться и покрываться багровыми пятнами всё активнее. Ещё чуть-чуть, и Хёнджин абсолютно точно его нагнёт, а он будет слишком податлив и опьянён лаской, чтобы сопротивляться. Да и, на чистоту, он бы даже не пискнул. Но гордость, чёртова гордость.              Когда Хёнджин чуть ослабил хватку, привыкнув к своей власти, Феликс начал действовать. Со всей силы выдернул руки и, судя по сбитому хрипу бывшего, попал ему локтем в рёбра. Развернулся. Резко схватил за отросшие тёмные корни и прижал чужие красные губы к своим.              Сначала просто касание, такое же, каким его проверял сам Хёнджин. Почти вопросительное, нежное. Но когда чужой рот приоткрылся, Феликс накинулся на Хёнджина поцелуем. Яростно-диким, болючим, слюнявым. Голодным. Они буквально дрались за ведущую роль, упиваясь близостью, будто наконец дорвались до воды в летнюю погоду. Слишком жарко, слишком необходимо.              Заслышав сквозь чавканье и хлюпанье подбирающиеся к туалету шаги, Феликс, напирая, повёл их к дальней кабинке туалета. Буквально втолкнул туда Хёнджина, роняя его на закрытую крышку унитаза. Хёнджин в долгу не остался и грубо потянул за запястье, усаживая себе на колени. Больно, дико. У обоих определённо останутся синяки.              Дверь со скрипом открылась. Каблуки застучали по кафелю. Феликс приложил к губам бывшего палец, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. При этом его бёдра нагло ёрзали. Хёнджин положил на них ладони, ощущая жар кожи даже через джинсы. Не сжимал, лишь удерживал Феликса на себе. Они оба, переводя дыхание, прислушались.              — И зачем они пришли вместе? — цокает язычком высокий женский голос. Шум воды слегка перебивает её. — Я так хотела наконец заговорить с Феликсом, а он только бывшего своего взглядом и сверлит.              Хёнджин соскалился и пополз руками по ягодицам. Сжал их крепко, будто оценивая. Доказывая им обоим, что и кому принадлежит. А затем приник для нового поцелуя, более ленивого, почти нежного. Как если бы они снова встречались.       Феликс пригнулся, хватаясь маленькими ладошками за лицо Хёнджина, позволяя чужому языку вторгнуться в свой рот.              — Да не нужен он Хёнджину, видно же. — Вторила девушка с голосом ниже. — Подойди и поговори.              Феликс сжал щёки Хёнджина крепче, будто спрашивая: права ли она? Хёнджин в ответ беззвучно похлопывает по ягодицам и углубляет поцелуй. Слюна начинает настырно течь по подбородку. Они стараются дышать ровно, не издавать лишних звуков, но выходит скверно, говоря откровенно. То и дело из кабинки доносятся подозрительно фривольные звуки.              Судя по всему, одна из девушек, заметив это, стучит каблуками к выходу.              — Не будем мешать, — усмехается она. Подруга хихикает и следует за ней.              И как только дверь за ними закрывается, Хёнджин обнажает горло бывшего и впивается укусом такой силы, что оставлет после себя огромный алеющий засос. Феликс стонет открыто, без стеснения, прижимаясь ближе. Хотя, казалось бы, уже попросту некуда.              — Не говори с ней, — тихо, но вполне угрожающе хрипит Хёнджин, заставляя кожу вибрировать.              — А что такое? — дразнится Феликс. — Ты, кажется, отлично проводил время с…              Договорить ему снова не дают. Очередной грудной стон выбивает все мысли и гадости с языка.              — Больше не буду. — Почти серьёзно отвечает Хёнджин. Слишком уж на него не похоже.              Это становится опаснее. Что за обещания такие? Они не встречаются, чтобы контролировать действия друг друга. А происходящее между ними — всего лишь выброс адреналина. Алкоголь — которого и в помине не было — в голову ударил. Феликс резко останавливается и пытается отстраниться.       Они всё ещё слишком близко. Смотрят молча, не отводя глаз. Дыхание горячее сплетается и остаётся зудом на коже. Туалет погружается в липкую тишину.       Ресницы Феликса дрожат, а нерв на веке почти незаметно дёргается. Пора заканчивать. Это всё слишком. Неправильно, горячо и весело. Но так быть не должно.              Феликс окончательно и бесповоротно отстраняется, сбрасывая с себя руки Хёнджина. Тот вопросительно поднимает густые брови, смотрит недоуменно, как нашкодивший кот. Рот открывает, чтобы что-то сказать. Феликс только хмыкает. Стучит указательным пальчиком по его лбу, предотвращая всевозможные бессвязные попытки заговорить.              — Я выйду первым, — шепчет Феликс заботливо, до боли знакомо. Поднимается на ноги и, не прощаясь, выходит из кабинки.              Хёнджин не видит, как тот поправляет ворот лонгслива и ткань на талии, стараясь прикрыть полоски от ногтей на коже. Засосы уже спрятать не получится чисто физически. Они горят сладкой ошибкой на бледной шее.       Дверь туалета закрывается, оставляя Хёнджина с колотящимся сердцем и сидящем на крышке унитаза.              Он прячет лицо в ладонях и глухо мычит от недовольства. Феликс, заноза такая. Возбудил и слился. Как всегда. За два года так и не научился брать ответственность за свои поступки, сбегая в момент пожара. Только вот от этого ничего не тухло. Сердце Хёнджина пылало только сильнее. Яростью, ревностью и невысказанным вопросом.              Где же в этот раз он ошибся?       

* * *

      Феликс вышел вынести мусор и застыл, как вкопанный. Буквально напротив, прислонившись к фонарному столбу, курил Хёнджин. Не прятался. Просто стоял и смотрел. Как будто ждал. Стеклянный взгляд, тёмные круги под глазами — он был похож на призрака их прошлых ссор. Вонял соответствующе: табаком и приторно-сладкой вишнёвой отдушкой.       Голос был хриплый и почти отчаянный — даже фонарь на секунду погас, погружая улицу во мрак.       — Медовый.              Никто не обернулся. Феликс только в дверь вжался, пальцы скользили по коду домофона, нащупывая в темноте заученные цифры. И когда Феликс успел дать Хёнджину свой адрес? А, точно, он же привозил вещи после расставания… И всё равно, запомнил же! Ещё один балл в копилочку странных реакций на около-сталкерские повадки своего бывшего. Уши ведь предательски загорелись.              — Надо поговорить. — Судя по шагам, Хёнджин подходит ближе.              — Нет, — бросил Феликс через плечо истеричным фальцетом, наконец находя нужные цифры.              — Ты и сам понимаешь, что это что-то значило, — продолжает Хёнджин, стремительно приближаясь.       Дверь щёлкнула. Феликс рванул её на себя, и перед тем, как скрыться в подъезде, рявкнул в пустоту, не глядя на того, кто был по ту сторону:       — Это была ошибка. Иди к своей новой подружке поговори!       Более детского ответа придумать просто невозможно. Отлично, Ли Феликс, опозорился на десять из десяти.       Но ничего он лучше придумать не успевает. Да и не хочет. Дверь хлопает, отсекая улицу, фонарь и одинокую фигуру, которая медленно опустила голову и швырнула окурок в лужу. Феликс спешно идёт к лифту, то и дело оборачиваясь. Пусто. Если бы хотел — зашёл. Но, видимо, в этот раз он обошёлся с Хёнджином слишком грубо.       Паранойя обрела плоть и кровь в виде произошедшего. А Феликс натурально сходил с ума! Или как иначе объяснить, что после этого происшествия ему абсолютно везде мерещится ненавистный силуэт Хёнджина в скоплениях прохожих. Пора звонить копам? Или это нервы шалят?       Проблема в том, что теперь он намеренно ищет взглядом знакомую макушку в толпе. На что только надеется? И, даже если окажется где-то рядом с Хёнджином, что ему скажет? Конечно, Феликс представлял в самых медовых мечтах, что они поговорят нормально. Как взрослые. Придут к компромиссу, извинятся и, в идеале, попробуют всё заново. Потому что Феликс уже тридцать три раза смирился, что психолог был пустой тратой денег.       Но он не рассчитал, что идиот в их тандеме не только Хёнджин, но и он сам. Именно поэтому говорить им было противопоказано.       Так, в супермаркете под домом, Феликс стоял в отделе со сладостями, выбирая сегодняшнюю дофаминовую дозу, а то настроение ни к чёрту с самого утра. Сон про Хёнджина был не лучшим воспоминанием по пробуждению. Особенно учитывая, чем они там занимались.       Феликс тянет руку к верхней полке, но пальцы с трудом хотя бы кончиками до неё достают. Он шепчет что-то из древнегреческих проклятий, приподнимаясь на носки, и машет рукой туда-сюда в попытке дотянуться. Хватается за угол коробки с вафлями и тянет, только в процессе осознавая, что сейчас окажется погребён в целой куче этих упаковок, которые так игриво и опасно пошатываются, балансируя.       И в тот самый момент, когда Феликсу должно было свалиться пара-трое коробок прямо на голову, — может умнее бы стал, — кто-то подошёл сзади. Коридорчик меж стеллажами был узкий, так что стоящий сзади прижимался вплотную, удерживая ладонь Феликса и все упаковки, опасно шатающиеся на верхней полке.       — Осторожнее, — шепчут ему на ухо. Кожа на шее, всё ещё расписанная бутонами засосов, мгновенно покрывается мурашками.       Ну конечно, кто как не он. Паранойя оказывается вполне обоснованной. Теперь-то Феликс почти уверен, что все те разы, когда он замечал Хёнджина поблизости, ему не показалось. С одной стороны приятно, а с другой — у Феликса затылок. Хотя нормальный человек задумался бы над тем, чтобы написать заявление. Но, учитывая произошедшее за последние пару недель, совсем неудивительно, что у Феликса обнаружились первые признаки интеллектуальной недостаточности.       — Сукин ты сын. — Хрипит Феликс. Косит взгляд, чтобы рассмотреть хоть что-то позади себя, но только жмурится от напряжения в глазах. — Какого чёрта?       — Проходил мимо. — Даже не пытается выдумать ложь оригинальнее. — А потом заметил, что кому-то сейчас мозги последние отобьёт.       Феликс проглотил оскорбления с превеликим трудом, аж ком в горле застрял. Язык так и чесался напомнить о том, что отсутствие извилин как таковых они доказали ещё неделю назад в том баре. Причём оба.       В конце концов Хёнджин помогает достать треклятую коробку с вафлями. Головушка Феликса остаётся в целости и сохранности. Так они и стоят, держась с двух сторон за упаковку как придурки и смотрят друг другу в глаза.       Феликс замечает, как на чужом, обычно таком идеальном лице, появляется складочка меж бровей. Так и хочется провести большим пальчиком, разгладить. Рука сама собой тянется, а Феликс осознаёт это только касаясь тёплой кожи. Чёрт побери! Он, точно ошпаренный, одёргивает кисть, пошатываясь на месте.       Хёнджин же, такой сосредоточенный до этого, глупо хлопает ресницами. Место, к которому притронулся Феликс, горело, разъедая кожу, не меньше. Он неосознанно потянулся и потёр лоб. К скулам прилила волна горячего стыда-смущения, раскрашивая ошарашенное лицо.              Узкий пустой коридор поглотила звенящая тишина, разбавляемая ненавязчивым джазом из колонок и стуком крови в висках Феликса.              — Вафли, — указывая на упаковку, которую Феликс обнял двумя руками, бубнит Хёнджин. Голос срывается. Он нервно теребит отросшую желтушную чёлку. — Медовые. Не любишь же. Слишком сладко. И липнет, как клей. Помнишь, институт…       Хёнджин в своём бессвязно-бредовом состоянии выглядел почти чувственно. Как и всегда, когда волновался. Феликс поймал себя на слабой улыбке, попытавшись её тут же стереть с лица.       — Проект. Ты весь в клею был. И волосы, и пальцы.              Говорил быстро, отрывисто, перескакивая с мысли на мысль, как будто слова вырывались наружу против его воли. Это была самая идиотская речь на свете. Клубок бытовых деталей и старых, никому больше не нужных воспоминаний.       Но, удивительно, Феликс вполне себе уловил весь мыслительный процесс, прошедший от вафель к клею в его волосах. Как и всегда. Он был единственным, кто понимал всё, что говорит Хёнджин. Так было, есть и будет. Только почему-то даже эта магическая ментальная связь их от расставания не уберегла.              Феликс вздыхает и стучит указательным пальцем по лбу Хёнджина, чтобы привести его в чувства. Зачем только, спрашивается? После такого уйти стало бы вполне логичной точкой. Обидной и тупой, но как есть. У них иначе и не бывает.       Хёнджин всё-таки обращает внимание на Феликса, когда тот каким-то странным жестом смахивает волосы, ниспадающие на глаза, с его лица.              — А почему я не могу попробовать что-то новое? — голос, вопреки действиям, был грубовато-низким. — Может, я жду гостей? Или кого-то, кто любит эту липкую дрянь? Мир не крутится вокруг тебя, Хван.              Пришлось умолчать, что Хёнджин был прав в своих дурацких рассуждениях, которые всё же получилось разобрать. Как и всегда. Ведь за недолгую жизнь Феликса был лишь один человек, обожавший именно эти приторно-невыносимые медовые вафли. Но признаться вслух, что хотелось ощутить на губах то изрядно надоевшее в прошлом, казалось преступлением против собственной гордости.              Лицо Хёнджина, кажется, посерело от услышанного. Складочка, которую только-только получилось разгладить, стала ещё напряжённее. Широкие брови съехались у переносицы, а взгляд зацепился за эту проклятую коробку вновь.              — Никто не любит эту липкую дрянь больше меня, Медовый. — Серьёзно пробубнил Хёнджин. — Тем более, если бы у тебя кто-то был, мы бы не…              Предложение обрывается на полуслове. Хёнджин неловко отворачивает голову, осознав, что чуть не сказал кое-что лишнее. Закусив губу, акцентирует внимание на стеллаже с чаями, будто какой-нибудь из них обязательно подскажет ответ на вселенский вопрос: что же между ним и Феликсом происходит? Но находит только ромашковый листовой чай. Стоит взять, может, хоть спокойнее станет.              А Феликс в это время замирает. Прижимает эту дурацкую упаковку к груди, как самую сладкую и явную улику его собственной слабости — имя которой начиналось на «Хван», а заканчивалось на «Пошёл-нахуй-Хёнджин». И взгляд от бывшего своего отвести не может. Потому что говорил тот совсем не о вафлях. А о них. Обо всём, что их связывало. О праве быть единственным, кто знает всё.              Никто так сильно не любил самого медового на свете Феликса, как Хёнджин. Они оба это знали. И хотя бы от этого факта злость таяла на глазах, смягчая феликсовы черты. Плечи больше не были напряжены, а руки расслаблено повисли вдоль туловища.              — Мы бы не что, Хёнджин? — без агрессии или насмешки уточняет он. — Ты всё ещё думаешь, что это что-то значило?              — А для тебя? — хмыкают в ответ. Феликс претенциозно вздёргивает тонкой бровью.              — А ты думаешь, что у меня всё ещё никого нет? — усмехается он, снисходительно склоняя голову. Возвращает коробку на полку. Шорох картона о металл разбавляет тишину, что повисла в пространстве меж их тел.              Феликс не хотел задеть. Язык — враг его — делал всё сам. В самом деле, он просто хотел проверить, знает ли его Хёнджин всё так же хорошо. Хотя, казалось бы, всё их заведомо неудачное воссоединение кричало об этом.              В конце концов это возымело желаемый эффект. Хёнджин, повысив голос, рявкнул:       — Нет! — раздражённо потирая глаза, он опустил голову. — Ты как-то сказал, что лучше умрёшь, чем изменишь... мне.       С губ срывается нервная усмешка. Феликс кладёт ладонь на лоб, проверяя, не температура ли у него, и мутно припоминает, что сказал что-то подобное в одну из их «честных игр», когда Хёнджин особо сильно приревновал его к какому-то парню на вечеринке в самом начале их отношений.       — Чёртов псих. — В голосе уже нет никакой силы или протеста. Только всепоглощающее удивление, отдающее тахикардией в сердце. — Ты прав, кроме тебя эту херню никто не жрёт.       Никакого комплимента — голая капитуляция. Феликс сдался в этот раз. Он просто беззащитен перед таким Хёнджином. Внимательным к мелочам, отчаянно самоуверенным и, при этом, нервничающим как подросток. Что в отношениях, что сквозь года — слишком очарователен. Феликс позволил себе смягчиться. В первый и последний раз, который был «первым» сегодня, но, кажется, тысячным только за эту неделю.       В ответ смотрели молча. Глаза Хёнджина блестели не его обычным, игривым огнём, а чем-то признательным, почти сладким. Это казалось чем-то несоизмеримо тяжёлым и тягучим. Как мёд. Где-то под водолазкой у Феликса поползли гаденькие мурашки.       — Вот скажешь иногда, — смущённо усмехаясь, Хёнджин берёт оставленные Феликсом на полке вафли. — Это беру я. А ты нормальное что-то возьми. Тебе же нравилось овсяное печенье? — уточняет он неловко.       Но вопрос был скорее риторическим. Напоминанием, что он, Хёнджин, помнит. Знает Феликса, как свои пять пальцев. Как и всегда.       Аккуратно проведя тыльной стороной ладони по чужой руке, точно случайно, он уходит и уже через минуту теряется в гуле магазинной суеты. Феликс остаётся в узком коридорчике один. С чётким осознанием, что никакого овсяного печенья сегодня не хочет.       А в груди что-то сладенько сжалось. Надежда. Та самая, ядовитая и застилающая глаза, без которой он учился жить долгие два года посредством работы и сеансов у терапевта. Она проросла сквозь асфальт глупым одуванчиком после одного признания на вафлях.       Не понятно, на что только она была нацелена. Но весь хмурый настрой сегодняшнего дня испарился, облегчая даже выдохи. Казалось, что, вот, они могут говорить спокойно, всё ещё понимают друг друга, видят. Чего же ещё нужно для воссоединения? Неловкого, но честного.              Феликс не взял что-то «нормальное» в понимании Хёнджина. В их жизни никогда и не было места «нормальному». Только всё самое медовое, гадкое, но чертовски важное сердцу.              А воздух за дверями супермаркета был свежим, кусачим после дождя. Ударил в лицо холодной, трезвой реальностью, заставив Феликса укутаться в голубой шарф. Но странное тепло продолжало пульсировать под кожей, отскакивая в горло комом. И, самое страшное, улыбкой. Феликс встрепенулся, как птенчик, остановившись на месте. Попытался сбросить с лица это странное выражение, но сдался. Просто нерв защемило. От Хёнджина и не такое бывает.              Даже когда наступил в лужу, а грязная вода затекла в цветастый кед с лопнувшей подошвой, это не расстроило. Впервые за долгое своё существование мир казался Феликсу ярким, а всё вокруг — возможным, будто он супергерой какой-нибудь.              Мысли текли ликующим, слегка горделивым звоном: он помнит, он знает, он всё ещё его.       Был тогда — обнимая со спины по первому же изменению в его лице, — и сейчас, всё ещё отлично зная, какое печенье он любит. А Феликс и не учился любить другое. Любой вкус, что напоминал Хёнджина, как оказалось, был лишь очередным подтверждением, что ничего не закончилось.              До дома всего пять минут пешком. Но уже примерно на середине пути ветер стал ощутимее, мокрый носок — противнее. Феликс как-то уж резко ощутил эту перемену в себе. Пришлось инстинктивно поправить куртку на талии, что скомкалась и перекрутилась, раздражающе шурша. Движение было непозволительно резким, отталкивающим, будто он пытался стряхнуть с себя это наваждение. Тепло в груди гасло на этом фоне, становясь липким и неудобным. Неподходящим под обстоятельства.              И уже дома дверь закрылась с тихим щелчком. Только сейчас Феликс понял, что вернулся с пустыми руками туда, откуда хотелось сбежать — в пустую, ледяную, но такую идеальную квартиру.       Здесь не пахло смесью дешёвого кофе, сигарет и неизменного парфюма Хёнджина, как в магазине. Здесь было тихо и звучал только его собственный хлопково-медовый аромат. Запах безопасности, покоя и скуки. Привычные оттенки его одиночества.              Стянув с себя тяжёлую куртку и шарф, Феликс даже не удосужился их повесить. Скатился по двери на пол, прямо на грязный коврик. Стукнулся затылком о металл двери позади себя и тяжко выдохнул, прикрыв глаза.              Ладони были влажными и липкими, а пальцы слегка подрагивали. Феликс нехотя потёр их друг о друга. Но ни спокойнее, ни теплее не становилось. Наоборот скорее. Конечности мёрзли, аж пальцы ног в кедах поджались. Колени каким-то своим делом были заняты — стучали и тряслись.              — Ну и что ты со мной делаешь? — риторически хрипнул Феликс в пустоту, не отводя глаз от потолка. Обращался он то ли к себе, то ли к своему несносному бывшему.              Усталость навалилась тяжёлым холодным одеялом, от чего натурально знобило, как при простуде. Адреналин встречи снова выветрился, оставляя за собой шлейф горечи в горле и брани на языке. Только вот даже губами шевелить не хотелось. Вставать — и подавно. Феликс сделал огромное усилие над собой, чтобы разуться и доковылять до кухни, оставляя на паркете влажный след от промокшего носка.              — Сделай глоток воды, прежде чем у тебя случится грандиозный нервный срыв, — бормочет Феликс себе под нос, стараясь наполнить стакан, не пролив половину жидкости на столешницу. Выходит с превеликим трудом.              И как только Феликс взял скользкий гранёный стакан в руки, тот тут же выскользнул из пальцев и с оглушительным звоном разбился о кафель. Осколки разлетелись по всей кухне.       Осознание произошедшего подступило не сразу. Сначала Феликс глупо пялился в пол, рассматривая самый большой кусок стекла рядом со своей ступнёй. Только потом, вздохнув, опустился на корточки, желая убрать беспорядок, но снова завис. Каждый из осколков казался произнесённым в супермаркете словом.              Напоминание о том, что Феликс не любит медовые вафли — осколок с острым краем, который так ярко отблёскивал в свете из окна.              Идиотская ситуация из института — мелкая стеклянная крошка. Колкая и резкая, но на коже почти не ощутимая, пока не начнёт впиваться в ладони.              Уверенность Хёнджина, что он единственный — крупный осколок, режущий похлеще наточенного ножа. Много крови прольётся, если он окажется под рёбрами.              Подтверждение Феликсом этой избранности — самый опасный и безжалостный осколок, ведь он уже внутри. И в какой момент ему позволено быть там, близ сердца?              Дрожь из конечностей переместилась куда-то вглубь тела. Звонкая вибрация отдавалась в самых внутренностях, оседая на лёгких густым инеем. Воздуха стало не хватать, а глотнуть Феликс не мог. Губы онемели, не открывались. Нос будто тоже заложило. Он начал задыхаться. Вместо кислорода по горлу разлился горячий, невыносимый медовый сироп.              Феликс свалился на пол, прямо на осколки. Долго давился, хрипло выкашливая что-то острое и болезненное из горла. Надежду?              Сердце колотилось уже не от волнения, а от инстинктивного животного страха. Перед тем, что он натворил и чему позволил произойти. Феликс подпустил Хёнджина близко. Нет. Не так. Он открылся, добровольно протянул ключ в руки и ждал. Чего? Чтобы этот подонок снова довёл его очередным вечером? Чтобы Феликс, сломя голову, летел вниз по лестничной клетке поздней ночью, потому что у его неадекватного парня едет крыша, а он сам только и может, что довести его ещё сильнее?!              Не ощущая боли, Феликс стряхивал стеклянную крошку с рук, а затем спрятал в них лицо. Темно. Спокойно. Вдох. Выдох. Дыхание было рваным, свистящим. Не паника, совсем нет. Что-то страшнее. Тело, в отрыве от мозга, боялось повторения одних и тех же паттернов — слово, вспомнившееся с терапии, — и реагировало так, будто Феликс в опасности, выползающей из-под кожи удушьем и истерикой.              Но он боялся не Хёнджина. А боли, которую они могут запросто причинить друг другу. Снова. Как и было всегда. Даже если путь до неё сладкий и желанный. В конце обязательно будет невыносимо плохо.              Феликс понятия не имеет, сколько просидел так, в окружении осколков и луже воды. Волна тревоги медленно отступила, оставив после себя ледяную, липкую слабость во всём теле. Хотя бы не знобило больше.              Сидя на холодном кафеле, прислонившись к шкафу, он смотрел в потолок, не особо понимая, когда успел сюда приползти. В пустой голове, промытой адреналином и панической атакой, воцарилась кристальная, безжалостная ясность: это была ошибка. Не звонок, не бар. Это. Эта близость. Это понимание.              Оно было смертельным, испепеляющим, истребляющим. Все гадкие слова — про него.              Конечности двигались запоздало, медленно. Чтобы подняться Феликс потратил последние усилия. Перебирал ногами совершенно неторопливо, но абсолютно уверенно, хоть ступни то и дело кривило, а корпус заваливался. Не с первого раза нашёл в куртке телефон. Экран блокировки ударил в глаза ярким светом и стерильной чистотой. Хёнджин не писал. Пока что. Но он напишет. Теперь этого не избежать. Он видел всё в почти доверчивых глазах и — Феликс клянётся всем — шанса не упустит.              Рука уже не дрожала, когда Феликс крепко сжимал телефон. Пальцы двигались с неестественной, хирургической точностью. Такой опрометчивой уверенностью в своих действиях, что все мысли мигом вылетели из головы. Зашёл в контакты. Нашел «Горячую линию». Не читая старые сообщения, не думая, он открыл меню.       Палец нажал на манящее «заблокировать». Система почти издевательски уточнила, уверен ли Феликс в своём решении. Даже собственный телефон сомневался в нём, до чего он докатился!              Дальше — больше. Стоя прямо в коридоре, Феликс открывал одну социальную сеть за другой. Каждую, что мог вспомнить. Даже в приложении банка чтобы наверняка. А то один раз уже проходили, знаем. Переводы денежных средств с просьбой разблокировать Феликс получать не хотел. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Ноготь, остервенело бивший по экрану, вот-вот сломается от такого давления.              И должно же быть хоть какое-то сожаление. Только вот Феликс не чувствовал ничего, совершенно. Только огромную, зияющую пустотой дыру в груди, где час назад цвела пышным бутоном — прямо как сходящие засосы на шее, — надежда. Теперь же целое, абсолютное ничего. Единственное безопасное, желанное и доступное Феликсу место.              Он не мог быть с кем-то, кроме Хёнджина. Пытался и не раз. Но и с Хёнджином, как выяснилось, тоже быть не мог. Значит, оставалось закрыться вообще ото всех. Феликсу не в первой. Феликсу не привыкать. Стоит ли снова пойти на терапию?              Мысли, как мотыльки, бились друг об друга, ни к чему не приходя. Феликс не помнит, как добрёл до стерильной спальни; как, не переодеваясь, упал на кровать; как, в конце концов, задремал.              Снаружи снова загудел город, такой шумный и чужой. А внутри у Феликса была гробовая тишина новой стены. Какой уже по счёту? Он только начал её возводить, но надеется на плодотворное сотрудничество с самим собой и той, относительно адекватной, частью Хёнджина, что поймёт важную вещь: блокировка — призыв не к действию, а к отступлению.       Феликс просто хочет покоя.              Потому что альтернатива — снова почувствовать ту сладкую, всесокрушающую дрожь понимания в узком проходе между стеллажей. А это было равносильно жестокой и мучительной смерти.       

* * *

      Тихо. Пусто. Чисто. Феликс не знает, сколько раз за последние дни драил квартиру, сколько раз проверял телефон, зная, что ничего там не найдёт. И всё равно дёргался от каждого уведомления, к концу второго дня отключив их к чертям собачьим.       — За что? — бубнил себе под нос Феликс, очередной раз пытаясь взяться за проект на удалёнке, но только зависал перед пустым холстом в программе и сверлил его взглядом. Сжимал стилус крепко, что аж костяшки белели. А выдавить из себя ничего не мог. И злился оттого сильнее. — Да какого хера, Хёнджин?!       Откинувшись на спинку рабочего кресла, Феликс прячет лицо в ладонях, вымученно выдыхая. Легче не становилось ни на йоту. Он только сильнее зацикливался на бывшем, чувствуя себя запертым в клетке из собственных мыслей. И почему Хёнджин до сих пор не заявился? Это было бы очень в его стиле. Но за последние дни в дверь звонил только курьер.       Нужно проветриться. В такие моменты Феликс очень жалеет, что не курит. Хотя, учитывая, как воняло от Хёнджина, когда он возвращался с перекуров, это даже к лучшему. Целоваться с курильщиком ощущается, как облизывать пепельницу. И, всё же, есть одна пепельница, которую Феликс бы с радостью облизал. Да, чёрт возьми, что за бред в голову лезет!              Это уже ни в какие рамки. Пора бы записаться на терапию, не иначе. Или занять себя чем-то. Такая херня явно не от хорошей жизни в мыслях проскакивает. Интересно, а есть клуб анонимных брошенок, скучающих за бывшим, но самостоятельно оборвавших с ним связь? Вряд ли. Но Феликс с радостью взял бы на себя ответственность и стал основателем.              Из потока сознания выбрасывают яркие тревожные тени, поползшие по потолку. В кромешной темноте — компьютер давно перешёл в спящий режим от бездействия, — резкий мерцающий в такт чему-то извне свет заставляет Феликса дёрнуться и обернуться к окну. Он медленно, на ватных ногах подходит к стеклу и замирает.              С высоты третьего этажа узнаётся чёрная машина Хёнджина, припаркованная аккурат подъезду, посреди двора. Тень на переднем сидении, пригнувшись, смотрела точно на него. Феликс уверен. Фары мигали не аварийкой, а знакомым ритмом: три длинных, два коротких. Темнота. Повтор. Это был их прежний выученный код.       Я. Жду. Тебя.              Старый, дурацкий, придуманный в шутку — как и большинство их «традиций» — сигнал на случай, если у Хёнджина сядет телефон. Пользовались они им только по началу, пока не съехались. Феликс уже и забыл. А другим и подавно не был понятен смысл этой комбинации.              Хёнджин. Ждал. Его.              От этой мысли внутри всё натянулось. Феликс даже выпрямился, волосы смоляные зачем-то поправил, будто кое-кто определённый мог его разглядеть. И глаз не сводил с машины под окнами. Что происходит? В любой другой ситуации Хёнджин бы обязательно сигналил упорно, или даже поднялся на этаж, стучал и звонил в дверь. А сейчас-то что изменилось?              Хёнджин давал выбор. Задвинуть штору и уйти вглубь квартиры — поставить точку. Ту самую, которую так хотел Феликс, блокируя все аккаунты бывшего. Вернётся стерильная тишина и покой. И теперь, когда возможность маячит на горизонте, он робеет, не смея двинуться с места.              Почему-то Феликс уверен, если проигнорирует сейчас, то это и правда конец. Всему. Им. И ему самому тоже.              Но, вместо того чтобы поступить как взрослый, осознанный человек после терапии, Феликс пальчиком указывает сначала на себя, а потом на двор, мол, сейчас он спустится. Хёнджин, кажется, заметил движение в окне. Фары гаснут, а его тень в слабо освещённом салоне откидывается на сидение. Ждёт. Как и обещал.              Спокойно одеться, не торопясь спуститься, подойти… Весь план рушится с самого начала. Феликс мечется по комнате, в темноте выискивая одежду. Худи и джинсы. Он же не на свидание какое-то собирается! Ему вообще на Хёнджина плевать так-то! Феликс просто скажет ему, что это конец, так больше продолжаться не может. Лично. Скажет же? Он и сам уже ни в чём не уверен.              Даже не завязав должно шарф, Феликс вылетает из квартиры, еле-еле попадая в скважину ключом. Руки не слушаются. Он спускается спешно, норовя перепрыгнуть сразу через несколько ступенек. Заканчивается это конечно же тем, что он спотыкается и, еле-еле удерживая равновесие, избегает падения с парой-тройкой выбитых зубов.              Только у подъездной двери останавливается, переводя дыхание. Смотрит на свои ладони, потирая их меж собой. Нужно постоять минутку, чтобы Хёнджин ничего себе не надумал. Но, не выждав и тридцати секунд, Феликс вышел, встречаясь лицом к лицу с морозным воздухом. Хёнджин же, услышав писк двери, оборачивается, выкидывает в лужу недокуренный бычок и движется навстречу. Спешно, резко даже, сложив руки в карманы кожанки, такой не подходящей по погоде.              Останавливаются они ровно на середине пути и смотрят друг другу в глаза. Молчат, ёрзая от невысказанного и нетерпеливого. Но первыми нарушить тишину не решаются. Феликс прячет лицо в криво завязанном шарфе, а Хёнджин, заметив, как тот по-тупому висит на шее, тянется, чтобы поправить. Но руки застывают в воздухе, когда тело напротив, шурша курткой, делает мелкий шаг назад.              — Что ты хотел? — хмыкает Феликс. Ему хотелось звучать угрожающе, но вышло как всегда. Таким униженным и отчаянным он себя ещё не слышал.              — Поговорить.       Слишком спокойно, слишком ровно, слишком неестественно. Будто Хёнджин перед зеркалом репетировал, прежде чем оказаться здесь. Сбивало с толку. И казалось куда серьёзнее, чем любая ссора, любой разговор до.       — Нормально. Без вот, — Хёнджин дёргает рукой как-то своеобразно-нервно, пытаясь описать то, что между ними происходит. — Ну, знаешь, этого всего.              Феликс цыкнул и сложил руки на груди. Глядел исподлобья и не имел запала на такой же дружелюбный диалог, какой имелся у Хёнджина. Его язык не умел так.              — Конкретнее. — Рядом проезжает машина, на пару мгновений освещая двор. Феликс замечает, как явно уставший на вид Хёнджин перебирает в пальцах рукав куртки. — О том, как ты, даже после однозначного ответа, решил караулить меня? Молодец, Хёни, из бывшего в сталкера — отличный карьерный рост. Продолжай в том же духе.              Хёнджин поднимает ошарашенные глаза на Феликса, приоткрывает губы и смотрит почти испугано. Феликс резко отворачивается. Вырвалось. Само. В такой-то момент! Он зарекался больше никогда Хёнджина так не называть. Не заслужил он ласки. Почему же сейчас?..              — Ты мог не выходить. — Отбросив все свои вопросы, парирует Хёнджин, потирая переносицу. — Я дал тебе выбор. И, раз уж ты здесь, хотя бы попробуй услышать.              — Услышать? — с губ Феликса срывается нервный смешок. — Ты меня слышал, когда я просил тебя не курить в квартире? А когда бил посуду от ревности, слышал?! Я пытался!       — Наверное в тот момент, когда начинал меня игнорировать вместо разговора. — Едко замечает Хёнджин, неосознанно копируя позу Феликса. — Прости, Медовый, я не заметил. Ты ведь всегда так тихо сбегаешь.       Удар пришёлся точно в солнечное сплетение, выбив какой-то сбитый вдох возмущения. Феликс почувствовал, как по его лицу разливается жгучий румянец стыда и ярости. Щёки аж закололо. Челюсть заходила ходуном. Он сделал шаг вперёд, оказываясь почти впритык к Хёнджину.       — Я уходил, потому что иначе мы бы разнесли всю квартиру! Ты думаешь, мне нравилось слушать, как ты носом шмыгал в другой комнате, пока я собирал осколки от твоей же кружки?              Феликс так-то неконфликтный, но с Хёнджином не выходило иначе. И приносило странное мазохистское удовольствие знать, что его бывший такой же. Они сначала выпускали пар, как придурки, а потом зализывали друг другу раны. Не извинялись. Знали, что всё повторится. Толка в хрупком прощении, которое вновь рухнет уже через мгновение, не было.              — А мне нравилось быть проигнорированным? — голос Хёнджина сорвался на крик.       Он сделал ещё один шаг. Места не было и так, но теперь Феликс ощущал дыхание Хёнджина в опасной близости. Сколько же он скурил сигарет, чтобы эта вишнёвая отдушка впиталась намертво в его слегка сухие, но невероятно знакомые губы?       — Это пытка, Феликс! Я готов был на коленях ползать, лишь бы ты хоть слово сказал! Но ты каждый раз…       Феликс отпрянул встревоженно, но Хёнджин крепко схватил за плечи и притянул обратно на его законное место.       Жалкий Хван Хёнджин, всё ещё хватается за бывшего и держит, как хрустальную вазу.       И жалкий Ли Феликс, которому, вопреки всему, хочется находиться в этих руках.              Он перестаёт брыкаться и сопротивляться, хотя и запал от ссоры всё ещё не сошёл. Позволяет удерживать себя, но смотрит недовольно, красноречиво.              А слова Хёнджина били точно, остро, по его самой больной тайне: да, он уходил в ледяное отрицание реальности, потому что это была единственная защита от его собственного, всесокрушающего чувства. Это было жестоко. И по-своему — трусливо. И он из раза в раз наступал на те же грабли. Даже после расставания. Психолог у него, видимо, некудышный был.       — Да что мне нужно было делать?! — выкрикнул он, и его голос задрожал не от страха, а от накопившейся боли и кучи невысказанной грязи, что они копили годами. Даже их «честные игры» не могли её полностью покрыть. В вопросе был искренний, неприкрытый интерес. — Кричать в ответ? Бить тебя? Целовать, пока ты к чертям в слезах не захлебнёшься? У нас не было языка, Хёнджин! И не может быть.       Повисла тишина. Даже проезжая часть вдалеке не издавала ни звука, ни скрипа колёс. Хёнджину было нечего возразить. Впервые. Хотя он был мастером по выдумыванию идиотских аргументов. Его блондинистые волосы растрепались на ветру. Ладони, обычно такие большие и тёплые, на плечах Феликса подрагивали. Хёнджин выглядел сентиментально. И это немного успокаивало. Хотя бы кровь не била в виски так агрессивно.       Балкон второго этажа открылся, тень мелькнула в дверном проёме, выглядывая во двор. Кто-то слушал. Это заметили оба, медленно обернувшись на звук. Хёнджин бросил злой взгляд наверх, а Феликс почувствовал, как ярость сменяется острым, унизительным стыдом. Опять. Их снова видят. Снова смотрят. Они — снова публичный позор. Когда они вообще ассоциировались у людей с чем-то приятным?       — Всё, — прошипел Феликс не своим голосом, слишком высоко и сипло. Сердце колотилось где-то в горле от волнения. — Хватит. Кончаем это здесь и сейчас.       Он не думал. Ну или думал крайне медленно, тело действовало на автомате только с одной целью — спрятаться от посторонних глаз. Сейчас не хотелось выставлять напоказ это всё. Ни Хёнджина, ни себя. Дело было не в репутации, а в колющем чувстве интимности от первого, наверное, действительно честного разговора за всю их совместную жизнь.              Феликс скинул с себя ослабевшие ладони Хёнджина и взял его за ледяную руку. Не грела. Пальцы случайно переплелись. Ну и ладно. Это ничего не значит. Почему он сам только сжал их покрепче? С силой, которую он Феликс от себя не ожидал, потащил бывшего к машине, стоящей под фонарным столбом.       — Что ты делаешь? — Непонимающе взвизгнул Хёнджин, с трудом перебирая ногами. — Ну ты, я-я, — лепетал он сбивчиво. — Мы же не будем… не здесь?              Феликс остановился, почувствовав, как Хёнджин, поскользнувшись, врезался ему в спину. Он оборачивается и расслабляет хватку ладони. Его несносный бывший снова нервничает и несёт бред. Но Феликс понял. Как и всегда.              Трахаться? Сейчас? В машине было бы не удобно. А у Феликса дома — нет. Просто нет. Он не смог бы после всего этого впустить его так глубоко в свой мир. Ну или признать это, ведь Хёнджин уже давно был внутри его мира, если не фундаментальной его составляющей.              — Не будем, — кивает Феликс, говоря на порядок тише, почти ласково, как с ребёнком. — Ты хотел поговорить? Так поговорим. Там, где нас никто не слышит.       Хёнджин сопротивлялся пару секунд уже чисто для приличия. Но потом, увидев дикое, паническое выражение на лице Феликса в свете мерцающего фонаря, сдался и позволил втолкнуть себя на водительское сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Феликс обошёл машину, рванул дверь с пассажирской стороны и ввалился внутрь, хлопнув уже так, что стекла задребезжали. Он и сам от этого звука вздрогнул.       Тишина стояла мертвенная. Густая, липкая, нарушаемая только их тяжёлым, свистящим дыханием. Стекло мгновенно запотело, отгородив их серой, влажной пеленой от всего мира.       Пахло кожей, холодом и его парфюмом — тем самым, от которого у Феликса всегда сжималось горло. А ещё табаком, который въелся в Хёнджина. Странная смесь, но почему-то удовлетворяла все нынешние потребности.       Они сидели, не глядя друг на друга, грудные клетки вздымались и опадали. Успокоение, вопреки ожиданиям, не приходило. Только скользкое ощущение неправильности происходящего. Будто вот-вот что-то должно рухнуть. Или уже рушилось. Феликс услышал хруст хёнджиновых позвонков, или это их хрупкая вселенная раскалывалась?              — Ну? — наконец выдохнул Феликс, уставившись в мутное стекло перед собой. Взглянул в зеркало заднего вида и по привычке поправил чёрную ниспадающую чёлку. — Продолжай. Только давай уже без этого цирка.       Хёнджин молчал, сжав челюсти. Ладони потирал меж собой торопливо, пытаясь то ли сбросить напряжение, то ли согреться. Потом медленно повернул к нему голову. В свете тусклого плафона его лицо было измождённым и страшно серьёзным, а глаза болезненно стеклянными. В случае Хёнджина это ощущалось чем-то фатальным.              — Ты прав. Как всегда прав, Медовый, — сказал он тихо, и в голосе не было ни злости, ни вызова, только смертельная усталость. — У нас нет языка. Ни для любви, ни даже для нормальной ссоры. Мы, знаешь, как два телефона с перерезанными проводами.       Он замолчал, переводя дыхание. Опять глупость сморозил. Феликс понял. Ещё бы нет. И чувствовал, как в его собственной груди что-то леденеет от предчувствия. Треск в ушах казался уже до одури реальным.              — Так что нам делать? — глухо спросил Хёнджин, глядя куда-то в пространство между ними. Аккуратно, боясь спугнуть, притянул его лицо холодными ладонями ближе. В тёмных карих глазах плескалось отчаяние, нужда и разочарование. В себе, в Феликсе. В них двоих. — Феликс, что нам делать? Я не могу отпустить, ты не можешь сбежать.       Феликс замер. Всё внутри сжалось в комок. Он приоткрыл дрожащие губы, желая сказать очередную грубость от нервов, но ни слова не мог вытянуть из себя. В глазах плыло. Хёнджин криво улыбнулся, хватка расслабилась. Он провёл большими пальцами по веснушчатым щекам, будто прощаясь. Отпрянул, создавая старую, знакомую им двоим дистанцию. Теперь сбегал Хёнджин.              А у Феликса не было никаких моральных сил бежать за ним.              Глухой звук, когда он стукнулся затылком о холодное стекло, откинув голову, был оглушительным. Феликс смотрел в потолок машины, на слабую тёплую лампу. Теперь он запутался ещё сильнее. Что бы они ни предприняли в этой ситуации — смысла ноль. Они всё равно вернутся к исходной точке, где им врозь плохо, а вместе — так хорошо, что только вскрыться и хочется.              — Если уже ничего не исправить, давай испортим всё до конца, — хрипло прошептал Хёнджин, будто обращаясь и не к Феликсу. Взгляд его упирался в собственные ладони. — Поехали ко мне.              Они встретились глазами. Одни — разбитые, мутные, вопрошающие. Другие — испуганные, стеклянные и ни черта не понимающие. Хёнджин, заметив то, как Феликс дёрнул плечом, продолжил:              — Ты меня хочешь. — Какая наглость! Ещё чего. — Я тебя тоже. — Да, а вот это уже звучит правдоподобно. — Давай узаконим этот бардак. Горячая линия, Медовый.              Хёнджин тихо хохотнул. Скорее нервно, чем искренне. Феликс подхватил. И вот они, два идиота, смеялись до слёз на весь салон. Проходящие снаружи люди наверняка оборачивались, пытаясь разглядеть в запотевших стёклах отголоски этого сумасшедшего, совершенно неприличного разговора.       — Предлагаешь переспать, не усложняя? — на выдохе уточняет Феликс. А в голосе ни капли покоя. Это звучит так обнадёживающе, что аж тошнит. — Считаешь, что мы настолько низко пали?              — Мы и не поднимались, — парирует уже серьёзно Хёнджин. — Может, если мы это сделаем…       Станет легче, навязчивая мысль-фикс исчезнет, руки в присутствии друг друга дрожать перестанут. Любой из вариантов, который перебрал Феликс, очень даже подходил.              И он в глубине души, зная, что это дрянь собачья, а не предложение, теплил надежду. Ведь это тоже способ убежать. Чуть изощрённее, но оттого не менее весёлый. И горячий, наверняка. Что-что, а в постели Хёнджин хорош. Как и во многом другом, если на чистоту. Но только не в романтических взаимоотношениях. В этом они с Феликсом схожи.              Цинично? Да. Уродливо? Несомненно. Но, может, без этих дурацких плейлистов, внеплановых нежностей и откровений не будет ничего в груди трепетать. Может, если они будут друг для друга временными, то всё будет в порядке. Без души легче, ведь она не будет отяжелять сознание наивными мыслями о совместном будущем, которого у них, конечно же, быть и не могло.              — Только химия, — будто подтверждая правило, напомнил Феликс.              — Только на ночь, — согласились в ответ.              Вот и договорились. Как взрослые люди, без соплей и драк. Если опускать суть, то очень даже цивильно. Поцелуев не было, надежды в глазах тоже. Это было молчаливое, ледяное решение бывших, которые только что похоронили последний призрак нормальности в их разрушившейся вселенной.              Хёнджин резко, отрывисто повернул ключ в замке зажигания. Двигатель заурчал, колёса скрипнули от сразу набранной скорости.              — Тогда поехали, — сказал он, не глядя на Феликса. — Пока не передумал. А то сбежишь. — Голос дрогнул в подобии насмешки. Очень неудачной.              А Феликс и не спорил. Не о чем было. Он просто кивнул, уставившись в темноту за лобовым стеклом, резко осветившуюся фарами. Это была не поездка на свидание. Скорее мучительно длинная Виа Долороса. И путь назад был отрезан глухой блокировкой дверей. Чтобы наверняка.              Музыка не играла, никто не говорил. Только шум двигателя и свист ветра в щели. Феликс смотрел на мелькающие за окном огни и думал, что его сердце окончательно и бесповоротно заглохло. Все эмоции были отрезаны, как и было обговорено. Голова пустая.              Оставалась только тяжёлая, гулкая пропасть, что изрядно задрала смотреть на Феликса в ответ. И холод, от которого у Хёнджина стучали зубы и костяшки на обитом кожей руле белели. Пришлось потянуться и включить печку, шурша курткой. И зачем только, самому ведь Феликсу было комфортно в своём криво перевязанном шарфе.              Студия, которую снимал Хёнджин, была на удивление пустой. Что странно, с его-то дурной привычкой бросать вещи где попало. Может дело в том, что этих самых вещей было втрое меньше, чем раньше, а может Хёнджин заранее готовился к такому исходу событий.              Никто не зажёг свет в прихожей. Дверь захлопнулась, и они остались в полумраке, освещённые только тусклым светом с улицы. Стояли посреди пустого пространства, не зная, с чего начать. Только в глаза друг другу глядели, пытаясь привыкнуть к темноте и странному давящему напряжению между ними.              — Ну что, — хрипло сказал Хёнджин, скидывая куртку на пол. Ничего не изменилось. Феликс по привычке поднял её и повесил вместе со своей. — Чай, кофе, меня?              Ответа не последовало. Глупая шутка утонула в скептическом выдохе. Феликс посмотрел на него почти укоризненно. Лицо Хёнджина, искажённое не желанием, а горечью во тьме выглядело почти виновато. Что-то в груди, вопреки новым правилам, ухнуло и упало в желудок. Тогда Феликс понял, что даже в этом аду есть своя, извращённая и неприглядная нежность. Такая уродливая, что даже самому себе в ней признаваться не хотелось.              — Не задавай глупых вопросов, — сказал он грубо, стягивая шарф с шеи с характерным шуршанием ткани, казавшимся слишком громким. Затем на губах поплыла горькая ухмылка. — Ты же знаешь, что я не пью кофе.              Хёнджин смахнул со лба Феликса чёрную прядку, заглянув в глаза. Расстояние между лицами стремительно сокращалось. Не выдержав, Феликс уткнулся в чужие невыносимые губы поцелуем, лишь бы не смотреть. Лишь бы не расплавиться под этим тяжёлым взглядом.              Тело было лёгким, невесомым, когда Хёнджин поднял его на руки. Тонкие ноги обвили торс, прижимая ближе для удобства. Губы мазались друг об друга, зубы стукались, отдавая болью в дёснах. Никак не получалось подобрать подходящий для обоих ритм.       Руки Феликса обвились вокруг шеи Хёнджина, когда тот пытался отстраниться, чтобы что-то сказать. Явно лишнее и явно глупое. Не хотелось. Феликс и так был на грани чего бы то ни было.              И тут резкая боль в затылке. Феликс громко промычал в чужие губы:              — Блять!.. — он резко прихватил отросший блонд Хёнджина, оттягивая от себя, чтобы слегка повернуться. Прямо об косяк ударился. Жгучая боль расплывалась, заставляя сдавленно выпускать из лёгких воздух.              — Я же пытался сказать, — на выдохе хмыкнули в ответ. Но любые последующие нотации утонули в стоне, когда Феликс, за волосы откинув голову Хёнджина назад, прикусил чувствительную кожу шеи.              Кое-как, словив ещё пару углов боками и ногами, они добрались до кровати. Запах чистого постельного белья с оттенком вишни и табака ударил в нос. Феликс, развалившийся на спине, дышал загнанно через припухшие губы, оттягивая ворот своего худи. Прикрыв глаза, он цыкнул:              — Всё ещё куришь в постели?              — Иногда.       Хёнджин не уточнил, что в такие моменты вспоминает феликсово нравоучительное бормотание. Не может никак докурить до конца и тушит только подожжённую сигарету в пепельнице.              Лунный свет из незашторенного окна пробивается в комнату, выхватывая из темноты бледность кожи Феликса под задравшимся худи, красные обкусанные губы и влажный взгляд из-под ресниц. Он всегда был слишком очаровательным в такие моменты, или у Хёнджина едет крыша? Скорее всё вместе.              Руки медленно, холодно скользят по коже, стягивая с Феликса огромный худи. Палец неторопливо ведёт вдоль груди до пупка, останавливаясь на кромке джинсов. Ладони ложатся на живот и, вжавшись в кожу, проскальзывают к талии. Как раньше. Так нежно, ощутимо, медово. Феликс ошалело приоткрывает рот, выпуская тихий стон. Поднимает глаза на такого же удивлённого Хёнджина. Руки сжимают крепче, впиваясь кожу ногтями. Теперь всё как надо. Без чувств.              Будто опомнившись, он сорвал с Феликса джинсы грубым, дёрганным движением, сжав узкое бедро в ладони. Нужно вернуться к тому, о чём они договорились. Никаких нежностей. Хёнджину ответили тем же, стаскивая с него футболку. Ткань зацепилась за голову, на секунду ослепив несчастного Хёнджина.       В этой краткой темноте он услышал не раздражённое бормотание, а короткий, почти неуловимый смешок Феликса. Такой вырывался у него, когда что-то шло не по плану, но всё равно было забавно. У самого Хёнджина сорвалась такая же нервная усмешка и тихое:       — Медовый…       — Тише, — стыдливо перебивает Феликс, откидывая футболку в сторону. Та приземляется на паркет бесформенной кучей и теряется в темноте. Подцепив пальчиками ремень джинсов, Феликс резко роняет Хёнджина на себя. — Забудь. Просто забудь.              Их обнажённые тела столкнулись вновь. Без натяжения ткани, барьеров и дискомфорта. Это был не просто контакт — узнавание.              Кожа Феликса, бледная и молочная, буквально прилипала к кремовой коже Хёнджина, не желая разрывать контакт. Веснушка на коленке к родинке на тазобедренной косточке, когда Феликс сжал коленями торс Хёнджина. Маленькая ступня с кривым мизинцем в большой холодной ладони. Касания были постоянными: сначала с агрессивным захватом, запалом, а потом скатились в откровенное лапанье. Привыкание. Подушечки пальцев становились всё аккуратнее, чувственнее.              И, раздвинув бёдра Феликса, Хёнджин забирался уже согретой о чужую кожу ладонью ниже, к межягодичной складке. Мышцы Феликса, всегда напряжённые, поддались под давлением знакомых рук. Он издал странный различимый звук. Не стон, а дрожащий, бессознательный выдох облегчения, как будто вернулся в позу, в которой ему позволено было не держать спину ровно. И вообще что-то из себя представлять. Начал плавиться, как воск.              Потянувшись к прикроватной тумбочке, дабы найти смазку, Хёнджин услышал тихий протестующий звук. Маленькие пальцы схватили его за предплечья, пытаясь вернуть внимание на себя. Феликс мелко трясся от переизбытка ощущений и шмыгал носом. Хёнджин обернулся и разглядел в огромных блестящих глазах смущение вперемешку со стыдом.              — Я готов. — Прохрипел он. Слова отдались странным трепетом в груди. Кажется, они оба могли различить бешеный стук сердца Хёнджина в тишине.              — А я хочу сам, — непоколебимо парировали в ответ. Голос нарастал урчащей потребностью. — Как тогда, в наш первый раз…              Что за херня происходит? Хёнджин всегда только был рад пропустить этап подготовки. Всегда торопился. А теперь сам жаждет этого с таким голодным взглядом, что Феликс чувствовал, как кожа под большими ладонями буквально начинает таять. Обжигало до костей. Невыносимо горячо. И никакого больше веселья. Только щемящее внутри и уродливое. Слово, которое произносить не хочется.              Феликс, дёрнувшись, потянулся вверх. Руки проскользили до плеч, а потом сомкнулись на губах Хёнджина.              — Молчи, молчи, молчи! — протараторил загнанно он, зажмурившись. — Это был полный пиздец.              Пришлось проглотить мысль, что это был лучший секс за всю жизнь Хёнджина. И никогда лучше уже не будет. Ни с кем, кроме Феликса.       Он только низко усмехнулся и, не удержавшись, клюнул Феликса губами, куда смог дотянуться — в подбородок.              Послышался шорох простыней. Тюбик смазки щёлкнул, как очередная сломанная стена их непонимания. Тела всегда знали больше, даже когда извилин двоих, вроде как, взрослых людей не хватало для диалога словами через рот.              Хёнджин бережно перетирал прозрачный лубрикант меж пальцев, согревая, шепча абсолютно бессвязный бред. Он что, повторяет формулу коэффициента трения?! Феликс откинул голову на подушки и громко, истерично засмеялся.              — Какой же ты идиот, Хёни! — смех был безостановочным, из самого горла, с присущим только Феликсу предыханием, чтобы набрать воздуха побольше. Хёнджин от этого звука всегда сходил с ума сильнее, чем от любого стона.              — Минимизировать сопротивление с помощью силы нормального давления пальцев перпендикулярно поверхности, — беспардонно шептал он, смазывая сфинктер разогретой смазкой. — Если снизить коэффициент трения прелюдией, то, чисто теоретически…              Феликс, кое-как успокоившись, закусывал улыбку, чтобы не засмеяться снова. Он приподнялся на локте и большим пальцем попытался разгладить складочку, залёгшую меж бровей, на красивом напряжённом лице. Затем постучал кончиком указательного по лбу, приводя Хёнджина в чувства. Шепнул умилительно:              — Придурок.              — Это ты меня заразил.              Наконец-то Феликс перестал кидаться оскорблениями, утонув во влажном стоне. Два пальца вошли без особого сопротивления, такие длинные, идеально подходящие для него. Двигались медленно, не спеша, потирая чувствительные стенки подушечками пальцев.              — Перестань так нежничать, — отрывисто выдохнул Феликс, ёрзая и пытаясь насадиться бёдрами до самых костяшек. — Мы же договаривались!              Но, вопреки словам, Хёнджин почувствовал расслабление Феликса всем телом. Как спина с хрустом позвонков выгнулась навстречу, как стеночки судорожно сжимались вокруг пальцев, как с обкусанных губ беспрерывно сочился тихий скулёж.              Его собственная вымученная ярость, собранная за годы, прожитые по отдельности, просто напросто исчезла, превращаясь в нечто густое, медовое и смертельно опасное. Он попытался подчиниться — поцеловать жёстко, без намёка на аккуратность.       Но губы, только-только подобравшись ближе, не сомкнулись в агрессии. Не укусили. Приложились к чужим влажным почти платонически. Прилипли намертво, как яблоки в карамели. Дыхание начало циркулировать меж двух тел, передаваясь от одного другому. И только затем Хёнджин позволил себе двигаться с той предательской медлительностью, о которой они уж точно не договаривались.       Они вспоминали вкус друг друга, который мог появиться только между ними — табачно-сливочный, необходимый.              И это означало только то, что все эти попытки быть нормальными — заведомо провальны. Они не могут бездушно. И Хёнджин, осознав это первым, окончательно отдался ощущениям, расслабившись.       А Феликс ответил. Сначала робко, будто проверяя, не ловушка ли это. Потом — с нарастающей, ненасытной жадностью. Его руки, которые должны были просто упираться в плечи Хёнджина, запутались в его волосах, не дёргая, а держась. Затем и вовсе соскользнули, обвив шею и прижимая ближе.              Зубами они больше не стукались, дыхание не сбивалось. Ритм был неугомонным, но совершенно не грубым. Скорее нуждающимся. Будто если оторвутся друг от друга, то точно, необъяснимо быстро умрут.              Между хлюпаньем слюны проскальзывали тихие стоны в самые губы, когда Хёнджин удачно проезжался пальцами по простате или сгибал фаланги, упираясь в стеночки костяшками. Наконец, вытащив их с характерным влажным звуком, Хёнджин в последний раз прошёлся по разработанному входу пальцами. Смотрел немигающе на Феликса, ожидая его вердикта.              Невыносимо сильно хотелось, чтобы тот получил удовольствие. И вернулся. В квартиру, в жизнь Хёнджина, в самую душу.              Феликс опустил взгляд, оценивая обстановку. Стоящий член Хёнджина, по которому тот распределял остатки смазки, смешанные с предэякулятом, маняще блестел. Язык невольно прошёлся по нижней губе. Размер у него тоже был, по скромному мнению Феликса, идеальным по всем параметрам. Такой хотелось ощутить полностью, до самого основания.              Неторопливо поднявшись, он поменял их местами: уложил Хёнджина на спину, а сам оседлав его бёдра, потираясь собственным стоящим членом о чужой. Помнится, как они поменялись ролями… Он бы повторил когда-нибудь. Чёрт. О чём он вообще думает?       Договор. Без чувств. Только химия. Только на ночь. Феликс повторял себе это раз за разом, пока его не ущипнули за мягкую ягодицу. Ладонь Хёнджина прошлась вверх до талии. Слегка сжала, привлекая к себе внимание.              — Справишься? — в хрипотце голоса слышалось волнение. — У тебя всегда спина в этой позе затекала.              Феликс приподнялся на коленях, молча приставляя член ко входу. Не смотрел на Хёнджина, только вниз, на уровне чужих рёбер. Кивнул запоздало, пряди волос шторками опустились на лицо, укрывая в тени. Что за пытка! Эти слова, эти обеспокоенные руки. Невыносимо. Хочется спрятаться от них и прильнуть одновременно.              Нет никакого договора. Только чувства. Феликс ощутил это в полной мере только когда опустился на член. Всего на пару сантиметров, давая себе время привыкнуть. А Хёнджин терпеливо ждал. Гладил ягодицы успокаивающе и шептал что-то себе под нос.              Чувство наполнения не было внезапным, но накрыло с головой. Феликс откинул голову и застонал. Не порнографично, а звучно, абсолютно искренне. Как умел только он. Ладошки, упирающиеся в плоский подтянутый живот, начали мелко царапать кожу.              — Он… он! — Феликс кусал губы, ощущая, как член внутри пульсирует и определённо точно становится больше. Распахнув полные растерянности глаза, он взглянул на Хёнджина.              Тот, зажмурившись, тяжело дышал через нос. Косые мышцы на животе то и дело сокращались, сдерживая движения таза, чтобы не толкнуться навстречу горячей, узкой наполненности.              — Перестань сдерживаться! — всхлипнул Феликс, ёрзая бёдрами. Движения были круговыми, меняющими угол проникновения, но не имитирующими толчки. — Трахни меня уже!              — Привыкай, — только и смог прошептать Хёнджин в ответ, придерживая узкую напряжённую талию и массируя поясницу пальцами.              Феликс не смог. Взвыл раненным животным и рухнул на торс Хёнджина, содрогаясь от рыданий. Спрятав лицо в чужой ключице, ощутил, как на правом плече остаются успокаивающие поцелуи-бабочки — касания горячих губ по вспотевшей скользкой коже. Их количество стремительно переваливало за десятки. Безудержные руки гладили спину, судорожно сведённые лопатки. Прижимали ближе, давая возможность спрятаться прямо под кожей.              И самое важное: Хёнджин, тот самый Хёнджин, что любил дразнить и подшучивать, молчал. Принимал все слёзы, всхлипы и даже сопли. Но не сказал ни слова. Тело говорило за него.       Договор запрещал утешение. Последние надежды с треском разбились.              Впервые двинувшись на пробу, Феликс облегчённо выдохнул. Стенки больше не сжимали Хёнджина внутри до боли, привыкнув. Таз медленно приподнимался и опускался до шлепков кожи, почти лениво задавая темп.       И дальше всё пошло под откос.              Молчание, которое должно было быть ледяным, наполнилось звуками: сдавленными кляксами поцелуев, когда Феликс, подняв заплаканное лицо, уткнулся в губы Хёнджина, то и дело промазывая; хриплым свистом дыхания, когда воздуха не хватало, но хотелось большего; шлепками бёдер, когда Феликс опускался до упора. Не получилось никакого дикого, животного темпа — что-то исследующее, намеренно медленное и чувственное.       Феликс быстро устал, спину ломило, но он упорно продолжал насаживаться, хлюпая смазкой. Снова уронил голову на чужое плечо, слабо покусывая тонкую кожу шеи. В темноте проглядывалась пара маленьких засосов. В сравнении с теми, что были тогда в баре, это детский лепет. Но Феликс больше и не пытался причинить боль.              — Медовый, — шепнул Хёнджин, забирая инициативу. Ладони устойчиво прихватили ягодицы, насаживая самостоятельно. Бёдра двигались ласкающе томно. Тон менялся, становился теплее с каждым произнесённым слогом: — Медовый…              Феликс вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Тихо пискнул, когда головка от смены угла упёрлась в простату. Это прозвище звучало не дразняще, а умоляюще. Будто от него зависит вся жизнь Хёнджина. В нём были все чувства, вся невысказанная искренность, вся непрожитая вместе нежность, которая хранилась так глубоко, что смогла выбраться только сейчас.              Оторвавшись, чтобы посмотреть на его лицо, Феликс обомлел. В глазах Хёнджина не было насмешки — непереносимая уязвимость, которую он ненавидел и обожал, потому что она была предназначена только ему.              Хёнджин всегда принадлежал только ему. В горести и в радости, нежности и слабости. И это было просто ужасно. Потому что Феликс тоже. Только ему и только для него.              — Не надо, — почти беззвучно прохрипел Феликс. Он умолял. Но скорее продолжить, чем действительно перестать.              — Не могу, Медовый, не могу, — честно выдохнул Хёнджин. Мелкие движения бёдер прекратились. Руки обхватили Феликса за спину. Ногти впились в лопатки. Они прижимались друг к другу так крепко, что уже не было понятно, где чьё сердце колотится в унисон. — Не могу с тобой на ночь, не хочу просто секс, слышишь?              Их красивая, циничная конструкция рассыпалась в пыль с этими словами окончательно и бесповоротно. Вслух. Больше не было правил. Была только эта чудовищная, всепоглощающая правда, вырвавшаяся наружу. И уродливая нежность с привкусом феликсовых слёз.              Что было дальше — уже не имело значения. Секс перестал быть актом и стал языком. Каждое движение было словом, которое они боялись произнести вслух.              Голос сорвался, мышцы начинали ныть, но Феликс продолжал двигаться, уже не просто позволяя, а подставляясь под все попытки Хёнджина доказать правдивость своих откровений.       Поцелуи в костяшки пальцев, там, где были рыжие капли-веснушки, в любимые мягкие щёки, слипшиеся мокрые ресницы и воспалённые уголки губ. Он касался всего, до чего мог дотянуться. Пальцы гладили тонкую кожу над кадыком, чувствительное местечко за ушами, перебирали мокрые от пота прядки на лбу. И при этом Хёнджин улыбался. Так трогательно, что Феликс не мог не простонать, заливаясь ещё более горькими слезами досады.              — Это всё, — ревел он в губы Хёнджина, — закончится. И мы, мы… Я ненавижу это! И тебя ненавижу, Хёни!              А Хёнджин только фыркнул умилительно, помогая Феликсу насаживаться ещё глубже, до самого упора. В каждом «ненавижу» слышалось такой силы любовное признание, что Хёнджин буквально тонул в этом чувстве.       И он тоже не хотел, чтобы это кончалось.              Но оргазм подступил внезапно. На очередном хлёстком толчке, когда член ударил по простате с размаху, Феликс не выдержал. Прогнулся в спине так неестественно, цепляясь за плечи Хёнджина маленькими ладонями. Сжался весь внутри и кончил бывшему на живот, сам же потом и плюхнувшись в эту лужу. Стенки трепетали, судорожно сжимаясь. Хёнджин кончил следом, буквально через несколько ленивых толчков.              Но облегчения не последовало. Только тяжёлое осознание. Они лежали, сплетённые друг с другом ногами и руками, цепляясь, будто в страхе провалиться в небытие.              Квартира погрузилась в мертвенную тишину. Больше никаких посторонних звуков, помимо дыхания двух выдохшихся и перенапряжённых тел, только вопрос: что они, чёрт возьми, натворили?              Не прошло много времени, как Феликс первым пришёл в себя. Он медленно, будто сквозь вату, вывернулся из объятий. Голова кружилась, в темноте было сложно рассмотреть даже собственные ноги. Тело, доселе гибкое и отзывчивое, стало деревянным. Встав и не глядя на Хёнджина, он начал собирать с пола свою одежду. Каждое движение было отточенным, быстрым, бегущим.              — Медовый, — тихо позвал Хёнджин с кровати, приподнимаясь на локте. Голос был хриплым и совершенно беззащитным, влажным. — Ты снова сбегаешь.              — Молчи, — отрезал Феликс, натягивая джинсы со звоном ремня и тихим, почти прозрачным стуком пластика. Его тон был не менее разбитым. — Пожалуйста.              Он не мог этого вынести, принять и смириться. Нежность, уязвимость, искренность — они слишком хрупкие, но осколки каждый раз впиваются в самые незащищённые места.       Их договор — не более, чем трусливая ложь двух отчаянных, совсем невзрослых людей. Психолог Феликса рвать волосы на голове начнёт, если узнает.       Ему нужно было спрятаться. Сейчас. Пока эта правда не разъела его изнутри, как кислота.              Он нашёл свой худи, путаясь в отверстиях и цепляясь за ткань. Спешно вышел из спальни, на ходу натягивая носки. Обулся, стоя у двери, чувствуя на себе взгляд, тяжелый и живой, как прикосновение. Хёнджин, обнажённый, придерживался пальцами за дверной косяк.              В этот раз даже выйти соизволил. Феликс резко отвернулся, затягивая шарф. Кажется, переборщил, воздуха стало не хватать. Руки не слушались, завязать его совершенно не получалось.              — Значит, договор… — начал Хёнджин, но запнулся о собственный язык. Ответ был и так ясен.              — Нет никакого договора, — сказал Феликс, положив руку на ручку двери, сжимая покрепче.       Он обернулся на секунду. В полумраке они снова поймали взгляды друг друга. В глазах Хёнджина была не злость, а тихая, вселенская горечь от того, что их попытка солгать самим себе провалилась так быстро и так окончательно.       — Его никогда и не было.              — Подвезти? — хватаясь за нелепую возможность подобраться ближе, предложил Хёнджин.              Ответом ему стал практически бесшумный щелчок входной двери. Феликс вышел. Остановился на мгновение, припоминая, что до боли похожая картина была и два года назад. Только вот тогда его никто не провёл. И подвезти не предложил. И ощущалось это правильно, окончательно. А сейчас что?              Шаги звучали в лестничном пролёте медленно и глухо. Почему-то мысль воспользоваться лифтом так в пустой голове Феликса и не возникла, потому восемь этажей он прошёл пешком. Шарф окончательно съехал с шеи, запутался в руках. Прижимая к груди свёрнутую в комок шерсть, Феликс глубоко вдохнул, ощущая знакомый аромат — смесь вишнёвого табака и предательской, воскресшей нежности. Его, Хёнджина, запах.              А Хёнджин остался лежать в постели, которая теперь пахла ими обоими. Он уставился в тёмный потолок, искал в нём ответ хотя бы на один из той сотни вопросов, что у него накопилась. По его щеке, смешиваясь с потом на виске, неторопливо-робко скатилась одна беспомощная слеза.              Они попробовали. Как взрослые — только химия, только на ночь. И что? Полный провал и ещё бо́льшая пропасть из чувств, вины и стыда. И теперь оба знали — играть в циников не получилось. Осталась только голая, неудобная, живая правда. И от неё не было спасения.              Стало слишком холодно. Окна, открытые нараспашку, чтобы вытеснить настоявшийся запах произошедшего, не помогали. Простыни пропитались мёдом. Такие только в химчистку. И то не факт, что Хёнджин перестанет ощущать навязчивый сладкий аромат.              Поднявшись, он почувствовал под стопой что-то гладкое, холодное. Пригнувшись и нащупав в темноте вещицу, поднял её на свет из окна.       Это был старый, потёртый, но до боли знакомый медиатор. Тот, что Феликс прихватил при расставании по случайности. И вот он снова в руках владельца.              Как только он здесь оказался? Выпал из кармана? Феликс хотел вернуть его? Ещё три вопроса прибавились к имеющейся сотне. Присмотревшись, Хёнджин заметил с одного из краёв отверстие и несколько колечек цепочки. Судя по всему, Феликс сделал из медиатора брелок, и тот в порыве их страсти сломался.              Приложив холодный пластик к губам, Хёнджин впервые жалеет, что получил свою вещь обратно.       

* * *

      Дождь навязчиво барабанил по окнам уже несколько дней. Квартира Феликса была погружена в густой полумрак, в котором каждая тень висела пугающим монстром собственных мыслей. Он просто ходил кругами.       Работать совсем не получалось, а лоу-фай из плейлиста не то, что не помогал расслабиться, а напрягал только сильнее. Дедлайны выразительно дышали в спину, но Феликс совсем не мог думать об этом, пока существовала проблема в лице его несносного бывшего маячила где-то на периферии.       Как минимум, пока Феликс не окончательно не смириться, что это был конец. Или начало чего-то нового. Второе пугало даже больше.       Стук в дверь на фоне гнетущей тишины был ножом под рёбра. Не настойчиво-агрессивный, а робкий, почти призрачный. Так непохоже на Хёнджина. А никто иной это быть и не мог. Только он и додумался бы прийти в дождь да устроить очередной скандал. Но, судя по повторному стуку, явно неуверенному и отчаянному, Хёнджин уже на грани.              Сердце упало в пятки, когда Феликс заглянул в глазок, вцепившись в ручку двери подрагивающими пальцами. Увиденное там вонзилось осколком разбитого стакана в самую его суть. Хёнджин. Без куртки, в мокром бордовом — почти чёрном от воды — свитере.       А лицо не выражало ничего, как в самые тяжёлые дни. Ни вызова, ни улыбки, ни даже запала на скандал. Только усталая решимость. Он выглядел точно брошенный щенок, которого так и хотелось приласкать и забрать в тепло.              Феликс проявил небывалую выдержку, пока щёлкал замками, чтобы не выломать их к чертям собачьим. Дверь распахнулась резко, чуть не зарядив Хёнджину по лбу, но он вовремя успел отскочить. Так они и стояли друг напротив друга, разделенные порогом и двумя годами боли. А в руках у бывшего был увесистый букет розовых лилий.              — Что, — голос Феликса звучал хрипло, он почти не говорил последние дни. — Забыл дорогу к своей новой подружке? Цветы не по адресу.              Старая песня. Уже проходили. Но в тоне не было злости или укоризны. Была усталость. От шуток, собственной ядовитой ревности к воображаемой девушке.              Хёнджин не ответил на укол, хотя его лицо и скривилось заметно от желания съязвить в ответ. Но он впервые сдержался. Не сейчас. Молча протянул букет. Цветы были свежими, немного помятыми. На лепестках дрожали капли дождя, то и дело стекая под рукава Хёнджину или на пол, образуя лужу. Судя по её размерам, он уже какое-то время стоял здесь. Куда дольше, чем минуты, что Феликс семенил до входной двери.              — Это тебе.              В маленькие дрожащие ладони впихнули букет грубовато, будто тот был обжигающим и невыносимым. Мокрые лепестки тут же впитались тёмным пятном в светлую футболку. Пахло дождём и землёй. И чем-то отчаянно искренним.              Феликс посмотрел на букет, неосознанно прижав покрепче, ощущая как влага забирается под ткань и стекает по предплечьям. Потом поднял нечитаемый взгляд на лицо Хёнджина исподлобья.              — Зачем?              — Потому что, — исчерпывающий ответ. Хёнджин сделал шаг вперёд, в прихожую, нарушая личное пространство. — Потому что я не умею разговаривать нормально.              — Заметно, — хмыкнув задумчиво, Феликс отступил на шаг, давая бывшему больше пространства. Но тот жеста не оценил и, напирая, приблизился почти вплотную.              — Не перебивай. — Почти мольба. Кажется, если Хёнджин не скажет всё сейчас, то не сможет уже никогда. — Я умею только писать дерьмовые песни, — да почему же? Альбом с лоу-фаем был очень даже неплох. И та демка… — курить в неположенных местах и доводить тебя до белого каления.              Последнее Хёнджин всегда выполнял на пять с плюсом. Феликс кивает согласно. Аккуратно поправив лепесточки, перетирает один меж пальцев. Красивый цвет, знакомый. Что-то он ему напоминает, но он никак не может понять что.              — А извиняться, искать компромиссы, делать первые шаги, как нормальные, у меня не получается! Слова в горле комом встают.       Хёнджин спрятал лицо в ладонях, потирая воспалённые глаза. Под ними залегли тени, будто последние дни он и не спит по-человечески.       — А цветы не врут. Ты когда-то сказал, что эти лилии цветом как рассвет в твоём родном городе.              Это было так неуклюже, так сентиментально и прямо, что у Феликса перехватило дыхание. Совсем не в стиле Хёнджина. В этот самый момент он был до боли трогательным и разбитым.       Желание пригреть щеночка росло в геометрической прогрессии. Но Феликс только губы кусал в нерешительности. Прогнать, спрятаться, сбежать умоляла голова. А сердце он давно не слушал, оно только глупости нашёптывало. Особенно ночью в студии Хёнджина.              — Спасибо, — пробормотал он, уткнувшись носом в букет. — Всё?              — Нет, — тихо буркнул Хёнджин.              Он засунул руку в карман джинсов и вытащил два предмета. На ладони лежал тот самый сломанный медиатор с обрывком цепочки, который Феликс искал по возвращению домой. И рядом — новый, блестящий медиатор в виде клубники на карабинчике. А это уже очень в духе Хёнджина. Он всегда тащил всякий яркий сомнительный мусор в квартиру.       Нет. Это не мусор. У Феликса ёкнуло что-то в груди.              — Это... — начал Феликс. Язык не поднялся признать вслух, как это было очаровательно.              — Старый сломался, — перебил Хёнджин, не глядя ему в глаза, будто говоря о погоде. Свободная рука нервно перебирала пальцами воздух, будто гитарные струны. Замёрз. — Значит, нужен новый. Не просто кусок пластика. — Он нервно замялся, его уши покраснели. — Потому что наша «горячая линия» должна была не ломать, а помнить. Ну, знаешь, про вафли, цвет неба и такие безделушки.              Он взял руку Феликса, ту, что не держала цветы, и положил оба медиатора ему в ладонь. Прикосновение было твёрдым, но не жёстким. Уверенным. Холодные длинные пальцы — всё ещё сводящие Феликса с ума — сомкнулись на маленькой ладошке.              — Мы всё ломаем, — уже тихо, неторопливо продолжил Хёнджин, не заметив сопротивления в дрожащей руке, позволяющей поглощать своё тепло. — Как брелок твой. Но он наш, понимаешь? Его нельзя выбросить, но можно заменить. Чем-то новым. Это предложение, Медовый.              — Руки и сердца? — смущённо прошептал Феликс, ощущая, как от собственной глупости рдеют веснушчатые скулы.              — Обычно я травлю ужасные шутки, — надувшись, хмыкает Хёнджин.       Но под напускной серьёзностью загорелись огоньки в глубине глаз. Неяркие, но Феликсу захотелось видеть их чаще. Быть их причиной.              — У нас идиотизм парный, — парируют в ответ.       Феликс сократил и без того несуществующее расстояние. Глаза предательски заслезились от душевности момента. Он поднял взгляд и привстал на носочки, почти уткнувшись своими губами в чужие. Букет между телами слегка примялся.              — Какое предложение? — спросил он шёпотом.              Хёнджин наконец поднял на него взгляд. В глазах не было ни запала, ни вызова — только доверенная именно ему уязвимость, страшная и настоящая. И защемивший глазной нерв. Какая прелесть, Феликс тоже почувствовал, как веко дёрнулось невольно. Какой же бред.              — Линию эту... надо переименовать. — Он говорил, глядя куда-то мимо Феликса, в стену. Снова в своих мыслях, как дурачок. — «Горячая линия» — это же неправильно! Там всегда был только ты. И я. Никакой грёбаной анонимности не было. Это был просто способ не говорить прямо. — Он посмотрел на Феликса, и во взгляде читалась мучительная попытка быть понятым. Мокрые от дождя ресницы трепетали. — Давай сделаем её прямой. Чтобы, когда тебе грустно, или страшно, или я опять где-то накосячил, ты звонил мне. И я буду отвечать. Правда буду! И слушать тебя буду, слышать. Даже если ты скажешь, что ненавидишь меня. Просто... чтобы это был я. На том конце. А не пустота.              Хёнджин говорил сбивчиво, своими корявыми фразами, но смысл был ясен, как никогда. Иначе быть и не могло. Феликс всегда понимал. Это было не предложение вернуться. Это было предложение начать заново. С нуля. Со всеми шрамами. Но честно. Без игр.              Слишком горячо, чтобы сдерживаться. Слишком весело, чтобы остановиться.              Феликс долго молчал. Ноги еле держали. Он невольно отступил назад, а потом швырнул букет лилий прямо в лицо Хёнджину. Не со злости. Потому что руки дрожали, и это был единственный способ выплеснуть нахлынувшую лавину чувств. Мокрые лепестки шлёпнулись по щеке Хёнджина. Тот поднял ошеломлённый, разбитый взгляд из-под ресниц, посчитав это отказом. Пусть пересчитывает!              — Да чёрт тебя дери, Хван Хёнджин! — выдохнул Феликс, и по его лицу потекли редкие, но крупные слезинки. — Кто тебя просил быть таким очаровательным идиотом? Кто просил говорить всё это? После всего, что я, что мы…              Феликс тут же прилип вплотную. Окончательно помявшиеся лилии рассыпались по полу. Пальцы убрали зацепившийся за свитер лепесток и откинули в сторону. Ладошки нашли лицо Хёнджина и начали нежно гладить мокрые щёки. Тот не отстранился. Стоял, принимая эту мучительную ласку и смотрел тяжёлым взглядом. Сердце вырывалось из груди. Кажется, они оба это слышали.              — Никто. — Перешёл Хёнджин на шёпот. — Просто я устал от того, что мы самые важные друг другу люди, а ведём себя хуже тварей.              Сжав в обессиленных кулаках мокрый насквозь свитер, Феликс спрятал лицо в его плече, содрогаясь от рыданий. И теперь это было облегчение, будто самый тяжкий груз наконец-то сорвался. А на его месте расцветало что-то большое и влюблённое. Всё ещё. Всегда.              — Я ненавижу тебя, Хёни, — прохрипел он в мокрую ткань.              — Знаю, — так же тихо ответил Хёнджин, обнимая его. — Это взаимно, Медовый.              Они так и стояли в прихожей, среди разбросанных лилий. Мокрые, уставшие, сломленные и собранные заново. Хёнджин аккуратно приподнял подбородок Феликса и приник к губам. Просто касаясь. Это не был поцелуй. Скорее глупое, но важное осознание, что их любовь — не красивый цветок, а выносливый, колючий сорняк, который пророс сквозь асфальт их обид и гордости. И выдернуть его уже нельзя — только научиться с ним жить. Холить и лелеять.              — Извини. За букет, — неслышно, так застенчиво прошептал Феликс, что дыхание перехватило. — И за то, что сбегал.              Хёнджин посмотрел на него, и по лицу медленно, как первое весеннее солнце, поползла та самая, настоящая улыбка. Не хитрая, не вызывающая. Простая. Человеческая. Такая любящая и светлая, что могла любой дождь за окном осушить, настолько обжигающая.       Кто же знал, что Хёнджину нужно было услышать одно-единственное искреннее извинение, чтобы в груди так приятно заныло.              И, наконец, они перестали врать. Себе и друг другу.