Рождество
22 декабря 2025 г., 01:12
Примечания:
Это как альтернатива основному сюжету или продолжение, хрен его знает
Присутствие писательской пташки стало постоянным раздражителем в техникуме. И сколь оно сильно забавляло, столь же сильно раздражало.
Прошло чуть меньше пяти лет. Токийский техникум ничуть не менялся с тех самых пор; разве что Сугуру покинул его (читай, навсегда), и Сайто исчезла из его жизни. Две чёрные дыры, образовавшие в груди глухую пустоту, остались лишь застарелыми шрамами.
Те двое не выдержали давления магического сообщества, не смогли стать полноценными шаманами, хотя и обладали безграничным потенциалом.
Ладно ещё Сайто, которая так и осталась девицей без стержня — Годжо с самого начала многого от неё не ждал. С тех пор, как они расторгли помолвку, он вспоминал о ней лишь в редкие дни, когда за панорамным окном его пентхауса барабанил дождь. Думал не с печалью, а с лёгким оттенком одновременного раздражения и одобрения. Годжо по-своему радовался тому, что она обрела внутреннюю силу и нашла в себе силы выбрать другой путь, для которого подходила куда больше.
Но о Сугуру вспоминал по-другому. Его друг, которого он считал равным себе, сломался под тяжестью моральных терзаний. Не выдержал ноши не потому, что оказался слаб духом, а потому что Годжо не поддержал его вовремя.
Хотя сейчас это уже не имело никакого значения. Прошлого не воротишь, как ни крути.
Годжо думал, что перешагнул через них обоих, что одиночество, которое он чувствовал, в порядке вещей для сильнейшего шамана. Но думать и ощущать — оказалось разными вещами.
В канун Рождества невыносимо пусто. Он смотрел скучные фильмы. Сначала включил бессмертную классику «Один дома», затем «Американский пирог». Плоский юмор второго кино вызвал у него оскомину. Выключив комедию, выбрал какой-то пустой триллер. Каждый поворот сюжета казался невыносимо банален, от чего суть происходящего становилась понятной уже к началу фильма или ровно на середине. Очередная паранормальная дрянь про ненормальных, покупающих себе дом на отшибе цивилизации, всю картину страдающих от собственной скупости и природной глупости.
За просмотром, сидя на полу перед громадным плазменным телевизором, он то и дело поедал сладости. Каждый новый десерт был таким же пресным, как и первый. Обычно сочная клубника пропитывала язык, а сливки таяли во рту, создавая бесконечный коктейль удовольствия. Но сегодня сладость сливок превращалась в искусственную жирную консистенцию. Клубничный сок раздражающе сочился по зубам в рот, заставляя сощуриться от приторного оттенка. Он механически доел пирожное только ради стимуляции мозга.
«Скучно. А-а-а-а, как же скучно! Чёрт побери!»
Он даже не потрудился встать: опёрся руками о пол, откинув голову назад, лениво посмотрел в потолок. Безделье парализовало, и единственный, о ком он подумал, был Мегуми. Мальчик, которого Годжо приютил после смерти Тодзи Дзенина, стал для него отдушиной в топи бессмысленности — отчаянного одиночества бога на вершине. Но даже мысль о своём будущем ученике сегодня почему-то ничуть не радовала.
Каждое Рождество под аккомпанемент снега за окном, едва усеивающего токийские улицы, он особенно остро вспоминал, какая пропасть разверзлась между ним и этим миром.
Роскошные апартаменты не вызывали ничего, кроме диссоциации. Качественная акустика разносила шум диалогов по гостиной. В моменте он перестал следить за происходящим на экране, видя лишь блеклую рябь в тенях и свете от плазмы. Стерильная зона с качественной мебелью могла восхитить кого угодно, кроме него. На самом деле здесь месяцами отсутствовала жизнь; это была ночлежка, способ скоротать отдых в тёплой кровати, который редко приносил моральное удовлетворение. Лишь фантики от конфет, сваленные рядом, две пустые тарелки и кружки с бутылками газировки разбавляли скучный интерьер хаосом, крича о том, что здесь кто-то живёт.
Годжо попытался устроиться на ковре поудобнее, но это оказалось бесполезно. Было неприятно жестко. Он отсидел себе всю задницу. Но идти на диван тоже не хотелось — как только его туша коснется мягкой обивки, он уснёт как миленький, пропустив единственный выходной.
Тишина в пентхаусе давила на уши сильнее, чем шум битвы. Здесь, на пятьдесят четвертом этаже, даже звуки праздничного города не смели нарушить покой сильнейшего шамана. И от этой идеальной тишины хотелось лезть на стену (или повеситься от безысходности).
Гнить здесь заживо становилось невыносимо. Внутренний азарт заставил его встать и выключить телевизор. Годжо переоделся из домашней одежды в джинсы свободного кроя и лонгслив. Уже затем нашел на журнальном столике смарт-часы, включил зажигательные рождественские композиции через интернет, проверил чат в мессенджере, надел беспроводные наушники и выбрал круглые тёмные очки из запаса. Из-за того, что он носил «защиту от солнца» зимой, его порой считали фриковатым. Ну и наплевать.
Весёлая музыка тут же отвлекла от нелестных мыслей. Годжо криво усмехнулся, надевая на ходу брендовое пальто и проверяя, выключил ли он свет во всём доме. Когда прихожая потонула во мраке, он, позвякивая связкой ключей, выскользнул в холл, закрывая дверь на несколько оборотов.
Спуск с верхних этажей оказался такой же пыткой. Годжо то и дело постукивал носком ботинка в нетерпении, хаотично переключая композиции и глядя на то, как перед ним развернулся панорамный вид на ночной Токио, как будто он смотрел с колеса обозрения.
За толщей отполированного стекла мерцали неоновые огни, смешанные со слепящим светом фар и тусклой тенью фонарей. В воздухе стоял белый туман — смесь снежного марева и пара. Снежинки блестели, как мириады маленьких светлячков, превращая зимний пейзаж в поэтичную картину. Он позволил себе посмотреть лишь на несколько секунд, чтобы «записать» в гиппокамп все детали до мельчайших подробностей. Затем отвёл взгляд, без труда воздвигая барьер между собой и остальным миром.
Годжо мог бы воспользоваться телепортацией или доехать до техникума на «Мерседесе», предварительно добравшись до ближайшей парковки. Выбор средства передвижения был не более чем прихотью: когда ты управляешь законами физики, становится всё равно — садишься за руль, перемещаешься с помощью техник или ходишь на своих двоих. Наличие альтернатив парадоксально делало сам выбор бессмысленным, потому что само действие в любом случае было доступно для него в любой нужный момент.
«Хе-хе, так можно описать всю мою жизнь. Выбор без выбора, да?».
Мысль, пришедшая внезапно, была саркастичным изречением самому себе. Он не стал подавлять неприятное скребущее в груди чувство, лишь принял его, вдохнув воздух полной грудью. На секунду дыхание сбилось, когда лёгкие переполнились морозцем. Затем без проблем выровнялось.
Годжо убрал руки в карманы и, слегка ссутулившись, побрёл по ночным улицам Токио, игнорируя и рассекающие дорогу машины, и случайных прохожих. Как ему не было дела до жизней простых смертных, так и им он был не очень-то интересен. Сильнейший шаман даже не фиксировал во внимании, смотрели ему вслед или нет.
По пути он забежал в круглосуточный магазин и купил себе ламуне. Попивая газировку, он по привычке напевал знакомую песню The Beatles, льющуюся из наушников. Каждый глоток глюкозы искусственно повышал дофамин в крови. Улицы, переполненные жизнью, хоть и демонстрировали контраст между ним и другими, отвлекали своим хаосом. С каждым шагом он ускорялся, превращая расслабленную прогулку в целенаправленный маршрут.
Завернув за угол, Годжо наткнулся на маленький ювелирный магазинчик, прикрытый навесом от дождя и снега. Тонкое стекло демонстрировало прилавок, и он увидел бесчисленные подвески, кольца и серьги, выставленные напоказ.
«Если сюда проберётся грабитель, то точно получит больше пятиста миллионов йен», — подумал он и усмехнулся.
Забавно, что подобная опасность в мире магов была пшиком — неудачей, которую легко пережить. Когда вокруг снуют проклятия, грабители кажутся не больше чем сороками, прилетевшими за золотом и серебром.
«Может, купить и ему что-нибудь? Сегодня же Рождество».
Мысль пролетела мимо, не задержавшись. Снег захрустел под ногами, когда он всего с секунду поколебался. Сомневаться совсем ему несвойственно, но в последнее время такое случалось всё чаще, сбивая его с толку.
Годжо мельком увидел собственное отражение в толще стекла. Безупречная структура энергии, которую запечатлели шесть глаз, была изуродована продольным шрамом, рассекающим лицо от брови до губ. Порез, оставивший отпечаток на нём — неприкасаемом божестве, — не смогла залечить даже Секо. Обратная техника попросту не сработала, потому что сама реальность зафиксировала ранение в его сути, задев и тело, и душу. Это неприятное клеймо навсегда — символ его смертности, несмотря на барьер бесконечности.
В ювелирном магазине играла незатейливая блюзовая композиция. Очевидно, включили её для фона, чтобы скрасить скуку. Продавец за прилавком лениво ковырялся в смартфоне и отвлёкся на него только когда Годжо пересёк порог, пригнувшись и влезая в проём с высоты собственного роста.
— Вам что-то подсказать? — лениво отозвался мужчина, отложив телефон в сторону. Теперь он нетерпеливо смотрел на потенциального покупателя, который то и дело разглядывал изделия, перебегая взглядом с витрины на витрину. — Вам для женщины? Какого возраста?
— Хм-м-м, — Годжо задумчиво протянул, напрочь проигнорировав вопросы. Чужое мнение его совершенно не интересовало, и в подарках он ориентировался исключительно на собственный вкус. — Вот это кольцо, оно из натурального серебра?
— Да, из натурального. Качество гарантируем, — мужчина ответил незамедлительно.
Годжо присмотрелся через тонированные стекла. Консультант явно был шокирован: чужак разглядывал всё так, будто видел как на ладони, несмотря на визуальную преграду. Сильнейший шаман услышал тяжёлый вздох. Он проигнорировал эту реакцию. Привык к тому, что люди в той или иной мере шарахались от него или, напротив, лебезили. Эти две формы взаимодействия с гражданскими тоже были чистой формальностью.
— Я беру, — отчеканил Годжо, уже предвкушая, что скажет писательская пташка, когда увидит, насколько точно он попал в его вкусы. Сосуд обожал всякую мутную символику, препарировал ту так же, как он разбирал мир на атомы, поэтому Годжо лучше, чем кто-либо понимал, что такое исследовательский интерес.
— Благодарю за покупку, — бросили вслед, когда Годжо оплатил подарок смартфоном и отошёл от прилавка.
Перстень упаковали в подарочную коробку. Дизайн явно вдохновлён мифом о Ямато-но-Ороти, восьмихвостом драконе, пожирающем дочерей Идзумо. Ему наверняка прочитают лекцию о том, что это пародия, а подлинное изображение — иное. Ещё и укажут источники в энциклопедиях.
«Мда уж. Как подумаю, так мурашки по коже. То, что для него развлечение, для других — духота полнейшая».
Годжо сунул подарочную упаковку в свободный карман и побрёл дальше.
Хотелось поскорее переместиться поближе к общежитию, но он дал себе аскезу побыть простым человеком. Просто ради развлечения.
***
— Микаге-чааан, встречай гостей! Он распахнул дверь с ноги, даже не постучавшись, как только пересек коридор общежития. Ожидал застать её врасплох, в очередной раз читающей скучную философскую бурду или же корпеющей за рукописью. К его удивлению, он не промахнулся на этот раз. Но и не попал в яблочко. Она лежала за столом, уткнувшись носом в бумаги, валяющиеся в творческом беспорядке. Вся мягкая, одетая в этом излюбленном винтажном стиле. Она была упакована в бежевый оверсайзный свитер, полностью скрывавший фигуру, и мешковатые штаны, одновременно дающие воображению разгуляться и переводящие картину в полностью асексуальную плоскость в зависимости от вектора мышления (да-да, фантазия сработала бы, только если бы он сам захотел развивать её, признавшись себе в этом). Микаге шелохнулась во сне, поежилась, будто бы от того, что он принёс за собой холод с улицы, но так и не проснулась, несмотря на его громкое приветствие. «Ну и соня. Опять что ли бессонницей страдает». Годжо усмехнулся, сделав несколько шагов по направлению к ней. Остановился, замерев в двух метрах, и пригляделся. В одну ловушку дважды он не попадётся — точно так же, как это случилось в прошлый раз, когда он в шутку коснулся её плеча, и ему тут же ответили ударом, застрявшим в бесконечности. Слишком злить её с порога не хотелось, а эта дамочка не терпела нарушения личного пространства без спросу. — Вставай, соня!!! Уже Рождество на дворе, а ты всё дрыхнешь. Так недолго и в спячку впасть. Правда до медведя тебе нужно килограммчиков поднабрать, — Годжо прыснул со смеху, наслаждаясь своей же глупой шуткой. Когда на него отреагировали, медленно подняв голову, он увидел, как за сползшими к переносице стеклами очков в радужке загорелось привычное золото, растопленное в карамели. — Чего тебе, придурок? — выругалась Микаге. Привычная лёгкая хрипотца окрасила её речь непередаваемым слуху шёлком. Годжо расплылся от уха до уха; то, что они с Сугуру раньше принимали за тенор, было результатом этого антиприродного смешения, создавая эксклюзивный оттенок голоса. — Как грубо. Пришел проведать единственного трудоголика, несущего службу в праздник. Каково это, куковать здесь одному в Рождество, м-м-м? Не спарился, а? Сарказм валил из него привычным строем. Годжо смотрел на неё с высоты двух метров, наслаждаясь тем, как кукольные черты постепенно окрашивались недовольством. — Пошёл нахуй. Если больше сказать нечего, свали отсюда. Развлекайся с дружками или мочи проклятья, делай что хочешь — мне наплевать. Но, — она резко развернулась и схватила ручку со стола, пытаясь проткнуть его стержнем и предсказуемо зависнув в пределах его Бесконечности, — не заходи сюда без спроса, если нет поручений. Это моё личное пространство, и ты не имеешь права даже ступать сюда своими грязными лапами, шаман. — Ого-го, какие мы строгие. Забыл, что ты у меня на крючке? Или у нашего Микаге-чана голову отключает от ярости? Ах, да, если хочешь проткнуть меня посильнее, возьми свой танто. Или катану. Может в этот раз выколешь глаз, а не только исполосуешь моё красивое лицо. — Ублюдок…! Микаге, увидев, что попытка ударить его не увенчалась успехом, швырнула ручку на стол. Стук о дерево разбавился фырканьем; компьютерное кресло резко развернулось, когда она уставилась на него испепеляющим кислотой взглядом. — Чего хотел? Говори быстрее и убирайся. — Просто поболтать пришёл. Мне скучно. Ты хорошее развлечение. Вон как кусаешься, аж зубки чешутся, да? Новая порция издевательств была встречена хрустящими костяшками. Микаге сжала кулаки. Годжо хохотнул и, вытащив из кармана подарочную упаковку, швырнул ту на стол почти ленивым жестом. — Что это? Последовал полный паранойи вопрос. Годжо пожал плечами; она была неисправима. Даже если бы пытался болтать с Микаге нормально, его бы всё равно осаждали подобной речью. Так что даже и стараться не стоило. — Ядерная боеголовка в капсуле. Решил побаловаться и испещрить тебя на атомы. Заодно проверю, выдержит бесконечность взрыв или нет. — Ты хочешь умереть? Микаге убийственно зыркнула на него. Искра от маленькой лампы на столе упала тенью ей в лицо, и Годжо заметил яркий отблеск огня, смешивающийся в единый коктейль с золотом. — Ахаха, попробуй! — Годжо поддразнил её без какой-либо задней мысли, указав пальцем на подарочную упаковку. — Не откроешь? Я принес тебе кое-что весёлое. Не боись, не взорвёшься. Микаге поколебалась, но всего с секунду. Окрашенные чёрным лаком ногти без труда открыли коробку, подковырнув крышку, и она достала серебряный перстень, изучая его под лампой. Годжо отметил, как та натянула очки повыше, рассматривая изделие со всех сторон. — Серебро подлинное. Шесть глаз никогда не обманывают, — он констатировал непреложную истину, прежде чем природный скептицизм опять победит здравомыслие, и женщина обвинит его в подделке. — Знаю. Я смотрю гравировку, — тут же отмахнулась от него Микаге, проведя пальцем по выступу хвоста дракона. — Исконно Ямато-но-Орочи рисуют по-другому. Это даже не современная адаптация, а пародия на неё. Стилизация в духе западного фэнтези. От гравюр здесь одно название. Японский прототип никогда не предполагал металлического оттенка чешуи, у него более биологический вид и живой спектр эмоций, в отличие от твоей дешёвки. «Ну началось…» Годжо тяжело вздохнул. Он был не в том настроении и не хотел слушать долгие скучные лекции, каким бы увлекательным процессом это не казалось Микаге. — Надень на пальчик, а не отвлекайся на россказни. Иначе это затянется на весь вечер, — безо всякой прелюдии Годжо нагло схватил её за руку, зафиксировав в своей хватке тонкое запястье, которое Микаге тут же попыталась вырвать. Он же сдавил кость чуть сильнее, не до боли, но до фиксации, и другой рукой забрал у неё перстень, надев его на указательный палец женщины сам. — Ну вот. Впору. Видишь? Шесть глаз никогда не обманывают. Мне не нужно знать твой размер, чтобы подобрать украшение. Тишина почти подавляла. Они оба замерли. Годжо не отпускал, не нарушал интимной атмосферы. Он удерживал её ровно для того, чтобы пронаблюдать, как грудная клетка стала вздыматься чуть сильнее, а мышцы под пальцами напряглись и, свернувшись в канат, стали жёсткими. — Отпусти меня, идиот. Предсказуемая попытка оттолкнуть. Как обычно. Он привык к коготкам. К дилемме дикобраза, в круговороте которой Микаге застряла. Вместо того, чтобы послушаться её, сильнейший шаман решил действовать. — А если не отпущу? Что ты сделаешь? Убьёшь меня, как и грозишься? — Годжо наклонился к ней, обдав чувствительное ухо теплым дыханием, переводя подтрунивание в другое весьма скользкое взаимодействие. — Навредишь своему благодетелю, который позволяет убийце жить, публиковать жуткие романы под чужим псевдонимом и прятать свой пол от всего мира? Ты же знаешь, как много людей хотят тебя использовать, уничтожить или предать? Но мы с Сёко не такие. Даём какое-никакое подобие свободы, которое ты заслуживаешь в таком-то положении. Он сделал паузу, отпустив запястье. Вместо этого пополз скользящими движениями вверх по руке, провёл по изгибу плеча и ключицы, чувствуя тонкие косточки через плотную ткань свитера. — И чем ты отличаешься, интересно? Микаге фыркнула. Подняв руку, вцепилась мертвой хваткой в его локоть, продавливая ногтями одежду через плотную ткань пальто. Боли совсем не чувствовалось, но давление было ощутимым. Годжо нравилось это чувство опасности. Он играл с огнём, заливая его бензином, и ждал, когда разгорится пожар. — Че-е-ем? Ну-у-у, может хотя бы тем, что я с тобой честен? Я говорю, что думаю, и намекаю на то, чего хочу. А ты ведь не сопротивлялась в прошлый раз. Что, теперь уже не нравится? Годжо не разорвал контакт. Наоборот — другая его рука скользнула к свитеру, прощупывая живот через слои ткани. Едва ли он мог осязать рёбра, о которых говорила Секо, когда обследовала женщину. От одного его действия та аж подскочила, и он услышал, как заскрипели зубы от механического трения. — Убери свои руки от ме…! Микаге попыталась отпихнуть его в сторону, но давление изменилось. Годжо пришлось согнуться ещё сильнее, чтобы вдавить её в кресло, вернув обе руки на плечи и зафиксировав положение. — Да? Ты точно хочешь, чтобы я их убрал? Или говоришь так, потому что боишься? Вопросы били точно в корень. Годжо заметил, как она резко отвела взгляд, прикусив нижнюю губу, а затем и щёку. Привычные нервные жесты, которые он уже изучил до боли. Сильнейший шаман знал, как управлять этой лошадкой, на какие крючки нужно мягко влиять и чем цеплять. Пальцы Микаге дрогнули. Он, заметив это, убрал хватку с одного плеча. Затем, сместившись вниз, переплёл их руки воедино. — Ну вот. Ты врёшь. Иначе бы давно попыталась меня убить. — Что тебе нужно? — снова повторила она, уже с нажимом. — Если пришёл сюда просто поразвлечься, думаю, для этого есть Иэйри или та девчонка из Киото. В конце концов, сними любую девчонку в клубе и радуйся жизни, полудурок. Полная злобы речь была лишь симптомом. Годжо видел её насквозь, как будто не только сканировал проклятую энергию и микродвижения шестью глазами, но и читал мысли, генерируемые мозгом. По идее это невозможно физически. Нейронные связи лишь импульсы, бегающие между клетками. Уже то, как они передавали информацию и в каком виде обрабатывались, было загадкой не только для учёных, но и для шаманов современности. — И при чем тут они? Сёко и Утахиме мои коллеги, а обычные люди скучнейшие экземпляры. Не переводи стрелки на них, Микаге-чан. Эта пропитанная намёками речь уязвила Микаге. Она вскинула голову вверх, нахмурилась, раздражённо фыркнув, и снова дернулась, ударив его босой ногой в голень с разворота. — Ай-яй-яй! Больно же! Годжо поморщился, но не отстранился. Несмотря на выпад, он разглядывал каждую микрореакцию её тела. — Я тебе не игрушка на ночь. Убирайся. — Я и не говорил, что ты игрушка. А сказал, что мне скучно. Это принципиально разные вещи. Годжо вскинул руку вверх и вплёл пальцы ей в волосы, слегка надавив на затылок, не больно, но так, чтобы заставить упрямую девчонку посмотреть ему в глаза. Он жалел, что сейчас на нём были очки, и их линзы скрывали явное нетерпение, которое наверняка разгорелось в бесконечности его собственной бездны. — Да будто мне не плевать. Тычок был почти мгновенным. Годжо позволил двум пальцам приблизиться, замерев в нескольких миллиметрах от собственных рёбер. Было видно, что Микаге собиралась ткнуть его ими со всего размаху. — Ты всегда такая напряженная? Расслабься уже. Тело женщины вздрогнуло, словно нажали пальцем на напряженную струну. Микаге фыркнула, сделав выпад к столу, очевидно, пытаясь выгнуться как кошка. Поняла, что бороться с бесконечностью бесполезно, и решила манипулировать пространством. — Умница. Но от меня так легко не убежишь. Он игриво протолкнул колено между её бёдер, резко развернув кресло, вдавил то к столу, используя края в качестве опоры. Пальцы, запутавшиеся в волосах, мягко прошлись по шёлковистым прядям. — Слушай, Микаге-чан. Ты же воин. Если хотела вырваться, то использовала бы природную прыть и когти. Но вместо сопротивления реагируешь и остаёшься на месте. Твоя грудная клетка вздымается всё чаще. От чего — от адреналина или из-за подавленного желания? Как думаешь? Ответа не требовалось. Годжо наклонился, коснувшись мочки уха губами, игриво прикусил, услышав вымученный почти сдавленный вздох. Пальцы Микаге заскребли обивку кресла. — Что ты делаешь, придурок? Не прикасайся ко мне без спроса. Снова спросила. Одно и то же. Она сдалась. Это была полноценная победа. Пытаться всерьёз навредить своему спасителю (или тюремщику, смотря с какой стороны на это посмотреть), было бы глупо с её стороны. Именно Годжо повлиял на верхушку, чтобы старики оставили Микаге в покое. Именно он дал ей какое-никакое содружество и возможность почувствовать себя нужной, пусть и в больном обществе шаманов. Именно благодаря нему она может искать способ стереть душу, чтобы прервать цикл передачи проклятой крови (или удалить реинкарнацию, как ей нравилось думать). И это он избавил Микаге от участи быть поглощённой кланом Дзенин. Годжо просто напоминал дорогой «писательнице», чего ему это стоило. И что он старался не зря. — Я отпущу, если скажешь. Давай, повтори это снова. Он огладил её затылок, затем склонился ниже, заставляя прильнуть к деревянной поверхности стола позади. Годжо не ощущал ого сопротивления. Напротив, Микаге поддалась вперед, выгнулась, потому что её собственные реакции, отзывающиеся на знакомые прикосновения, подводили разум. Женщина прикусила нижнюю губу, и он поймал себя на мысли, что смотрит на выступающую капельку крови чуть дольше, чем нужно, изучая структуру до молекулы. По комнате распространился тихий запах оранжевого вина, томный и насыщенный, перебивающий даже его стойкий одеколон. — Ах, да, вот этот запах… тот, который ты считаешь чумой. Типичная диллема — кто виноват — диллер или наркоман? Годжо тихонько усмехнулся себе под нос, промурлыкав эту фразу. Приятный аромат манил и бросал вызов эго, проверяя, устоит сильнейший шаман или нет. Вместо того, чтобы слизать каплю с её губы, он прочертил языком дорожку от уха вниз — к подбородку. — Са.То.Ру. Год.жо. Что ты…! Прекрати!!! Со всего размаху она едва не двинула головой ему в лоб. Удар опять упёрся в стену бесконечности. Губы искривила усмешка. Годжо позволил себе с дерзостью стянуть очки, бросив их на стол. Тогда она нашла уязвимое место, чуть не двинув ему по голени во второй раз. — В какую игру ты играешь, придурок? — М-м-м? Игра? Чегось? А-а-а-а, точно, забыл! Для тебя же естественные потребности — это просто игра. Он трижды поморгал. Проникновенный взгляд шести глаз разбирал Микаге на атомы; она была самым интересным развлечением со времен того, как жизнь обрела пресный вкус. В моменты, когда ничего не радовало, дразнить и изучать проклятый двойственный экземпляр стало отвлечением от пустого существования сверху. — Ты можешь заткнуть свою биологию в одно место. Желательно туда же, куда заткнул совесть. Язвительный комментарий ударил в такую же стену, как и её физические попытки пробить его броню. Годжо коснулся пальцем губы Микаге, побуждая замолчать. — Знаешь, почему ты такая пресная? Потому что даже не умеешь развлекаться. Мир состоит из разных красок, не всегда приятных, но полутонов, а не сплошной монохромности. И только ограниченный смотрит на него со своей колокольни и думает, что если космосу всё равно — то и мы живем в абсолютной стерильности. Каждый наполняет свой внутренний мир сам, Микаге-чан. Отказ от расширения границ познания — твой самый большой косяк. Оправдываться абсурдом вокруг себя удобно, потому что под этим слоем легко скрыть свой страх жить. Философское изречение, сказанное посреди домогательств, стало последним ударом под дых. Микаге замерла, глядя на него немигающим, но впервые полностью осознанным взглядом. Что-то пробило толщу льда. Возможно, его настойчивые, почти навязчивые прикосновения, которые она и хотела, и не хотела одновременно (Годжо давно замечал, что именно от него она шарахается почти физически, тогда как с другими реакция была глуше). А возможно отсылка к книге всё же дала такой подавляющий результат. Тот факт, что Годжо не только прочитал опус про синюю коробку, но и понял его, наверное, польстило ей как автору. — Зачем это…? Протест, слетевший с губ, звучал растерянным вопросом. Годжо проигнорировал его. Колено между её бёдер продвинулось дальше, и он почувствовал, как оно уперлось в тонкие кости промежности через ткань свободных брюк женщины. — Расслабься, Ёсицунэ. Я же знаю, что ты не такой ханжа, как предыдущий владелец. Просто стесняешься женского тела, не так ли? Мы друг другу ничего не обещаем, значит о предательстве переживать не надо. Это просто разрядка, окей? С наглой ухмылкой сильнейший шаман вкушал реакцию. То, как на безупречной коже выступил румянец, было бесценным опытом. Микаге цыкнула, поддаваясь назад и опираясь ладонью об обивку кресла, издала глубокий вздох. — Делай, что хочешь. Изучай снова, раз так интересно. Развалочная поза, губы, растянувшиеся в мягкой полуулыбке, расфокусированный взгляд из-под длинных ресниц и аура присутствия, излучаемая древней проклятой энергией, — всё это заводило похуже афродизиака, а отравленный мозг, едва оправившийся от испарений оранжевого вина, среагировал мгновенно, пустив в тело импульс. В паху стянуло, кровь прилила к члену, натягивая ткань брюк. Тепло заходило по венам. Эйфория, брызнувшая в кровь гормоны, заставила его издать что-то среднее между мурлыкающим звуком удовольствия и прерывистым рычанием сквозь плотно сомкнутые зубы. Годжо хотел поиграть в обольстителя, но на деле сам же попал в капкан желаний. — Как скажешь. Он не смог сдержать предвкушения. Удерживаясь ладонью в каркас стола, Годжо уверенно нырнул под свитер, минуя свободную футболку под ним, цыкнул, столкнувшись с перетягивающим грудь топом. — Ты бы еще тулуп надела. Это замечание оказалось проигнорированным, но и он сказал эту чушь вскользь, как комментарий к тому, насколько его раздражали неудобства. Подцепив края топа ногтями, он без труда оттянул ткань. Кожа под пальцами была мягкой, бархатистой наощупь. Приятная текстура сочеталась с выступающими острыми рёбрами, которые можно было без труда пересчитать даже мимолетным прикосновением. Годжо зафиксировал ощущения. Пропальпировав кости, поднялся вверх. Затем его руки безо всякого стыда легли на маленькую грудь, ощутимо сжав её. С губ Микаге слетел тихий стон. Тело женщины ударил короткий спазм, и под кожей заходили сухожилия. Последовала животная реакция мышц — что-то среднее между возбуждением и сопротивлением. Жгучий парадокс, от которого Годжо становилось только веселее. — Видишь? Телу наплевать, как ты к нему относишься, нравится тебе быть женщиной или нет. Оно просто чувствует. С этими словами он зажал её сосок между двумя пальцами, прочувствовав в полной мере, как тело девушки выгнулось навстречу. — Нервные окончания посылают стимул в мозг, и ты чувствуешь удовлетворение. Какая разница, какой формы эта стимуляция. Главное что она приносит удовольствие. — Да пошел ты нахуй… совсем придурок…! В ругательствах Микаге не было никакой силы; напротив, если бы старая версия недотроги наверняка оттолкнула его, эта как голодный зверь вцепилась ему в плечи ногтями. — Говоришь одно, а делаешь другое. Типичная женщина, хе. С усмешкой он сдавил её грудь, проминая плоть как податливое тесто под пальцами. Микаге издала приторный нескрываемый стон. Её пальцы нервно дернулись вниз, к его ширинке. — Хочешь прочитать мне лекцию про стимуляцию? Тогда давай проверим и твою стойкость, шаман. Микаге стянула с него ремень, отбросив в сторону. Коснулась молнии, потянув вниз. Раздался отчётливый жужжащий звук соприкосновения бегунка и пластиковых зубчиков. Без труда потянула джинсы вниз к коленям, а следом с ними приспустила боксеры, не разрывая зрительного контакта. Всё это было сложной психологической игрой на выбывание; тот, кто первый нарушит контроль, и проигрывает. Соперничество, перешедшее в борьбу за власть любой ценой. Годжо резко задохнулся, склонившись пониже к креслу и схватившись одной рукой за край стола. Рука, так неожиданно обвившая его член, сцепилась накрепко. Кровь прилила к низу живота мощным потоком. Кожа, прежде защищённая как ментальным, так и физическим барьером, ощутила непривычное человеческое тепло, когда ладонь Микаге заскользила по всей длине умело и ритмично. Он задохнулся от ощущения, когда женщина прильнула ближе, подключив и вторую руку. Микаге потёрла головку методичными круговыми движениями, затем резко опустилась ниже, выставляя острые ключицы на обзор, и коснулась его члена шершавым языком, пройдясь по крайней плоти, а затем оставляя дорожку слюны к основанию. Сатору дёрнуло так, как будто его ударило статическим электричеством. Мышцы живота спазмировали, выгибая его вперёд. «Выгнуло» — это было слишком слабым словом. Его сломало пополам этим примитивным, животным сигналом. Взгляд расфокусировался; все на секунду зашлось белой вспышкой. Импульс пронзил от поясницы вверх, ударив прямо в мозг. Шесть глаз, воспринимающие каждую микрочастицу, впитывали вульгарную картину во всех ипостасях — кипящую страсть проклятой энергии, которая обтекала Микаге красной рябистой дымкой, её тепло, излучаемое телом подобно инфракрасной картинке, и объективную грань реальности, где красивая женщина склонилась перед ним, стоявшим на полусогнутых ногах, и доводила до экстаза. Какофония ароматов кружилась, смешивалась воедино; резкий удушающий одеколон, которым были пропитаны его брендовые вещицы, едва уловимая тень зажжённых благовоний, шлейф оранжевого вина, перегрузивший рецепторы, книжная пыль и телесные запахи, чем они сейчас и делились. Чавкающие звуки сопровождались горячим дыханием и влажным ощущением языка. Сатору прикрыл глаза, обрывая полноценную картинку и наслаждаясь ощущениями. Когда мышцы непроизвольно стали сокращаться, он кончил. Микаге резко остановилась, убрав руку. Этого было так мало. Слишком быстро. Переполненный неудовлетворением и тяжёлым дыханием, Сатору прерывисто высказался. — А ты знаешь своё дело. Кто бы мог подумать, что наша хикикомори с опытом на такое способна? Или так на тебе тысячелетняя память самурая сказалась? Даже знаешь, как лишить мужчину удовольствия. Да, Ёсицунэ? — Главное, что тебе «понравилось». А теперь убирайся. Микаге отстранилась, брезгливо глядя на мокрую ладонь и утирая уголки губ от слюны и спермы. Послышался скрип дверцы. Она открыла шкафчик, вытащив влажные салфетки, тщательно обтёрла каждый палец, будто бы только что коснулась навоза. Само действие выглядело неприятно, и у него нервно дернулась бровь. — … ах ты маленькая самурайская су… Годжо оборвал себя вовремя. Даже для сильнейшего шамана современности обороты, которые сейчас лезли в голову навязчивой жвачкой, были слишком неприличными. — Хорошо. Ты думаешь, что я просто уйду, — Сатору понял эту игру. Его только что унизили, кинув кость как голодной собаке, а потом утянули её прямо из-под носа, дав попробовать самую малость. Он точно так это не оставит, — ну уж нет. Мы не закончим по твоим правилам. Усмешка тронула губы, когда он приблизился, с напором поцеловав её. Свободная рука снова скользнула к затылку; Годжо скользнул языком в приоткрытый рот, исследуя ровный ряд зубов, коснулся нёба, распробовав слюну на вкус. Сладость газировки и десерта спешивались с привкусом мятной зубной пасты. Ощущение было гастрономическим — свежесть и пряность с приторностью ударили в чувствительные вкусовые рецепторы. Он отстранился, довольно облизнувшись. — Хм-м-м. Хочешь, угощу мятным шоколадом как-нибудь? Ты наверняка не ела ничего подобного, да? — Это не твоё дело. Даже если бы и ел, тебя это никак не касается. Предсказуемый и скучный ответ от маски цундере. Минамото, живущий в двадцать первом веке в женском теле, не знал, как себя вести, и примерял маску сломанной поглощённой писательницы, притворявшейся мужчиной. Это было бы мило, если бы Годжо не знал, что подобное существование стоило обычной девушке жизни. А теперь этот самурайский эгоист теперь хотел найти способ сдохнуть, возродившись тысячелетие спустя. — Ну и ирония. Хорошо живётся в чужом теле? Пишешь романы по привычке или потому что самому нравится? Его смерили холодным оценивающим взглядом. В радужке, в которой прежде плескалось холодное золото, сейчас медленно проявлялся багрянец. Годжо обдало холодком, который пробежал мурашками от кончиков пальцев рук до самых ступней. Это был сэки — чистое намерение убить — и оно было прекрасно! — Знаешь... ты ведь пришёл сюда, чтобы отыграться на ком-то из-за годовщины смерти друга. Разве не так? Сильнейший шаман настолько слаб, что ищет, куда бы спустить пар. Весело. Губы Микаге сардонически дрогнули вверх. Годжо побледнел. Удар пришёлся в самое незащищённое место — едва зажившую рану. Ёсицунэ вонзил пальцы ему в сердце и расковырял мясо до самых мышц. Желваки заходили на лице сильнейшего шамана. Он сжал и разжал кулаки до хруста суставов. Опасная аура, прежде подавляемая, испустилась плотным ровным слоем, застыв в пространстве. Он ощутил прилив холодной проклятой энергии. — Не смей. НИКОГДА больше НЕ СМЕЙ даже упоминать ЕГО в моём присутствии. Годжо сделал шаг вперед, и его рука снова коснулась плеча Микаге, стиснув до боли. — Иначе что? Убьёшь меня? Или накажешь? Кажется это ты только что втирал мне про удовольствие. А сам пришел закрывать дыру сексом. Как же жалко, шаман. Ёсицунэ даже не поморщился. Сэки, испускаемое его взглядом, гипнотизировало. Годжо невольно отвлёкся на секунду, проваливаясь в бездну. Лишь затем глухой смех, лишенный радости, вырвался из его горла, и грудная клетка содрогнулась при напряжении мышц. — А ты дерзкий, самурайчик. Не отбиваешься от меня, потому что вспоминаешь о братике? Очередная уничижительная фраза заставила маску писательницы дать трещины. Надлом, похожий на вазу, скреплённую золотом, — кинцуги — такой вот совершенной в своем несовершенстве была социальная роль, которую носила древняя душа. — Это не…! Возражение умерло в зачатках. Годжо видел, как взаимно всковырнул старую рану. Древнее существо перед ним на мгновение стало человечным, почти нежным в своём жалком и прекрасном обличье. Нижняя губа Ёсицунэ дрогнула, на глазах выступили слёзы. Годжо поднял руку, почти заботливо собрав влагу с щеки. Для того, кто только что играл безупречную роль и имел тысячелетний опыт, реакция существа перед ним была слишком милой. Годжо не мог не умиляться. Под колючками ежа, защищающего себя всеми силами, пряталась чувствительная кожа, и шесть глаз впитывали перемены в ауре. Нестабильная давящая как лавина проклятая энергия стихла, свернулась в подобие эмбриона. Годжо нежно коснулся щеки древнего проклятья и накрыл сухие покусанные в кровь губы поцелуем, поглощая росу сладкой крови себе в рот. Рецепторы завопили тревогой, когда терпкость белого винограда сплелась воедино со сложным коктейлем цитрусовых. Он жадно углубил поцелуй, нуждаясь в большем, скользнул рукой к талии, приобнимая со спины. Отрываться не хотелось. Говорить им было не о чем. Все философские измышления сменились стойкой жаждой близости. Годжо, привыкший воспринимать спектры информации, наслаждался. Лишь спустя минуту он отстранился, убрав чёлку с мокрого лба сосуда самурая. — Ёсицунэ… не плачь. Имя слетело с губ вновь. Игра была окончена. Он удержал Ёсицунэ за плечо, когда самурай дёрнулся, всхлипывая. — Уходи… пожалуйста… Просьба звучала слабо. Голос с приторной смесью женского и мужского нежного звучания сейчас стих, понизился до полушепота. Годжо не отстранился. Напротив он дёрнул самурая на себя, мысленно наслаждаясь лёгкостью. Ёсицунэ почти ничего не весил. Возможно, то заслуга женского сосуда. Но Годжо был уверен, что проклятье перестроило Микаге под себя перед полным воплощением в новом теле. — Разве не легче? Когда кто-то рядом? И когда выпускаешь всё наружу…? Вопрос всколыхнул протест. Ёсицунэ нервно дернулся и, подняв голову, процедил, скрипя зубами: — Легче? Когда ты лапаешь меня без спросу? Или когда оскорбляешь, превращая в сорт дерьма? Или когда спускаешь на мне стресс, потому что сам ничего не чувствуешь? Что из этого должно мне помочь? Годжо тяжело вздохнул, отстранившись. В своем азарте он совершенно не подумал о морали. Для него это была мимолетная игра, попытка вывести на эмоции того, кто глубоко закопал в себе человечность из-за страха очередного предательства. — Лучше ощущать себя дерьмом, чем ничего не чувствовать. Эта твоя «Синяя коробка» полная дерьмо, и ты не должен становиться детективом тупой истории. Годжо нервно потёр затылок. Теперь, когда завеса тяжбы между ними стихла, оставляя экзистенциальную усталость обоих, он больше не играл роль, полностью опустошенный. — Я не хочу, чтобы ещё кто-то сломался. Сугуру ушёл. Думаю, что всё могло получиться по-другому, если бы я сделал хоть что-то, — он поморгал, смахивая наваждение с глаз, — ты как он. Не слышишь меня и не чувствуешь себя живым. Гниёшь заживо и просишь эвтаназию, хотя тысячу лет убивал сосуды в жажде жизни. Не потому, что искренне хочешь умереть. А потому, что тебе страшно жить. Я уже говорил. — Ты прав. Ёсицунэ не стал отрицать. Он нарушил напряжение, повисшее между ними. Отошёл к окну, приоткрыл его, впуская воздух в комнату. — Это тело — клетка, о которой я не просил. Посмертный обет был ошибкой, и я об этом сожалею. Обе наши жизни были предрешены заранее — и моя, и этой девушки. Я не хотел превращать её в жертву, а она не должна была становиться сосудом. Мы оба заложники. И бунт бесполезен. — Опять эта философская бурда, - Годжо втянул свежий воздух в лёгкие и потянулся к солнцезащитным очкам, вернув их на место, — космосу действительно может быть всё равно. Люди дохнут каждый день. Проклятья рождаются, хотим мы того или нет. Может быть, мы боремся с ветряными мельницами. Даже я не всесильный, как видишь. Да, наша жизнь — рулетка, просто воля случая. Ну и что с того? Какая разница, раз уж мы не можем предсказать её? Когда Ёсицунэ резко развернулся к нему, похлопав ресницами, Годжо улыбнулся, наслаждаясь растерянностью на безупречном лице, сошедшим с японских гравюр. — Жизнь может быть дерьмом. Полным дерьмом. Как и проклятия, которые нам приходится истреблять. Но, знаешь, даже ветряная мельница не бессмысленна по определению, если есть мизерный шанс изменить хоть что-то. Надо пытаться, даже если тебе кажется это бесполезным. Годжо резко повернулся, приподняв руку вверх и расслабленно помахав ею в воздухе. — Потому что лучше прожить дерьмовую жизнь, наслаждаясь мелочами сегодня, чем консервироваться в банке или в «Синей коробке». Суть жизни в эмоциях. Неважно каких. В них весь вкус. Как соль, сахар и приправы, понимаешь? Без них еда пресная и похожа на бумагу. Он прошёл к двери, коснувшись ручки, повернул её. — Поздравляю с Рождеством, Ёсицунэ. С тридцатипятилетием. Завтра мы едем в Камакуру. Пора покончить с Хатиманом и «Синей коробкой».
