Рабочее название «Корона и вера.»

Колокол прозвучал один раз - не чтобы позвать, а чтобы напомнить. Тилил не вздрогнула. Она стояла у окна, где стекло ещё хранило ночной холод, и смотрела на внутренний двор замка. Внизу слуги рассыпались по камню, как тёмные зерна: кто-то тащил бочки с водой, кто-то поднимал охапки поленьев, кто-то - голову, чтобы успеть отвести взгляд, когда её силуэт появлялся в раме. Привычка двора: видеть – и делать вид, что не увидел. На подоконнике лежала лента из тонкой кожи. Её любимая - тёмная, почти чёрная, пахнущая воском и железом. Тилил провела по ней пальцем, как по горлу невидимого человека, и спокойно завязала волосы. Она не любила, когда пряди падали на лицо. Мир и так достаточно мешал думать, чтобы позволять ему мешать ещё и волосами. За дверью послышались шаги. Осторожные. Не мужские. Не слуги - слуга вошёл бы без стыда. Шаги того, кто знает своё место и боится ошибиться. — Войдите, - сказала Тилил, не оборачиваясь. Дверь отворилась на ширину ладони. В щель просунулась голова фрейлины - ещё девчонки, с глазами, как у зайца: круглыми, влажными от постоянного ожидания удара. — Ваше Высочество… Его Величество просит вас к утреннему псалму, - прошептала она, будто стены могли донести её слова в исповедальню. Тилил улыбнулась - ровно настолько, чтобы девчонка решила: принцесса милостива. Ей была нужна эта иллюзия. Иллюзии - самая дешёвая валюта. И при этом самая ходовая. — Скажи отцу, что я приду, - ответила Тилил. — И скажи, чтобы не ждал меня рано. Я люблю, когда молитвы звучат ясно, а не с сонным языком. Фрейлина торопливо кивнула, будто получила помилование, и исчезла. Дверь закрылась мягко, не хлопнув. В замке боялись громких звуков - после того, как сюда пришли люди в белых накидках и сделали тишину частью порядка. Тилил взяла со стола перстень - тонкий, золотой, с печаткой королевского дома. Перстень отца. Не её. Пока — не её. Она надела его и посмотрела на отражение в стекле. Лицо было спокойным, даже красивым - но красота, за которую благодарят, не стоила почти ничего. Ценно было другое: умение выглядеть так, будто внутри нет ничего, что может дрогнуть. Снизу вновь ударил колокол - уже дважды. Псалом начинался. Тилил сняла перстень и положила его обратно - аккуратно, как возвращают меч в ножны. Пока - не её. Королевская часовня пахла ладаном и мокрым камнем. Здесь всегда было сыро - то ли от старости стен, то ли от того, что слишком много людей шептали внутри свои грехи, и камень научился их удерживать. Знать стояла рядами, словно доски в плотине: каждый знал своё место и каждый делал вид, что не видит, как вода уже ищет щели. На возвышении - алтарь и два трона. Один - для короля. Другой - для королевы. Сегодня королева выглядела уставшей. Как человек, которому всё чаще приходится играть счастье, чтобы не слышать, как роль скрипит. Король сидел прямо. На нём была простая тёмная мантия без золота - знак благочестия, который любили показывать людям. Лицо строгое, почти каменное. Только глаза - глубокие, тёмные, такие же пустые, как у Тилил, - выдавали привычку приказывать не потому, что это нужно, а потому, что он не умел иначе. Слева стоял Дункан. Старший. Наследник. Девятнадцать. Он был слишком молод для своей тяжести и слишком горд, чтобы признать, что тяжесть его ломает. Плечи прямые, подбородок поднят. Взгляд - всё ещё мальчишеский, который пытается стать мужским и потому становится жёстким. Тилил подошла без спешки, как будто у неё было время на всё, включая вечность. Остановилась на шаг позади Дункана - не рядом. Рядом стоит равный. Позади - тот, кто наблюдает. Священник в белом поднял руки. Движение было медленным, почти торжественным. На ткани были вышиты тонкие символы - не чудеса, а угрозы, завернутые в красоту. — Господь порядка видит сердца, - произнёс он. — И карает тех, кто впадает в ересь. Тилил слушала. Не слова - паузы. Паузы всегда честнее. «Ересь», - подумала она. Удобное слово. Им называют всё, что не подконтрольно. В дальнем конце часовни что-то пискнуло - тихо, как мышь. Новорождённый. Королева едва повернула голову, будто сердце ещё помнило, что оно не только знак на груди. Тилил не повернула. Младенцы не виноваты. Но и не святы. — …и да будет наказан тот, кто поднимает руку на кровь, данную короной, - продолжал священник. Тилил посмотрела на собственные руки. Чистые. Ногти коротко подстрижены. Пальцы тонкие, спокойные. Руки человека, который может держать чашу, нож или молитвенник одинаково уверенно. Она подняла взгляд - и поймала взгляд священника. Тот задержал его на долю секунды дольше, чем позволено. В этом взгляде не было желания. В нём было узнавание. Он знал. Не её мысли - но её возможность. Тилил улыбнулась почти незаметно. В этом мире достаточно одного человека, который верит, что ты способен на худшее, чтобы худшее стало реальнее любого благословения. После псалма король позвал её не словами - жестом. Одним движением пальцев, как зовут полководца. Или собаку. Она подошла. Король не встал. Он никогда не вставал первым. — Ты опоздала, - сказал он тихо. Только для неё. — Я пришла вовремя, - ответила Тилил. — Вы просто привыкли, что все бегут к вашему голосу быстрее, чем к собственному страху. Король прищурился. На миг под маской проступила усталость человека, который боится потерять власть больше, чем боится смерти. — Ты слишком остра на язык. — Острый язык дешевле меча, - сказала она. — И порой режет глубже. Он медленно вздохнул. — Сегодня приедет посланник Церкви. Верховный викарий требует ответа по восточным походам. Им нужны люди. Деньги. И… согласие. Тилил смотрела на него и думала: вот он, настоящий трон. Не золото. Не символы. А необходимость постоянно кормить тех, кто рядом, чтобы они не откусили тебе руку. — И что вы ответите? - спросила она. Король посмотрел на Дункана, будто тот уже был частью решения. — Они хотят, чтобы Дункан поехал на Восток. Считают, что война научит его быть мужчиной. На мгновение в Тилил что-то дрогнуло. Не жалость. Не страх. Точность. Если наследник уедет - двор останется без щита. — Мудро, отец, - сказала она. — Война делает людей сильнее. Или короче. Король не заметил второй части. Или сделал вид, что не заметил. А Тилил уже знала: сегодняшний псалом был не о Боге. Он был о порядке. И порядок скоро придётся переписать.