Резина

Понятие брака похоже на резину. Тянется, пока на месте натяжения не поднимется температура и резина не хрустнет. Вокс последние три месяца наматывает её на кулак, как подросток липкую жвачку на палец, и всё тянет, тянет, тянет. Всё дальше. Всё плотнее. До синевы на коже. До тупой онемевшей боли. Резина — выдерживает. Брак — тоже, но Валентино от давления начинает идти на принцип. — Ты заебал, — говорит он. Будто заваривает чай. Будто комментирует что-то, что вообще его не касается. — Я думал, мы вылечили твою болезнь, Вокси. И Вокси дёргается. Конечно, дёргается. Пять утра. Очень плохие пять утра. Те самые, когда мозг работает на автомате, а совесть — нет. Вал должен спать, а он сидит в темноте, как привидение, съедаемое ревностью и желчью. Смотрит. Ждёт. Поймал. Резина на коже Вокса режет запястье, впиваясь в мясо, и тянет в сторону. Это, говорят, как удар хлыста — будто тебе сначала свист показывают, а потом кожу снимают вместе с воздухом. И Вокс предпочитает не думать, откуда он это знает. Он делает шаг — и мир плывёт. Не красиво. Не эстетично. А как кислота, которую случайно пролили, и она разъела стол. Его мутит. От Вала. От ревности, которую Вал закатывает в сцену, как свою вонючую синтетическую дурь в косяк. От самого себя. Изнутри его кто-то берёт за рёбра и встряхивает. Дёргает вниз, ссучивая органы и пропуская их сквозь пальцы. Как будто хочет его вывернуть и посмотреть сегодняшнее меню. Кислота поднимается по пищеводу медленно, цепляя гланды и надавливая на язык. Слюны во рту слишком много — она вязкая и сладковатая. Вокса сгибает пополам. — Это… — звук, который он произносит, больше похож на бульканье. В ушах пищит, перед глазами пляшут кляксы — красные, жёлтые, те, что видят люди, когда жмурят глаза перед тем, как потерять сознание. Ноги сами ведут на кухню, но слушаются плохо: волочатся до безобразия медленно, путаясь. Раковина принимает его так, будто ждала всю ночь. Его рвёт. Громко. Грязно. Отвратительно честно. — Был просто ужин, — плюётся он, будто пытается выплюнуть не остатки рвоты, а своё жалкое оправдание. — Ммм… — выдаёт Валентино. Он облокачивается на дверной косяк и даже не пытается помочь. — Теперь-то я тебе верю, что это был всего лишь ужин. Откушенного члена там, ведь, нет. Ублюдская ухмылка на лице Вала тянется медленно, как расползающийся порез. Вокс не хочет отвечать, потому что горло саднит, а во рту противное послевкусие. Оно ощущается помойным ведром, где неделями киснет одна и та же вонь, и противно липнет к зубам, как бактериальный налёт, который стоматологи счищают металлическим крючком. Он вдавливает пальцы в глазные яблоки и хочет отключиться. Перезагрузиться. Побыть пустым, как экран, который не включился вовремя. А ещё — выпить кофе, покурить и, возможно, поспать какие-то жалкие пару часов в качестве милостыни. Валентино попускает. Резина, натянутая до визга, вскакивает обратно, будто её подстрелили. Вал хлопает дверью спальни — слишком громко, слишком театрально, слишком Вал. Он хорошо играет роль. Чужую. Такой примерной жены, чьё тело он выпотрошил, потом бережно высушил кожу и сейчас пытается натянуть её на своё долговязое тело. Кожа сидит плохо, швы расходятся, но Валентино делает вид, будто это мода такая — эксцентричная. Вокс тоже делал вид. Он проводил пальцами по швам, вдыхал приторные духи, убеждая себя, будто счастье и есть этот костюм из чужой кожи, который вот-вот треснет под руками. Они не клялись друг другу в вечной любви, а в верности — и подавно. Они сплёвывали физический голод друг другу в рот, предварительно смазав подобием понимания гортань. Чтобы глотать легче было. Потому что Вокс знает: Валентино регулярно трахает шлюх со своей студии. Вокс знает, что того белобрысого парнишу по имени Энтони, которому едва исполнилось двадцать пять, он трахает чаще других. Наверное, они трахались на студии. Наверное — и на их кровати. И на кухонном столе, который Вокс сейчас держит ладонями, чтобы не упасть. Но Вокс не видит проблемы. И Валентино тоже не видит. Не замечает таблеток. Не замечает, как у Вокса дрожат руки, когда он смотрит на дорожку кокаина — как голодная собака на кость. Не замечает или делает вид, что не замечает, как Вокс контролирует всех вокруг, пока они не ломаются, как дешёвые китайские игрушки. Валентино никогда не задавал лишних вопросов — он был идеален в этом плане. С Воксом они пересеклись пару лет назад, по работе. «Работе» — это когда Вал ищет, куда надавить, чтобы его шлюха перестала путать собственную жизнь с правами человека. А Вокс — по доброте душевной, конечно — взломал её аккаунт на фейсбуке. Он тогда представился Мартином. Парнем из северной Германии, который приехал в Америку развивать свой klein бизнес. Большие планы. Стандартный набор, чтобы люди не задавали вопросов. Вокс врал, безбожно врал. Своё настоящее имя и личность он похоронил в адреналиновой горячке, когда с безумными глазами и дрожащими от холода и дождя пальцами закапывал свой первый труп. Он попал в неприятности. — Винсент, дружище, ты работаешь неаккуратно. В этом, безусловно, есть свой шарм, но, думаю, при свете дня твою абстракцию никто не оценит. Ах, да. Глупые проблемы, которые становятся смертельными, когда ты обращаешься к неправильным людям за помощью. Аластор. Человек, к которому нельзя идти даже за солью, а Вокс пришёл за спасением. Аластор помог — по-своему. Он вел вечерние эфиры на радио и какую-то мутную деятельность в свободное время. Иногда они выпивали. Вокс рассказывал про видеонаблюдение, про свою вшивую бизнес-модель для их провинциальной глуши. Аластор слушал, поправлял длинными пальцами вьющиеся пряди у лица и просил обновить виски. Вокс подвисал в такие моменты. Он скользил липким взглядом по линии челюсти, по острому кадыку, по воротнику рубашки, стоящему так высоко, будто охранял чью-то тайну. Хочется. Хочется так, что в зубах ноет. Хочется расчехлить эту аккуратную упаковку. Сорвать пуговицы, сбить дыхание, добраться до кожи, грубой и живой. Провести по ней пальцами, а потом — языком, как по ране. Хочется ощутить вкус того, что лучше не трогать. В такие моменты Вокс прочищает горло. Облизывает сухие губы — медленно, почти болезненно, как человек, который пытается стереть желание с лица, но оно всё равно проступает на коже, как синяк. — Я знаю, Ал, ты настроен скептически. Но ты только подумай, — алкоголь выбивает тормоза, и Вокс хлопает Аластора по плечу, задерживаясь на секунду дольше. — Тут люди пропадают, никто, ни черта сделать не может. А камеры. Они могут подарить иллюзию безопасности, иллюзию контроля. Он улыбается, как человек, который уверился в собственном бреде. — Так что вряд ли я прогорю. Надо только найти финансирование. Вокс говорит, говорит, говорит. Слова льются, как дешёвый бурбон: обжигают, воняют, но всё равно льются. Он несёт эту хлипкую бизнес-херню про камеры, про безопасность, про контроль, который кому-то там нужен. Кому? Одному только Воксу, на самом деле. И он не видит. Не видит, как в чужих глазах становится темнее. Как будто кто-то там внутри медленно выключает свет. Как будто кровь поднимается — не вены, не капилляры, а само желание. То самое, в котором нет ни капли романтики, зато много насилия. Он не видит, как уголки губ дёргаются. Не в улыбку — в судорогу. В ту хищную гримасу, которую делают животные, когда уже решили, в какую часть горла вцепятся. Аластор чуть склоняет голову, прислушиваясь не к словам, а к дрожи между ними. К тому, как Вокс сглатывает. К тому, как пересыхают губы. К тому, как голос ломается на полуслове — так, что хочется надавить пальцами на кадык и услышать, как он хрустит. Вокс говорит. Он не замечает. А Аластор смотрит на него так, как смотрят на человека, который ещё не понял, что уже стоит на коленях. Что он уже согнулся ровно настолько, сколько нужно, чтобы его можно было сломать — и он даже не почувствует, в какой момент. Вокс выходит из бара окрылённый. Не радостный — готовый рвать. Адреналин приятно лижет живот, поднимаясь к рёбрам, царапая изнутри. Ему кажется: ещё чуть-чуть — и он вспорет весь этот город, как перезревший нарыв. Гной пойдёт струёй, тёплой, тяжёлой, смешается с кровью и грязью — но кому не плевать? Это всё фон. Главное — его наконец-то увидят. Заметят. Оценят. Погладят по голове внутреннего зверя, который давно ходит по клетке и стучит когтями по рёбрам. Но жизнь работает не по его правилам. Ей похуй на его планы. На его видение. На то, как сильно он хочет взлететь. Всему нужно топливо. Даже мечтам. А бизнесу — тем более. Вокс старательно прёт вверх, раздирает ногтями стенки, не замечая, что под ним всё уже гниёт. Амбиции пожирают бюджет. Быстрее, чем он успевает его прикрывать. Дыры растут. Люди уходят. Счета копятся. Зверь внутри недовольно скребёт — ему мало. И возвращать приходится больше, чем брал. Погода в тот день была такая отвратная, а у Вокса было такое мерзотное настроение, а чувак так чувственно тыкал его мордой в собственные проёбы. А нож так удобно лежал рядом. Он действовал на эмоциях, грязно, нервно, неаккуратно. Нож вошёл плохо, вышел хуже. Фонтан из шеи ебашит в потолок и тёплая струя хлещет ему на руки, на лицо, на пол, на всё — без разбора. Он в каком-то тупом, животном бреду пытается ладонями закрыть рану, будто собственными пальцами может заткнуть это место. Паника, на грани истерики, накрывает удушливой волной. Сжимает горло и засасывает под ложечкой. Вокс тянет себя за волосы, резко, до боли. Хочет оторвать себе скальп, снять этот пульсирующий кошмар вместе с кожей. Кажется, что так будет легче. Или тише. Мужчина рядом хрипит, смотрит на Вокса снизу вверх — моляще, отчаянно, дико человечески. А он тупо пялится и не находит в себе сил пошевелиться. Ни рукой, ни ногой, ни мыслью. Внутри — только один звук. Пульс. Гулкий, тупой, рвущийся к вискам. Он стоял так, пока тело не перестало трястись. Пока хрип не оборвался. Пока в комнате не осталось только он, кровь и тишина, которая кричала громче всего. Вокс плохо помнит, что было дальше. Он вроде пару раз хватался за телефон — пальцы дрожат, экран весь в крови, сенсор не реагирует, будто тоже от него шарахается. Он пытался набрать кого-то, кого — сам уже не знает. И каждый раз, когда палец почти касался вызова, — срывался. Отбрасывал телефон, как жука, которого боишься раздавить, но всё равно давишь. У него не было знакомых для таких случаев. Точно не было. Так он себе внушал, сидя в луже крови, чувствуя, как она липнет к коленям, к штанам, к сознанию. Как тянет вниз. Как Аластор его нашёл — Вокс никогда уже не вспомнит. Мозг просто вырезал этот кусок. Он просто помнит, что Аластор стоял в дверях. Наглаженный, сухой, собранный, будто на улице дождя не было вовсе. Или его действительно не было и это просто Вокс выпал из реальности на слишком долгий временной промежуток. Аластор презрительно оглядывает гостиную. Словно рассматривает чужие кишки под лупой, пытаясь понять, что за мразь жила в этом теле до вскрытия. Потом, аккуратно, на носках, перепрыгивает лужу крови. Как балерина с отвратительным вкусом. — Подъём, дорогой друг! — Аластор говорит как-то чересчур живо. — Твоя мазня скоро начнёт смердеть. — Он гаденько хихикает. Звук неприятный, влажный, будто кто-то языком прошёлся по ржавчине. Носком ботинка Аластор лениво поворачивает голову трупа. — Я знаю одно место, — продолжает он и замирает, будто даёт слову настояться. Делает паузу. Смотрит на Вокса. — И ты знаешь. Все знают. Аластор неопределённо пожимает острыми плечами. Движение лёгкое, почти безразличное. — Но там почему-то никогда не смотрят, — добавляет он, наклоняя голову, — а значит, никого не находят. — Подмигивает. А Вокс сидит на полу и пытается заново научиться слышать. Слова доходят до него с опозданием. Он смотрит на Аластора и понимает, что сейчас мир перезапускается и инструкции к обновлениям у него нет. — Ты совсем не понимаешь, когда тебе говорят? — голос Аластора режет воздух. — Я сказал, поднимайся. Удар приходит слева. Боль вспыхивает на щеке и тут же расползается, как разлитый спирт. Вокс ошарашено пялится вверх, будто потолок внезапно стал важнее всего остального. В ушах звенит. Мир на секунду выравнивается — слишком резко, чтобы быть комфортным. — Прости, дружище! — Аластор улыбается, будто только что пролил кофе. — Но это самый быстрый способ привести человека в чувство. Проверено. Он деловито закатывает рукава рубашки до локтей. Проводит ладонью по волосам, зачесывая их назад, и в этом жесте больше порядка, чем во всей гостиной Вокса. — Ну-с, — тянет он с почти весёлым нетерпением. — Приступим. С лёгкой руки Аластора всё укладывается в два часа. Два часа, подумать только. Два часа и гостиная блестит, два часа и последняя экспрессия того чувака стерта мешаниной из Ферри и средства для мытья пола. Из Вокса так себе химик. Он просто мешал. Старательно. Минут пятнадцать — в ванной, пока Аластор где-то за дверью занимался телом. Едут в гробовой тишине. Вокс нервно стучит пальцами по рулю, когда они стоят на светофоре. Раз. Два. Красный. Будь его воля, он бы уже у дома вдавил педаль в пол. Хочется как-то побыстрее. Куда угодно — лишь бы это «сейчас» закончилось. Он нетерпеливо елозит по сидению. Как школьник, которого держат после уроков. Перед машиной какая-то бабка тащится через дорогу. Медленно. Словно делает это назло лично ему. Уже оранжевый, а она даже до середины не дошла. Вокс думает, что для вечерних прогулок уже поздно. Что они почти выехали из города. Что улица пустая. А бабка — перекати-поле. Ей неоткуда идти и некуда. Наверное, тоже кого-то закапывала. Нерадивого муженька, например. Тихого. Скользкого. Слишком долго жившего. Мысль смешная. Она его веселит. Он даже улыбается. Вокс прикидывает: в теории он успеет. Между обочиной и бабкой. Чуть вправо. Чуть газа. Нога дёргается. И тут Аластор вцепляется ему в бедро. Крепко. Без лишних движений. — Не вздумай. Голос ровный. Спокойный. Так говорят люди, которые уже всё посчитали. И правда. Чего это он. Если их сейчас тормознут — это будет катастрофа. Такая, после которой всё закончится быстро и навсегда. Вокс сглатывает. Вытирает пот под нижней губой тыльной стороной ладони. Светофор меняется. Бабка наконец доползает до тротуара. Аластор убирает руку. Как будто её там и не было. Машина трогается. И Вокс дышит снова — коротко, поверхностно, ему только что напомнили, насколько легко всё испортить. Они едут всё в той же тишине. Только теперь она не пустая, а забита ожиданием. Только теперь её иногда разрезает голос Аластора. — Прямо. — Теперь налево. — Ещё двести метров. Как навигатор: без эмоций, без пояснений. Воксу кажется, что это тянется грёбаную вечность. Дороги петляют, светофоры сменяются тьмой, они тормозят, снова едут, снова поворачивают. Город редеет. Огни становятся редкими, но это всё ещё жилая местность. И Вокс начинает беситься. Он всё ещё не видит места. Ничего похожего на укромное. Ничего, где можно остановиться, вытащить тело, сделать дело и наконец выдохнуть. Только дорога. Заборы. Пустыри. Чёрные окна. Ему хочется спросить, сорваться, рявкнуть. Но он молчит, потому что знает: если начнёт — не остановится. — Направо. Голос звучит вдруг слишком близко, слишком спокойно. Вокс дёргает руль. Резко, даже чересчур. Машину чуть ведёт. Зад заносит, колёса скользят по ещё мокрому асфальту. Секунда — и всё могло бы пойти не так. Аластор даже не дёргается. Не хватается за ручку. Не повышает голос. Он просто смотрит вперёд. И в этот момент Вокс вспоминает одну неприятную вещь: этот маршрут — не импровизация. Это не «по ситуации». Это не поиск. Это дорога, по которой уже ездили. Перед ними — старый мотель. И Аластор не соврал: его знают все. Едешь — видишь. Проезжаешь — забываешь. Он стоит у дороги, как выброшенный зуб — вроде ещё во рту, но уже мёртвый и полусгнивший. Выцветшая вывеска с перегоревшей буквой мигает даже сейчас, хотя электричества здесь быть не должно. Парковка пустая, асфальт вспучен корнями, будто земля пытается вернуть своё. Окна — чёрные, местами побитые или выбитые совсем. Вокс щурится, пытаясь вспомнить, когда здесь в последний раз кто-то действительно останавливался. Кажется — давно. Настолько давно, что Вокс сомневается, не придумал ли он эти воспоминания. Кажется, он был ребёнком. Он ехал с кем-то из взрослых. Потом построили новую трассу. Ровную. Современную. С освещением и камерами. Старая дорога осталась как шрам — по ней всё ещё ездили, но только те, кому некуда спешить или кому не нужно, чтобы их видели. Мотель начал пустеть, осыпаться, гнить. Пару лет назад Вокс читал о нём в каком-то обрубке местной газеты. Мелкий шрифт. Последняя полоса. Найдена машина без номеров. Сообщается о возможной причастности… Очередной пропавший без вести… Кто-то говорил, что здесь исчезают люди. Кто-то — что здесь просто бросают хлам. Кто-то — что это байки для тех, кто боится темноты. Дальнобойщики всё равно останавливались. Им нужно было поспать, поссать, возможно, потрахаться. Вокс сглатывает. Вот оно. Место, где все знают. И никто не смотрит. Потому что, если начать — придётся смотреть слишком внимательно. — Все думают, что там уже всё случилось. — Аластор открывает багажник. — А значит — больше ничего не случится. Они закапывали на заднем дворе. Земля была рыхлая, тяжёлая, пахла сыростью и гнилью. Вокс работал машинально, в лихорадке, плохо ощущая реальность — будто тело копало само, а он смотрел на это издалека. Руки дрожали, лопата шла неровно, дыхание сбивалось. Аластор стоял сверху, перекатывался с пятки на носок и обратно, светил фонарем. Луч лениво гулял — по яме, по спине Вокса, по земле вокруг. Аластор насвистывал что-то небрежное, почти весёлое, очень неуместное. А ещё постоянно вертел головой. Туда-сюда, туда-сюда. Вокс закопал труп, разровнял ногами землю — получился аккуратный холмик. Невзрачный, временный, такой смоет первым дождём. И только тогда Вокс поднял взгляд. Поймал направление фонаря. Проследил. И всё сложилось. Почти весь внутренний двор был перекопан. Не беспорядочно — осмысленно. Старые ямы, новые, осевшие холмы. Пятна земли, где трава даже не пыталась прижиться. Паника резко полезла под череп. Не страх быть пойманным — нет. Страх осознания. Понимания масштаба. Того, что он всё это время думал слишком мелко. Аластор дал ему на это ровно столько времени, сколько нужно. Ни секунды больше. Потом выключил фонарь. И сказал спокойно, без тени защиты или оправданий — как человек, который просто ставит точку в споре: — Что ж. Теперь тебе, вероятно, не захочется по всему городу камеры вешать. И Вокс понял: его бизнес-идея — хрень собачья. Потому что мир Аластора прекрасно существовал без слепых глаз. А ещё он понял, что его никогда не воспринимали всерьёз. Ни тогда, в баре, ни в этих разговорах за виски, ни в его вдохновенных, почти истеричных монологах про безопасность, контроль и камеры. Его слушали, как слушают шум. Как слушают радио фоном, пока занимаются чем-то важным. Кивали, улыбались, давали договорить. И забывали. А сейчас его ткнули в это мордой. Похлеще, чем того мёртвого чувака в яме. Мир Аластора существовал без глаз, без камер и без свидетелей. Он не нуждался в подтверждении. Ему не нужно было, чтобы кто-то верил, соглашался, одобрял. Он просто делал — и мир не имел права возражать. А мир Вокса держался на чужих реакциях, на взглядах, на интересе. На том, чтобы его заметили. Без этого он рассыпался, идеи тухли, а уверенность вытекала. Он был человеком, которому нужно, чтобы на него смотрели, иначе он не существует. И Аластор это знал. Всегда знал. Этот двор был не про мёртвых. Он был про Вокса. Про то, насколько жалкой выглядит его вера в контроль, когда рядом стоит человек, которому контроль не нужен. Который не просит внимания — он его отбирает. Вокс сглотнул. Самое мерзкое — он всё ещё хотел, чтобы Аластор посмотрел на него. Не как на идиота. Не как на эксперимент. А как на того, кто наконец понял. Это желание было хуже любой паники. И именно в этот момент в Воксе что-то щёлкает. Не ломается — смещается. Всё вокруг становится вторичным, шумным, ненадёжным. А фигура по центру — наоборот. Чёткая. Режущая. Единственная. Аластор. Вокс этого ещё не понимает, не формулирует, не называет. Он просто чувствует, как внутри что-то встаёт на новые рельсы и едет уже без его участия. Он хочет его. Хочет — телом. Хочет — вниманием. Хочет — так, что внутри сводит и ноет. Ему нужно, чтобы Аластор смотрел. Дольше, чаще, именно на него. Нужно одобрение, знак. Любой. Слово, жест, взгляд — всё равно. Как собаке, которой важно не то, что с ней делают, а то, что её не прогоняют. Вокс хочет быть значимым. Не той псиной, которую пинают носком ботинка под рёбра, когда она путается под ногами, а потом забывают. Он хочет быть той, к которой тянутся. Которую оставляют рядом. И желание это мерзкое, липкое, унижающее. Он это понимает — и всё равно не может остановиться. Он хочет трахнуть Аластора, хочет поцеловать, хочет вцепиться зубами, оставить след, доказательство, что он был здесь не просто так. Хочет вылизать эту чёртову дистанцию между ними, стереть её языком, телом, чем угодно. Хочет быть ближе, внутри, под кожей. И самое страшное — он уже готов на многое, лишь бы перестать быть просто «забавным случаем». Он пока не знает, что это начало распада. Что с этого момента он будет собираться вокруг одного имени. Но щелчок уже произошёл. А потом Аластор свалил. Как напуганная сучка — поджав хвост и не оглядываясь. Сорвался с места, уволился, исчез. Оборвал контакты. Ни записки, ни объяснений. Вокса он тоже вычеркнул. Будто и не было. Будто тот — грязное пятно, которое проще не отстирывать, а просто выбросить тряпку. Вшивая сука. Вокс долго варился в этом. В злости. В обиде. В этой мерзкой смеси «бросили» и «я был недостаточно». Он ловил себя на том, что ждёт — звонка, слуха, случайного имени в новостях. Хоть чего-нибудь, что докажет: он был важен. Ничего. Уже позже так же поступил и сам Вокс. Потому что копам капнуло на мозги начальство. Потому что кто-то сверху решил, что пора кинуть кость. И они, как псы, пошли. По запаху гнили. По разложению. Мотель всплыл быстро. Слишком быстро. Вокс до сих пор не знает, к каким выводам они пришли. Кого назначили виновным. На кого повесили эти ямы, эти кости, эту землю, которая слишком много помнила. Он не знает — и, если честно, не очень хочет знать. Но он знает другое. Сукин сын Аластор вышел сухим. Будто его никогда не было. Будто он снова растворился — легко, без следов, как и умеют только те, кто никогда ни к кому не привязывается. Кроме одного. Потому что Вокс — привязался. И это оказалось его единственной ошибкой, которую так и не удалось закопать. А потом появился Валентино — и Воксу показалось, что зрение наконец-то настроили. Без блюра, без мыла по краям. Мир встал как есть: резкий, шумный, настоящий. Валентино тоже был из последних людей этого мира. Из тех, кого не перепутаешь с нормальными. Но его можно было трогать. Реально трогать — за плечо, за шею, за талию. Можно было прижиматься, целовать, падать рядом в безумие, не боясь, что тебя оттолкнут носком ботинка. Он не осуждал. Не смотрел сверху вниз. Не делал вид, что держит всё под контролем. Ему даже нравилось перекладывать ответственность. Чужие плечи его вполне устраивали. Валентино выкуривал Аластора медленно. Затяжка за затяжкой. Превращал его в фоновый шум, в старый привкус во рту, в что-то второстепенное. И Вокс жадно вдыхал эту дрянь, потому что она работала. Валентино признавал его талант. Громко. Демонстративно. Хвастался им, как дорогой игрушкой, таскал по людям, рассказывал всем и каждому, будто Вокс — его личное достижение. Смотри, что у меня есть. Смотри, какой. И Вокс возносился. Его гладили по голове — и он верил, что наконец-то заслужил. А потом был этот блядский званый ужин. Знакомые знакомых, липкие улыбки, дешёвое вино. Кто-то кого-то кому-то представил. Какая-то женщина — своего давнего знакомого. И в тот момент Вокс понял, что снова всё потерял. Фон умер, а пространство схлопнулось. Осталась только фигура по центру. И именно с этого дня резина начала тянуться. Медленно, с противным посвистом, теряя форму — ещё не лопнув, но уже навсегда перестав быть прежней.