Симфония скрипучей кровати

— Мам, я обещал привести Виктора! — кричит Джейс в глубину коридора, скидывая ботинки. Машет одним, другим, сбивает две другие пары, впрыгивает в мягкие тапки и убегает за своим криком. — Мам! Виктор стоит в прихожей, недоумённо глядя на хаос у себя под ногами. Джейс… всегда такой. Вокруг него вечно бурлит, шумит, кипит, ломается, трещит, падает, задевая десяток других вещей, стучит по полу и разбивается на сотни осколков. Иногда разбивается, даже не падая. А иногда — не разбивается, даже упав. — Прости, я сейчас! — он появляется рядом, собирает упавшее с обувной полки — и остаётся на колене. — Помочь? Его руки тянутся к шнуркам на ботинке, взгляд впивается в скулы, а улыбка… Виктор только кивает. Они работают вместе год. А не работают — всего месяц. Им ещё смешно смотреть друг другу в глаза, ещё неловко целоваться — как будто оба только учатся. Но касаться — касаться друг друга им никогда не было странно, Джейс с первых дней приучал и приручал Виктора. И приручил. Джейс забирает сумку с плеча, бережно снимает ботинок с больной ноги, расшнуровывает второй и подставляет плечо — опереться. — Надо завести здесь табурет, — думает он вслух. — Маме с ним тоже будет удобно. «Надо ли? Джейс, мы ведь только-только…» — Виктор думает не вслух, его не слышат, и это к лучшему. Джейс ведёт его к ванной, рассказывает про полотенца — и опять исчезает. А мыло пахнет земляникой. И руки немного дрожат. — Виктор! — на кухне счастливая миссис Талис всплёскивает руками. — Наконец-то ты здесь! Сколько я ему говорила, чтобы вы приходили на ужин вместе! — Здравствуйте, миссис Талис, — улыбается Виктор. Она так сейчас непохожа на ту Химену, которую он впервые увидел год назад. Напуганная мать, у которой едва не отобрали сына — и восторженная женщина, у которой за спиной выпекается что-то изумительно ароматное. Он бы и не поверил, что это она же. — Мам, Виктор у нас заночует? У них в общежитии ремонт, я предложил. — Чего ты спрашиваешь? — двигает плечами Химена — совсем как Джейс, коротко, с тем же выражением лица. — Твоя комната — твои правила. Раскладушку себе найдёшь сам. Химена достаёт пирог — от запаха слабеют колени, — разливает чай по кружкам, и вечер летит так, будто Виктор — любимый и желанный гость, что ходит сюда раз в неделю. Может, так оно и есть? Может, так оно и должно быть? Джейс… смешной. Когда Химена выходит из кухни, он тянется к ладони, к колену, лезет лицом к волосам. Будто Виктор мог забыть, что они сейчас друг другу. Не мог. Никогда в жизни не сможет. Его прикосновения щекочутся, ладонь горячая и сухая, дыхание путается в волосах и застревает там даже тогда, когда Джейс отшатывается, прячась от матери, скрывая от неё их хрупкую нежность. Как будто она растает от лишнего взгляда. — …а потом стёкла лопнули, представляешь, мам? Прямо как тогда, в кабинете Хаймердингера, — размахивает руками Джейс, рассказывает про их последний эксперимент. Химена качает головой, переводит взгляд на Виктора. — И вот с ним тебе приходится работать. Катастрофа на ножках! Они смеются тепло, делят этот смех на троих — Джейс не обижается и присоединяется к ним. Осторожно касаясь колена своим под столом. Когда пирог на исходе да разговоров почти не осталось, Химена встаёт из-за стола. — Джейс, посуда на тебе. Я сегодня пораньше лягу — натопталась за день. — Хорошо, мам! Он стоит у раковины, рассказывает о школе, сам себя перебивает стуком посуды и шумом воды. А Виктор тает в этом озере тёплых звуков, забывается и даже задрёмывает слегка, пока особенно звонкая тарелка не встречается с такой же. — Я всё! — Джейс спешно отряхивает руки, вытирает о полотенце, протягивает одну. — Давай отведём тебя в ванную. Виктор кивает. Ему достаётся самое большое и пушистое полотенце, мыло, пахнущее всё той же земляникой, и долгий поцелуй перед тем, как Джейс исчезнет за дверью снаружи. Только завязав галстук после душа, он понимает, что одеваться целиком в форму сейчас необязательно — но руки, подрагивая, всё решили сами. За дверью стоит Джейс — его волосы слегка влажные, рубашка застёгнута — на все пуговицы под самое горло, хотя за столом он расстегнул пару. — А ты? — Я уже. Наверху ещё одна ванная. Идём? Моя… И тут он виновато поджимает губы, словно комнату его вчера похитили, а он вспомнил об этом только сейчас. — Что? — Спальня на втором этаже, — вздыхает Джейс и заглядывает в глаза снизу вверх — Виктор всё не может понять, как у него так выходит, с его-то ростом. — Не страшно, — улыбается Виктор. — Не на десятом же. Джейс не отдаёт ему сумку, медленно шагает рядом, всё пытается подставить руку или подхватить под плечо. — Не мельтеши, — вздыхает Виктор. — Иди вперёд. Наверху Джейс открывает перед ним дверь и вполголоса приглашает: — В царство порока и разврата — добро пожаловать! Они прыскают вместе — и Виктор делает шаг. Внутри… обычно. Обычная мальчишеская комната — у Виктора была бы такая же. Если бы была. Узкая кровать, пара картинок на стенах — ничего откровеннее корсета. У Виктора такой же — будет. Врачи уже прописали, осталось только купить. — У меня тут… — Джейс неловко чешет затылок, горбит плечи. — Ты в детстве что-нибудь собирал? Коллекционировал, то есть? «Проблемы, — откликаются внутренности. — Болезни. Беды. Взрослых, которые пропадают из жизни тогда, когда они нужны больше всего». — Ничего, — отвечают губы. — А ты? — Всякую ерунду, — смеётся он и тянется к верхней полке. — Тут вот — камни. Целое лето собирал самые красивые, чтобы на рунный похожи были. Он открывает банку, заполненную его коллекцией. Серые, синие, чёрные, совсем треугольные и округлые — все и вправду пляшут вокруг того, что вплетён в браслет, но ни один из них — не такой же. — Больше похоже на череду провалов, — фыркает вдруг Джейс и закрывает банку. Виктор ловит его запястье. — Почему? Большой палец вдруг начинает гладить смуглую кожу. Джейс несколько секунд смотрит туда, заворожённо, восторженно. — Потому что искал не то. И не там, — он двигается вперёд, касаясь губами губ, обнимает, прижимает к груди. Камни глухо бумкают в банке, когда их трясут, дыхание спотыкается. Коллекции никуда не пропадут. А ночь короткая. Их выдёргивает стук трости о пол — Виктор отпускает её, чтобы сжать в ладонях его рубашку. Весь большой Джейс вдруг вздрагивает и поднимает плечи. — Что ты? — Громко. Мама услышит. — Её комната далеко, — Виктор не может удержать брови на месте. — Ну и что? Она чутко спит. Джейс тихо запирает дверь, а по затылку Виктора проскальзывает дурашливая догадка. — Ты никого сюда раньше не приводил, да? Джейс застывает у двери. Смотрит испуганно, загнанно. Кивает. — Не… Не хотел. А тебя вот очень хотел. Привести. — «Привести». Ладно, — не может Виктор удержаться от передразнивания. Джейс фыркает, шагает ближе — и снова целует, и снова вжимает в себя. Обнимает этой несчастной банкой, которую так и не убрал на полку. Хочется вернуть каждое прикосновение, в которых Джейс его за год утопил. Их накопилось на недели бесконечных поцелуев, и пусть столько у них сегодня нет, хотя бы часть, хотя бы каплю Виктор мог отдать, отразить от сердца, наполнить тем же теплом, только собственным, не украденным у другого. Мягкие губы касаются кожи под глазом. Ещё раз — уже над губой. — Джейс… — Обожаю твои родинки, — выдыхает он, ещё раз целуя вторую. — Они какие-то волшебные. — Джейс, ты бы коллекцию свою вернул на место. Виктор коротко смеётся, когда светлые глаза смотрят на банку — словно подброшенную прямо в ладонь. — Что ты со мной делаешь, — вздыхает Джейс, шагает к полке и ставит своё сокровище наверх. — Я? — Думать рядом с тобой не получается. — А о чём ты пытаешься думать? Джейс не отвечает — смотрит. Влюблённо и жадно, вот-вот заплачет. — Иди сюда, — шепчет Виктор и тянет руку. Повторять не приходится — Джейс ныряет в объятия как в воду, задержав дыхание, всем собой, снова губами и к губам прижимается, и к родинкам, и шепчет что-то бестолковое и счастливое. — Щекотно! — смеётся Виктор, когда эти губы, не переставая шептать, спускаются к шее. Джейс вплетает свой смех в его, трётся лицом о кожу, фыркает, будто телёнок. Приподнимает над полом и плюхается на кровать, не разжимая рук, роняя Виктора пластом на себя. И кровать нещадно скрипит под ними. — Жанна! — шёпотом ругается Джейс, и как тут удержаться от смеха? — Что смешного? — Ты! — еле выдавливает Виктор, пряча лицо в ладонях, утыкаясь в широкую грудь. Джейс терпеливо ждёт пояснений, гладит по волосам и вздыхает. — Чего ты паникуешь от каждого звука? — улыбка всё ещё тянет губы, говорить почти больно. — Не хочу, чтобы нас застукали, знаешь ли. — За чем? — Виктор вскидывает одну бровь. Джейс отвечает обеими. — Ты знаешь за чем. — Так ты за этим меня сюда пригласил? — Виктор устраивает подбородок удобнее на груди и щурится. Джейс закрывает глаза, роняет голову на кровать и вздыхает. — За этим. Но кровать подложила большую свинью. — На полу я отказываюсь, — Виктор стучит пальцем по пуговице его рубашки. — Пожалей мою спину. — И в мыслях не было, — брови сдвигаются так испуганно, что Виктор верит — даже подумать не успел. — Ты ведь знал, что твоя кровать скрипит. — Знал, — Джейс сжимает пальцами переносицу. — Но не подумал. Я не верчусь всю ночь на постели, знаешь ли, мне и в голову не пришло… — …что ты планируешь-таки вертеться, — Виктор заканчивает за него, и опять смеются оба. — Вик, — внезапно серьёзнеет Джейс. Касается пальцами щёк, улыбается так хрупко, что сердце лопается. — Ты прекрасен, ты знаешь это? — Мне говорили такое пару раз, — поджимает губы Виктор. — Пока не видели трость. Лицо Джейса прошивает скорбью. Вот и он туда же. Вот и он сейчас… — Они идиоты, Вик, — перебивает он все мысли. — Ты прекрасен, с ней и без неё. Без вариантов. Он отложит это на завтра. Бережно упакует, подпишет «Лучшее признание в любви» и сохранит на полках памяти. А сейчас… — Кажется, — пальцы скользнули по пуговицам, — мы с тобой слишком одеты для того, зачем ты меня пригласил. Джейс улыбается с горьковатым пониманием — и подтягивает выше, чтобы поцеловать. Помогает встать — и хихикает вместе с Виктором, когда кровать опять высказывает возмущение. Пуговицы легко выскальзывают из положенных мест, становится больше пространства, чтобы касаться, пока они раздевают друг друга стоя. Джейс выбирает странные точки и углы для поцелуев на плечах и груди, и не сразу Виктор понимает — родинки. Жилеты, рубашки, галстуки остаются на полу — и Джейс вдруг опускается на колени. Взгляд его впивается в пряжку ремня на брюках. Понимание прошивает спину мурашками. — Джейс? — тот с трудом поднимает глаза. — Давай не сегодня. Пара секунд проходит, прежде чем Джейс кивает. Виктор опирается на его плечо и делает шаг к кровати. Тёплые руки тут же цепляются за предплечья, держат крепко — на секунду кажется: сами несут Виктора, даже идти не нужно. Он медленно опускается на кровать — та щёлкает тихо, вежливо. Джейс подшагивает ближе, не поднимаясь с колен, смотрит теперь в глаза, наклоняется поцеловать, греет ладонями щёки, расплетает волосы пальцами, легко царапает спину. — Ложись, — шелестит у уха очень вовремя: спина и так ноет после долгого дня. Виктор медленно опускается, откидывается назад, и его провожают касаниями губ: плечо, сосок, живот. Кровать вежливо молчит — Виктор слишком лёгкий. Пальцы Джейса цепляют ремень, гремят пряжкой, медленно вынимают из петель. Ткань сползает по бёдрам вниз, и от тёплых губ на коже Виктор вздрагивает. Два поцелуя рядышком на правой ноге — бедро левой — колено — второе колено… — Обожаю твои родинки, — опять шепчет Джейс и прижимается губами к очередной. «Ты ещё спину не видел», — мелькает задорная мысль, но её выметает из головы очередным касанием губ к лодыжке. Виктор тихо стонет, не открывая глаза, когда Джейс пальцами давит на серединку ступни, начинает кружить и массировать смелее, приятнее. — Осторожно, — выдыхает Виктор между короткими стонами, смеётся, — я же так… не дотерплю. — У нас вся ночь впереди, — шепчет Джейс и касается губами подушечки пальца. — После рабочего дня. — Да. Ты прав. Прости. Губы движутся по знакомому пути обратно: по следам поцелуев, по родинкам. Виктор помнит каждый его шаг — и складывается пополам, когда Джейс вдруг ломает маршрут, когда вжимается лицом в пах. — Джейс! — Виктор ругается вполголоса, сердито садится. — Прости, — ни капли ему не стыдно: голос довольный, едва не мурлычет. — Прости. Ты такой… — Если у меня сведёт спину — ты будешь виноват. Вот теперь его пронимает — он поджимает губы, глаза опускает. — Джейс, я… — может, не надо было так резко? Джейс неостановим в своей влюблённости, его ведёт, он теряется, всем собой падает в чувства — и его светлый, гениальный ум совершенно отказывает. — Прости, — Джейс обнимает за талию, кладёт голову на колени, подтверждает: — Думать не получается, когда ты — такой. — Какой «такой»? — Виктор запускает пальцы в короткие волосы, слегка кружит подушечками, шевелит кожу. — Счастливый. Мой. Виктор касается ладонью щеки, гладит. Джейс замечает ещё одну родинку — на пальце сбоку, едва заметную — и ловит её губами. — Джейс, — шепчет Виктор, — забирайся на кровать. — Она будет скрипеть. — И что? Спальня твоей мамы достаточно далеко. А даже если и недостаточно — она не девственница и догадается, чем взрослые люди могут так шумно заниматься ночью. — Вик! — умоляет Джейс. — Это моя мама! — Извини, — помолчав, выдыхает Виктор. — Иди сюда. Он утекает на кровать, головой на подушку. Джейс стаскивает брюки вместе с носками, опускается рядом — и шипит на скрип. — Ламели нужно сменить, — бормочет себе под нос, и Виктора опять продирает холодной мыслью — как в прихожей: «А надо ли?» Он не успевает замёрзнуть от неё — тёплые губы касаются родинки на щеке, Джейс трётся носом о нос, улыбается. — Вик, как тебе будет удобно? Под кроватью целый мешок подушек, только скажи. — Откуда столько? — Мама искала себе идеальную. Купила сразу десять, выбрала одну, остальные сюда притащила, — Джейс целует щёку, шепчет: — Так что? Тихий скрип — тихое шипение Джейса — и из-под кровати выбирается мешок. Самая маленькая ложится под колено, ещё одна — под правый бок, под голову Виктор выбирает ещё одну поплотнее. Пару — про запас — Джейс бросает на пол и снова ложится рядом. И снова ругается на скрип. — Джейс, — зовёт Виктор, отвлекает его от ворчания, а себя — от смеха в груди, — всё хорошо. Ладони скользят по груди, губы касаются губ, родинок, тонких ключиц, крепких мышц, пальцы дрожат на щеках и плечах — оба они сплетаются руками и ногами, дышат одним дыханием, и Джейс так теряется, что не слышит этого злосчастного скрипа. «И не надо, хороший мой, не надо». Первое его прикосновение к белью выдирает воздух из лёгких вместе со стоном — и Джейс впивается в губы. То ли заткнуть, то ли проглотить этот стон — неясно, да и неважно уже. Сквозь грохот в голове и жгучие прикосновения он едва вспоминает, что он здесь не только для того, чтобы получать удовольствие. От ответного касания Джейс скулит, его дёргает — и жалобный визг кровати пропустить они уже не могут. — Это так нелепо! — Джейс и смеётся, и хнычет, утыкаясь лбом в грудь, Виктор вторит его смеху, обнимая за шею. — Тебе мешает? — Да! — Сильно мешает? — он скользит ладонью по животу, спотыкается о резинку белья. Джейс с шипением закрывает глаза. — Знаешь, судя по моим ощущениям, не слишком. — Вик! — его чувствительно кусают в плечо, отчего смеха в груди становится только больше. — Ты жестокий! — Разве? — он осторожно двигает пальцами, оглаживает. — Мне кажется, я бережен и нежен. Джейс захлёбывается стоном, впивается в губы, оттягивает резинку белья. Тёплая рука ныряет — и в висках барабанным боем гремит собственная кровь, вибрирующим альтом вплетаются его стоны, густой виолончелью — стоны Джейса, и вся эта симфония довершается флейтовым скрипом кровати. Они двигаются навстречу рукам, срастаясь сердцами, душами, касаясь друг друга лбами, впиваясь губами, оставляя пятна на шеях, ключицах, плечах, задыхаясь и растворяясь… Джейс обрушивается сверху, дышит тяжело и громко, между выдохами касается губами мокрого затылка. Это было бы щекотно, не будь так хорошо сейчас — и даже тяжесть крупного тела совершенно не мешает лёгкости внутри. Джейс вспоминает, что он тяжёлый, скатывается на бок, едва не сваливается на пол — приходится двигаться, вспоминать, какая скрипучая, оказывается, кровать. Их снова разбирает смех — тихий, лёгкий, бесконечно счастливый, — и посреди этого смеха Джейс вдруг тянет руку Виктора к лицу, припадает губами к ладони, смотрит благоговейно, в глазах слёзы набухают. — Чего ты? — Не знаю, — хмыкает он. — Захотелось. Виктор тянется к его губам, приникает, целует медленно, мягко, по глоточку. «И я тебя».