To Watch the Light Go Out

Я видел, как свет гаснет в его глазах, и не смог ничего сделать.

Феликс всегда пах для меня домом. Это не тот омежий запах, о котором писали в учебниках по биологии и который я-бета никогда не чувствовал. Нет. Его настоящий запах — это свежеиспеченный брауни, кофе, крепкие сигареты и дешевая туалетная вода с запахом каких-то ягод, которой он поливался литрами. Наш дом — крохотная квартирка, снятая на двоих, всегда пах им. Феликс был светом. Он озарял все пространство вокруг себя — трещал не умолкая часами, размахивал руками, когда что-то рассказывал, смеялся так, что соседи в панике начинали стучать по батарее. Он рисовал на всем, до чего мог дотянуться: на салфетках в кафе, моих конспектах и на стенах нашей прихожей (за что мы лишились депозита). Он был моим лучшим другом: хаотичным, забавным, веселым и громким. Его невозможно было не любить. Я помню его руки. Короткие аккуратные пальцы, вечно в чем-то испачканные: в зеленой акварели, которая въедалась в кожу, в земле от цветочного горшка, в блестках от какого-то безумного коллажа. Он говорил ими, вычерчивая в воздухе невидимые картины, когда слишком увлекался рассказом. Ими же он хватал меня за запястье, чтобы затащить в очередную авантюру. А ещё был его смех. Он не смеялся — он гоготал. Звучно, беззастенчиво, с откинутой головой, обнажающей острый кадык, с глазами-щелочками и слезами в уголках. Этот смех эхом разносился в нашей квартирке, вибрировал в воздухе и отзывался теплом в моей груди. Он согревал даже в самые холодные и мрачные дни. Общие знакомые часто шутили над нами, что мы как женатая парочка — живем вместе, учимся в одном универе, тусуемся тоже вместе. Мы лишь отшучивались, что и спим вместе. Мы часто говорили об отношениях, которых ни у кого из нас ещё не было. Феликс хотел любви как в книжках, меня же особо ни к кому не тянуло. Мы даже как-то в шутку пообещали друг другу, что если не найдем себе пару к тридцати, то поженимся. На самом деле, раньше, я наверное, завидовал всей этой альфо-омежьей чепухе. Все эти феромоны, тяга, инстинкты — звучит прикольно. Не прикольно было только в течку, об этом я знал не понаслышке: Феликс в эти дни помирал, ныл и матерился, забаррикадировавшись в своей комнате и проклиная все на свете. Я таскал ему еду и лекарства. Я подшучивал над ним иногда: «Вот встретишь своего истинного супер-альфу и ускачешь с ним в закат по пути без остановки рожая от него детей». Феликс на это всегда закатывал глаза и лупил меня по бедру: «Я сам выберу того, кого захочу. Человек выше инстинктов». В истинность он не верил. Да и в целом, мало кто верил — это было что-то вроде байки или сказки с флером «и жили они долго и счастливо». Я тоже не верил. Тот вечер в клубе «Railway» был моей идеей. Лучший клуб города — приглашенные диджеи, хороший алкоголь и самые красивые люди. Мой приятель был там диджеем и достал нам пригласительные — с «улицы» в такое место не попасть. Феликс с энтузиазмом подхватил мою идею. Он даже слишком увлекся — я едва смог его убедить одеть что-то менее прозрачное. Я, конечно, за своего друга горой, как и он за меня, но отбивать от толпы альф его как-то не хотелось. Воздух в клубе был густым, липким от пота, духов и чего-то ещё, химического. Музыка долбила басами по внутренностям, била по ребрам, вышибая воздух. Люди походили на дергающихся марионеток, за ниточки которых дергал невидимый кукловод. Мы танцевали, пили (я следил, чтобы Феликс не пил ничего из того, что ему предлагают: это обычное дело — подмешать что-либо омеге в напиток и потом использовать безвольное тело как вздумается), Феликс висел на моей шее, доверчиво льнул всем телом и сиял глазами. В тот самый момент, когда я почувствовал, как Феликс замер и окаменел в моих объятиях, наверное, надо было сгрести его в охапку и бежать со всех ног. Он встал как истукан посреди танцпола. С его лица сползла улыбка вместе с румянцем. Он стоял бледный, едва дышащий, с широко распахнутыми глазами. — Феликс? — я помню, как заглянул в его испуганные глаза. В них плескалась паника и боль дикого зверя, попавшего в капкан. Он ничего не ответил. Его взгляд впился куда-то мне за спину, и я невольно обернулся. У бара стоял он. Высокий, крепкий, очевидно, что хорошо слаженный, альфа с темными зачесанными назад волосами. Он был по-альфьи красив, будто высечен из мрамора талантливым скульптором. А его глаза… Пустые. Как два черных осколка, поглощающих свет и пожирающих все вокруг. Я схватил Феликса за руку. Его ладонь была ледяной и скользкой от пота. Пальцы судорожно переплелись с моими. — Пожалуйста, давай уйдём, — его губы дрожали. Я, не теряя ни секунды, потащил его с танцпола сквозь пеструю толпу. Феликс плелся сзади безвольным мешком, и только, выйдя на улицу, начал хватать ртом воздух, уперевшись ладонями в свои бедра. — Ликс, что случилось? Ты знаешь этого типа? Он что-то сделал тебе? — Нет-нет, я его не знаю, — он поднял испуганный взгляд, — кажется, он мой истинный. Альфа нашёл Феликса через неделю. Как — понятия не имею. «Истинность» — это всё, что ответил Феликс на мой вопрос, рассеянно глядя куда-то в столешницу. Больше на тему истинности мы не шутили. Разве можно быть готовым встретить человека, которого предначертало тебе мироздание, Господь, или кто там, всего в двадцать с небольшим? Человека, к которому будет тянуть как магнитом всегда и везде. Нет, конечно. К такому невозможно быть готовым. Его звали Крис. Ему было слегка за тридцать, и он был дьявольски обаятелен и настойчив. Сначала были цветы. Много цветов — в квартире просто закончилось место, и Феликса начали раздражать эти красивые веники. Потом в ход пошли дорогие подарки, от которых Феликс каждый раз бледнел. Потом — очень настойчивые приглашения. Я видел, как он мучается. Как в свою очередную течку он звал альфу, обнимая свое тело тонкими руками. Он стал грустным и задумчивым. Его большие золотисто-карие глаза наполнились тоской и печалью. Я не знал, как ему помочь. Я старался всегда быть рядом, вытаскивать его из дома, чтобы куда-то сходить, смотреть с ним дурацкие фильмы и играть в приставку, но даже улыбаясь, в его взгляде плескалась необъяснимая тоска. В какой-то момент Феликс устал бороться со своей природой. Они же предначертаны друг другу, что может пойти не так? Его глаза засветились безумным огнем влюбленности. Он сиял. Постоянно, не затыкаясь, трещал о том, какой Крис классный, и красивый, и сексуальный, и сильный. А ещё как от него безумно пахнет чем-то терпким, древесным, так что мозг утекает в штаны. Феликс стал реже ночевать дома, а когда возвращался под утро, то оставлял после себя шлейф дорогого парфюма с примесью чего-то странного, химозного, что я улавливал, но не мог распознать. Я тосковал по своему другу, но я не мог дать ему того, что нужно. Жаль, что я не родился альфой. Но я был рад, что у Феликса появился любимый. Таким окрыленным я его не видел никогда. Как-то вечером я возвращался с пар и увидел Феликса, сидящего под дверью квартиры. — Ликс? Ты чего тут? — помню, как я подскочил к нему и начал осматривать, — Ты в порядке? — Да, мы поссорились… — он шмыгнул покрасневшим носом, — я так бежал, что ключи потерял. Пустишь? От шока я не знал, что сказать: — Что за глупый вопрос? Это твой дом тоже! — я открыл дверь своим ключом и затолкал Феликса в квартиру. — Спасибо, Сынмин, — он обнял меня и привычно уткнулся носом в шею. — Что случилось? Он… — мой голос дрогнул, — он ударил тебя? — Нет, — Феликс горько улыбнулся, и из покрасневших глаз проступили слезы. — Наверное, лучше бы ударил. Удар проходит. Это… это не проходит. — Он оттянул ворот своего джемпера и повернул голову, открывая шею. На шее зияла красная, припухшая метка с рваными краями. Я слышал про метки, это что-то вроде клятвы быть всегда вместе, той клятвы, которую может разрушить только смерть. Меченый омега принадлежит своему альфе, а если они ещё и истинные, то это жопа полная. Эта метка не выглядела как акт любви, она выглядела так, будто альфа пытался отодрать от него кусок и сожрать. Он замолчал, сглотнув ком, застрявший в горле. Воздух в прихожей стал тяжелым, наполнившись невысказанным ужасом. — Мы спорили. О чем-то глупом. О том, что я посмотрел на официанта в кафе. — Феликс обхватил себя за плечи, вжавшись в стену. — Он сначала молчал. Потом встал. И запах… Его запах сменился. Это был запах дыма, гари, железа. У меня сдали ноги. Буквально. Колени стали ватными, и я едва удержался за спинку стула. Это не страх, Минни. Это… Как будто все кости вынули. Он зажмурился. — Он подошел сзади. Одной рукой обхватил мне горло, не давая дышать, а другой — сжал оба моих запястья. Больно было так, что в глазах потемнело. Я попытался вырваться, но он только прижал меня к столу грудью. Я просил остановиться, а он… Он принюхался к шее. — Он не кусал. Он рвал. Чувствовалось, как клыки вонзаются, рвут кожу, мышцы. А потом… потом он не отпустил. Он держал. И… жевал. Я чувствовал, как его челюсти сжимаются и кровь льётся. — Самое мерзкое… — Феликс прошептал, снова глядя в пустоту, — что… тело отозвалось. По нему прошла волна, как в течку. Меня вырвало тут же, на пол. А он стоял, вытирал рот тыльной стороной ладони и улыбался. Он сказал: «Видишь? Даже твое тело знает правду. Ты мой». Феликс беззвучно зарыдал, нырнув в мои объятия вновь. Я обработал его рану и наложил повязку. Феликс говорил, что она постоянно ноет и пульсирует. Помню, как я невесомо поцеловал эту метку сквозь бинт, обнимая друга за плечи. Мне хотелось забрать его боль и тоску себе. Феликс тогда вздрогнул и впервые отстранился от меня. Через пару дней пришел Крис, чтобы «забрать свое». Он даже не удостоил меня взглядом. Его взор целиком и полностью был прикован к Феликсу, как взгляд коллекционера к редкой вещице. Я пытался его выпроводить, но Феликс попросил дать им поговорить. С беспокойным сердцем я тогда оставил их на кухне и ушел в свою комнату, оставив приоткрытой дверь на всякий случай. Я не слышал, о чем они говорят — до меня доносился неразборчивый гул двух голосов, который потом стих и возобновился в комнате Феликса за стеной. А потом и вовсе сменился тихими, но весьма однозначными звуками. Крис ушел ближе к ночи, а Феликс остался, чтобы поговорить со мной. — Мы все обсудили… я перееду к нему, — Феликс сжал мою ладонь. — Ликс, он же пометил тебя! Как вещь! Против твоей воли, — в моем горле обида застряла плотным комком. — Я не хотел этого, но мы истинные. Так бывает, — он закусил губу и заглянул мне в глаза с мольбой, — Пожалуйста, пойми меня, — он выдохнул, — Мы не можем друг без друга. Он извинился, за боль, но сказал что так всегда. Это нормально. Метка не может быть безболезненной. — Я не могу тебе запретить, — на душе стало так горько, — Но ты не пропадай, ладно? Я все ещё твой друг, ты помнишь? — Конечно, ты самый лучший друг, — Феликс улыбнулся своей привычной ослепительной улыбкой и шмыгнул носом, — Просто я так много всего чувствую, и мне от этого страшно. Крис… он не плохой, просто он обо мне беспокоится. — До того как ты уйдешь, дай свой новый адрес и номер Криса на всякий случай, — я перебирал его аккуратные пальцы, глядя куда-то в пол, — Я сделаю новые ключи и пришлю тебе. Это и твой дом. В ту ночь мы много говорили, как раньше — обо всем на свете. Я тогда не знал, что это будет последний наш такой разговор. Я помог собрать Феликсу свои вещи и запаковать в чемоданы. Утром чемоданов и Феликса уже не было. Квартира сразу стала какой-то хмурой и неуютной, будто из нее высосали жизнь. Спустя несколько дней даже вездесущий аромат дешевого ягодного парфюма выветрился. Наши встречи стали редкими, выцарапанными у Криса с боем. Он постоянно нервно поглядывал на телефон, пока мы ждали наш заказ в кафе. На его обнажившемся запястье — сиреневые отпечатки пальцев, которые он тут же спрятал, натянув рукав почти до самых пальцев. Феликс заметно похудел — он всегда был тощим, но сейчас стал совсем как скелет. Он не смотрел мне в глаза, избегал. — Ликс, он бьет тебя? Такие синяки — это не нормально. — Нет, конечно, — он опустил взгляд в стол, — Мы сексом занимались… ну и, в общем, вот, не рассчитал силу. Все хорошо, не переживай. В воздухе висело напряжение. Феликс сидел как на иголках. Мне всё-таки удалось его разговорить, и я выяснил, что «Крис иногда бывает груб». Я умолял его уйти от Криса. Предложил улететь в Австралию к сестре Феликса, и он, на мое удивление, согласился. Через пару дней на руках у меня был билет, на который я выгреб все свои скромные накопления. Мы встретились в аэропорту. Феликс постоянно нервно озирался по сторонам, сжимая в руке небольшой рюкзак и паспорт. Я обнимал его и говорил, что все будет хорошо, ничего, что они истинные, это пройдет. Он сможет жить дальше вдали от человека, который постоянно делает ему больно. Это был первый раз, когда он мне соврал. Феликс не сел на самолет. Я узнал это на следующий день от его сестры. Сам же он не отвечал. Только через несколько дней он прислал сообщение с извинениями и тем, что я не могу забыть до сих пор — «Прости, мне с ним плохо, но без него мне ещё хуже». Это невыносимо больно — видеть, как человек, которого ты знаешь много лет, тает и разрушается на глазах. Как твой друг превращается в тень себя прежнего. И самое страшное — ты не можешь ему помочь, потому что он каждый раз выбирает эти чертовы отношения. То была одна из худших ночей в моей жизни. Я проснулся от ночного звонка и сбивчивого шепота вперемешку с тихими всхлипами: — Минни, я боюсь его, — он всхлипнул, — он что-то принял, мне страшно. — Ты вызвал полицию? — Нет, — раздался какой-то грохот из динамика, — Он все крушит вокруг, мне страшно. — Ты где? — Я заперся в ванной, — я слышал, как дрожит его голос. — Я вызову полицию и выезжаю к тебе. Сиди там. Полиция приехала на место и даже повязала Криса, а к обеду он уже вернулся домой — нет состава преступления. Феликс стыдливо опускал глаза и нервно теребил шнурки своей толстовки — выглядел он откровенно плохо и измученно. Я уговаривал Феликса написать заявление на Криса, но он отказался и снова выбрал его. Я пытался сам подать заявление, объяснял, что мой друг в опасности, говорил им про синяки, мне лишь ответили, что жертва сама должна прийти и написать заяву, а не ее ревнивый друг. И вообще, «будет тело, тогда и приходите». Феликс почти не появлялся в универе, а потом и вовсе отчислился. На связь не выходил. Крис меня не впускал. Полиция ничего не хотела делать. Я всем своим нутром ощущал, что происходит что-то страшное, но я не мог вызволить друга из лап чудовища. А потом я поймал себя на мысли, что если он и не хочет быть вызволенным? Их связь абсолютно необъяснимая для меня, для них, вероятно, норма. У меня не было больше знакомых пар истинных. Я знаком с обычной парой из альфы и омеги — Минхо и Джисоном. Они подтвердили, что хоть они и не истинные, но метка есть и их тянет друг другу, и это не объяснить — можно только почувствовать. Единственное, что меня хоть немного успокоило — этот тот факт, что альфа не сможет без своего омеги — это будет полная страданий жизнь, хуже смерти. А значит, что Крис не должен ему навредить, хотя бы из этих соображений. Как-то теплым осенним днем я увидел их на променаде. Крис вел его, удерживая выше локтя — не как любовник, а как надзиратель. Феликс шел ссутулившись, глядя себе под ноги. Он был исхудавшим и вялым. Неуместными для девяти утра несвязными шагами он осторожно переступал, будто боялся упасть. Возможно, Феликс почувствовал мой запах (я ничем особенным не пах, но Феликс всегда говорил, что от меня вкусно пахнет спокойствием и дурацким гелем для душа), а может, он просто поднял голову. И я увидел в его глазах страшное — не мольбу о спасении, не сожаление. Стыд. Стыд глубокий, пожирающий, за то, кто он есть, и за то, во что превратился. Он быстро отвел взгляд и попросил Криса ускориться. Именно в тот день до меня окончательно дошло, что моего друга больше нет. Я всегда выбирал его, но он никогда не выбирал себя. Я периодически следил за его инстаграмом, посты в котором выходили все реже и реже. Он перестал смеяться, перестал рисовать, перестал быть Феликсом. Звонок из больницы выдернул меня с пары. Я примчался, бросив все так быстро, как мог. Передозировка. Модный наркотик для альф, от которого омеги сгорают почти мгновенно. Я узнал запах этой химической дряни, который витал в том злополучном клубе, который улавливал от Феликса, когда он возвращался после ночи с Крисом, я чуял его от Криса, сколько бы он ни поливался дорогим парфюмом. Он лежал на больничной койке, маленький и хрупкий — почти прозрачный. Капельницы, мониторы, приглушенный свет. От него пахло спиртом, лекарствами и той самой химической гадостью. Я позвал его по имени, и он медленно повернул голову на мой голос. Его глаза сразу нашли меня, но смотрели будто сквозь. Они были пусты, как у Криса в тот первый вечер. В них погас свет. — Ты пришел… — Я переживаю за тебя, — я сел на край кровати, — Пожалуйста, услышь меня. Ты разрушаешь себя. Ещё не поздно — ты можешь уйти. Он слабо улыбнулся, и это выглядело хуже любой болезненной гримасы. — Я просто хотел понять его… как это. Было здорово, на самом деле, пока мне не стало плохо. В тот момент… всё было так хорошо. Нам было так хорошо. — Ты себя слышишь? Феликс! Он убивает тебя, — я подскочил на ноги, не в силах сдерживать больше свою злость и обиду, — В кого ты превратился?! Где тот веселый бойкий парень?! Ты же живой труп! — я схватился за свои волосы, чтобы хоть как-то унять дрожь в себе. — Ты не понимаешь, — он отвел взгляд в сторону, — Я его люблю. Я вышел в коридор. Свет там был резким, люминесцентным, и лампы противно жужжали в гробовой тишине. Я впервые за все время заплакал от бессилия и ярости. От злости на себя, за то, что притащил его в тот клуб. От понимания, что проиграл войну против этой чертовой биологии и истинности. Дверной звонок противно протрещал в три часа утра. Настойчивый, неумолимый, как зубная боль. Я поднялся с постели, сердце гулко колотилось где-то в горле. Ничего хорошего в такой час ждать не стоит. Через глазок я увидел только макушку головы, уткнувшуюся в дверь. Но этого было достаточно, чтобы у меня чуть земля не ушла из-под ног. Я распахнул дверь. Феликс рухнул внутрь, как подкошенный. Он стоял, прижавшись лбом к косяку в прихожей, мелко дрожа всем телом от холода. На нем были только легкие спортивные штаны и моя же старая толстовка с университетской символикой, которую он «на время» взял года два назад. На босых ногах — кроссовки. Он пах снегом и слабым, почти угасшим шлейфом той самой дешевой ягодной туалетной воды. Как призрак. — Ликс, — выдохнул я, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это видение. Он медленно повернул голову. Лицо было исхудавшим до неузнаваемости, с впадинами вместо щек. Но глаза… В них не было пустоты больничной койки. В них бушевал ураган паники, животного страха, стыда и какой-то отчаянной надежды. — Он… он уснул… Я… я просто вышел. Просто пошел, — его речь была сбивчивой. — Я не знал, куда идти. Только сюда. Ты же говорил… ключ… у меня нет ключа… Крис его забрал. — Ты дома, — я сказал твердо, перебив его поток. — Ты дома, Феликс, — я обнял его, прижимая к себе, и в моей душе зародилась надежда, что еще не все потеряно. И только тогда он разрыдался. Беззвучно, содрогаясь всем телом, зажимая кулаками рот, как будто боялся издать звук. Я подхватил его, почувствовав, как легко и хрупко это тело, и занес в его комнату, в которой я, сам не знаю зачем, продолжал убираться и поливать цветы. Первую неделю он спал по шестнадцать часов в сутки, просыпаясь от каждого шороха. Не выходил из комнаты. Молчал. Я оставлял ему еду на тумбе у двери, и тарелки возвращались пустыми. Он не включал свет, сидел в темноте, укутавшись в одеяло. Когда я занес ему в ванную одежду, то случайно увидел россыпь синяков по всему телу и ожоги, словно об него тушили сигареты. Я поспешно вышел, и меня залила такая злость. Мне хотелось застрелить Криса, размозжить его тупой череп о кафель, выдрать ему все ногти. Но потом, однажды утром, я нашел Феликса на кухне. Он сидел за столом и смотрел на свою руку, которая медленно, будто против своей воли, тянулась к лежавшим на столе карандашу и салфетке. Он сжал карандаш так, что костяшки побелели. И провел дрожащую, кривую черту, а следом еще одну. Через час на салфетке рос чахлый, корявый цветок. Он и сам был похож на этот цветок. Феликс долго смотрел на него. Лед тронулся. Он начал есть за столом. Сначала жадно, почти не жуя, потом — медленнее, пробуя вкус. Как-то раз, когда я готовил ужин, он неслышно подошел и уткнулся носом мне в спину, между лопаток. Раньше он часто так делал — Феликс любил объятия и всегда норовил получить свою порцию обнимашек, сейчас же он вздрагивал от каждого прикосновения, и я замер, ощущая спиной чужое дыхание. Я так боялся его спугнуть. Через пару недель он впервые рассмеялся над глупой шуткой в каком-то ситкоме. Не так, как раньше, но это было лучшее, что я слышал за последние месяцы. Он стал больше говорить. Сначала односложно, потом — целыми предложениями. Мы не касались темы Криса. Говорили о старых фильмах, о соседской собаке, о том, как я выкинул его кактус (Феликс тогда чуть не забил меня подушкой). Он начал рисовать. Сначала те самые корявые цветы на всем, что плохо лежало. Потом — контур лица. Моего. Потом — вид из окна. Рука вспоминала. С каждым днем линии становились увереннее. Как-то вечером мы сидели на полу, склонившись над его новым скетчбуком. Он рисовал свои цветы с подоконника. Он был сконцентрирован: знакомый наморщенный лоб, кончик языка, выглядывающий из уголка губ. И вдруг, не отрывая карандаша от бумаги, он тихо сказал: — Он звонит. Каждый день. Неизвестный номер. Я не беру. Метка… Она постоянно болит и чешется, — он тихо всхлипнул, — мне кажется, что я схожу с ума. Я замер. — Он оставляет голосовые. Говорит, что ему больно. Что он не может дышать. Что я украл у него воздух. Он сказал… что я все равно вернусь. Что я сам попрошусь обратно. — Он чуть не украл у тебя жизнь, — перед глазами снова всплыл образ друга в больничной койке, — эй, мы справимся, — я обнял его и зарылся пальцами в его длинные волосы. — Ты сильнее всей этой ерунды, ты уже выбрал быть здесь. — Я сам виноват… Хотел лучше понять его, — он шмыгнул носом, уткнувшись в меня в плечо, — Спасибо тебе за все. — Ты не виноват, — слова стояли в горле противным комом, — просто тебе попался плохой человек. Он давно сидит? — Несколько лет, — Феликс отложил карандаш и обвил свои острые колени руками, — Я умолял его бросить, — он тоскливо смотрел куда-то в стену. Однажды он меня попросил сходить в магазин за его любимыми клубничными драже, и я согласился. Он улыбался мне в ответ, и в его глазах светилось что-то непонятное — смесь любви, благодарности и того самого стыда, который я видел на променаде. Я вернулся через двадцать минут. Квартира была пуста. На столе лежала записка на листе из его нового скетчбука. Всего три слова, выведенные его рукой: «Прости, я не могу». Ключ от моей квартиры, который я ему сделал в первый же день, лежал рядом. Как окончательный приговор. Я подошел к окну. На улице моросил тот самый холодный, проникающий внутрь дождь. Вдалеке, на остановке, под разбитым козырьком, стояла одна фигура в моей старой толстовке. Он не садился на автобус. Он просто стоял, лицом к потоку машин, ведущему в ту часть города, где жил Крис. Я видел, как он поднял руку и поймал такси. Феликс продержался ещё полгода. Иногда я видел смазанные сторис Криса: дорогие клубы, потухший взгляд изможденного Феликса в углу кадра и безумные глаза Криса без радужки. Потом и это прекратилось. Похороны были в холодный ветреный день. Небо цвета мокрого асфальта сутки напролет извергало из себя противную морось, которая проникала за воротник пальто и прилипала к лицу. Я не смог подойти ближе. Я стоял чуть поодаль, под голыми деревьями и не ощущал ничего. Крис выглядел опустошенным. Потерянным. Как курильщик, у которого отняли последнюю сигарету. Его пальцы теребили пуговицу своего дорогого пальто пустым, беспокойным движением. Я не плакал. Все слезы я оставил тогда, в больничном коридоре. Осталась только тягучая тяжесть за грудиной. Будто вместо сердца там теперь лежал камень, обточенный холодными волнами до идеальной гладкости. Теперь я просто безмолвный свидетель угасшей жизни. Человек, который помнит запах дурацких ягодных духов. Человек, который видел, как свет его жизни гасится чужими руками и ничего не смог с этим поделать, сколько бы ни пытался. Иногда я прохожу мимо того клуба, который закрылся после смерти своего владельца — того самого Криса. Что если бы я в тот вечер предложил пойти в другое место или вовсе остаться дома? Что если бы Феликс не утонул в этих пустых глазах?