Искушение кровью

      Будильником ей служила не звонкая трель колокольчика, а безмолвный щелчок в сознании. За секунду до того, как в башне Когтеврана раздался первый мягкий звук, веки Морганы разомкнулись, впуская предрассветный полумрак. Пять тридцать утра.       Ночь была неспокойной. Как часто в последнее время, сон прерывали кошмары. В них она стояла на высоком каменном пьедестале, плечом к плечу с высоким мужчиной с белыми волосами и разными глазами. Его рука, тяжёлая и властная, лежала на её плече. Вокруг — море незнакомых, восторженных лиц, застывших в едином порыве, одержимых одной грандиозной, сокрушительной идеей. В этих снах она смотрела на мир своими настоящими глазами — голубым и карим, без масок и линз. Она была не Морганой фон Гринвальд, а Морганой Грин-де-Вальд, наследницей, продолжением, частью монолита. Просыпалась она всегда с сухим ртом и холодом в груди, чувствуя призрачное, липкое прикосновение той кошмарной гордости.       Но в эту ночь, после долгого времени, приснилось иное. Ей снилась Франция. Не её ледяной Шлосс, а светлое, каменное поместье семьи де Шатель-Нуар, куда Арман пригласил её на рождественские каникулы. Сон был не сном, а спокойным, тёплым воспоминанием.       Она помнила мягкий свет, лившийся сквозь высокие окна в столовой, где за длинным дубовым столом собиралась его семья. Графиня Изабель, мать Армана, с умными, добрыми глазами и седыми прядями в тёмных волосах, всегда находила для неё лишнюю порцию десерта или тихое слово одобрения за успехи в рунах. Граф Жерар, его отец, — статный, с седыми висками и шрамом от дуэли на щеке — не был разговорчив, но его уважение было весомее любых титулов. Он смотрел на сына и его странную, холодную подругу не как на детей, а как на будущих равных.       Вечерами, у камина в библиотеке, граф иногда рассказывал историю их встречи с Изабель — не сказочную, а полную юмора и живой человечности. О том, как на балу в Фармбатоне он, заносчивый дуэлянт, поспорил, что отнимет у неё, первой ученицы курса, книгу сложнейших заклинаний, а в итоге проиграл и был вынужден пригласить её на ужин в качестве извинений. «Она до сих пор хранит ту книгу, — смеялся он, — как трофей над моим тщеславием». В их отношениях не было страсти — там была прочность, взаимное уважение, выросшее в глубокую, тихую любовь.       Их отношение к Моргане было особенным. Они знали её тайну. И это знание не отталкивало, а, казалось, обязывало их к ещё большей, тактичной заботе. Для них она была не наследницей тьмы, а подругой их сына, одиноким ребёнком, нуждающимся в тихом пристанище. Графиня научила её нескольким старинным французским заклинаниям для защиты растений, а граф как-то раз, проходя мимо, молча поправил её стойку при фехтовании с Арманом, его крупная рука легла на её локоть, направляя верно — жест отца, которого у неё никогда не было.       Самыми яркими в том воспоминании были прогулки по личному саду с Арманом. Не парадному, а дикому, «заброшенному», как он его называл. Они бродили меж зарослей лаванды и шалфея, под кронами старых платанов, и он, не смотря на неё, рассказывал истории о каждом уголке, о каждом призраке, обитавшем в их стенах. Там, в том французском саду, под мягким зимним солнцем, ей впервые за долгие годы не нужно было быть настороже. Она могла просто молчать, и это молчание было комфортным, общим, наполненным дружбой.       Проснулась она от этого сна не с привычным холодом, а с лёгкой, странной тяжестью ностальгии под рёбрами.       Тело, вымуштрованное годами в Дурмстранге, жаждало действия, но здесь, в этой мягкой тишине, приходилось переучиваться на бездействие. Она не позволила себе ни секунды слабости. Подъём. Пол. Холод камня под босыми ступнями, знакомый и отрезвляющий.       Общая ванная была пуста, залита молочным светом раннего утра. В большом зеркале её встретило знакомое лицо — бледное, с резкими чертами, обрамлёнными тёмным водопадом растрёпанных за ночь волос. И глаза. Без своих карих щитов они смотрели на мир с обнажённой правдой. Левый — ледяной, пронзительный голубой, словно осколок зимнего неба. Правый — глубокий, тёплый карий, как лесная почва. Разноглазие. Наследие. Тайна.       Детское воспоминание всплыло нежданно, остро. Ей было пять. На подоконнике её детской в Шлосс Вальдштейне, постучав клювом в стекло, сидела огромная, величественная птица с чёрными, как смоль, перьями и огромными круглыми глазами. Она не испугалась. Было чувство… узнавания. На лапке у птицы висел крошечный свиток. Мать, увидев это, побледнела, но не посмела остановить. Девочка взяла послание. Там было всего три слова, выведенные уверенным, размашистым почерком:       «Начинай смотреть. Г.»       Тогда это вызвало не страх, а щемящий восторг. Тайна! Её личная тайна! Птицу она тут же, в уме, окрестила Ноктом — Властелином Ночи. Он был её связью с призраком-отцом, волшебным, почти сказочным существом.       С годами восторг сменился холодной настороженностью, но фигура Нокта, его редкие визиты, всегда вызывала внутри сложную смесь — тревогу, гордость и щемящее чувство связи с чем-то безмерно огромным и опасным.       Моргана моргнула, прогоняя детское воспоминание. Пальцы, точные и быстрые, провели привычный ритуал: капля раствора, лёгкое касание, и мир погрузился в ровный, ничем не примечательный каштановый тон. В зеркале теперь была просто Моргана фон Гринвальд, ученица. Доспехи были на месте.       В пустой гостиной, у окна с видом на розовеющее озеро, она уткнулась в «Архаичные рунические парадигмы». Чтение перед завтраком настраивало ум, как камертон. В семь, ровно с первыми звуками пробуждающейся башни, она сменила книгу на мантии.       На пороге её догнал лёгкий, интеллигентный голос:       — Мисс фон Гринвальд? Доброе утро. Я Теодор Уильямс, староста. Позвольте составить вам компанию до зала?       Он был корректен, немногословен и указывал на особенности маршрута без лишнего пафоса, за что она его мысленно одобрила.       Большой зал гудел, как гигантский улей. Она заняла место за столом Когтеврана, отвечая на робкие вопросы сокурсниц односложно, создавая невидимый, но ощутимый барьер.       Именно тогда началась утренняя почта. Окна под потолком распахнулись, и в зал хлынул поток пернатых почтальонов. Сипухи, неясыти, ушастые совы всех мастей кружили под звёздным потолком, сбрасывая письма и мелкие посылки в колени ученикам, поднимая шум и веселье. Среди этой суеты выделялись два-три филина — птицы редкие, дорогие, признак статуса их владельцев. Моргана следила за ними краем глаза, когда её сердце на миг замерло.       В поток влился ещё один. Чёрный филин. Больше, величественнее остальных, он летел не метаясь, с мерной, неумолимой грацией хищника. Нокт. Он не свернул к преподавательскому столу и не стал метаться в поисках адресата. Он спикировал прямо к столу Когтеврана и опустился перед Морганой с почти неслышным шелестом крыльев, оттеснив кубок с соком. В клюве он держал длинный конверт из плотной, цвета слоновой кости бумаги, а в когтях — небольшую лакированную шкатулку из тёмного дерева с серебряной инкрустацией.       Рядом стихли разговоры. Филин сам по себе привлекал внимание, а его безупречная адресация — тем более. Моргана почувствовала, как десятки взглядов уставились на неё. Её лицо оставалось ледяной маской. Она медленно, с той же показной неспешностью, взяла конверт и шкатулку. Нокт, выполнив поручение, оттолкнулся мощными лапами и бесшумно улетел, растворившись в потоке улетающих сов.       Конверт не был запечатан сургучом, но письмо внутри было кратким, как удар кинжалом.       «Когтевран. Зоркий выбор наследницы. Орёл видит дальше всех — используй эту высоту. Не теряй из виду истинную цель за пылью их учебников. Г.»       Ничего явного. Никаких признаний. Но каждое слово было отравленной иглой. Наследница. Он признал её. Смело, пусть и в тайном послании, назвал её продолжательницей его дела, просто потому что она попала на факультет мудрости и стратегии. Это была не похвала. Это была наметка. Он видел в ней инструмент и обозначил свою претензию.       Она сухим движением сунула письмо во внутренний карман мантии. Затем открыла шкатулку. На чёрном бархате лежала тонкая серебряная цепь с кулоном. Центром его был крупный, идеально огранённый сапфир глубокого, почти чёрного синего цвета, в глубине которого мерцали таинственные искры. Камень был не просто вправлен в оправу — его держал в изящных, но сильных когтях серебряный орёл с расправленными крыльями. Символ Когтеврана, поданный как трофей, добыча. Как намёк на покорение и обладание.       Моргана не надела его. Она резко щёлкнула крышкой шкатулки и опустила её в самый глубокий карман своих мантий, подальше от глаз. Подарок был красивым, дорогим и невероятно опасным. Наделённый явной магией артефакт от самого Грин-де-Вальда? Это могло быть чем угодно — от усилителя силы до слежки. Она не была настолько наивна. Пока что этот холодный сапфир будет лежать в темноте, как и чувства, которые он в ней вызвал.       Завтрак после этого казался пресным. Она механически ела, чувствуя на себе любопытные взгляды. И один взгляд, в котором не было любопытства, а лишь жадный интерес. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Антонином через весь зал. Он сидел за столом Слизерина, беседуя с кем-то, но его внимание было приковано к ней. Он видел филина. Видел её реакцию — или, точнее, полное её отсутствие. В его хитрых глазах она прочла немой вопрос и оценку. Его интерес рос в геометрической прогрессии.       После завтрака толпа учеников хлынула в коридоры, направляясь на первые занятия. Моргана сверилась с только что полученным расписанием. График Когтеврана на седьмом курсе был плотным, но логичным: • Зельеварение и Трансфигурация — совместно со Слизерином. Предсказуемо. Факультеты, ценившие амбиции и интеллект, часто сталкивались на самых сложных предметах. • Защита от Тёмных Искусств и Астрономия — с Гриффиндором. Сочетание практической магии и науки, где пылкость одних должна была уравновешиваться расчётливостью других. • Травология и Прорицания — с Пуффендуем. Каноничное сочетание: оба факультета, хоть и по разным причинам, были ближе к земле и природным циклам, а также отличались известным терпением, необходимым для этих кропотливых дисциплин. • Заклинания и История Магии были факультетскими, для Когтеврана отдельно.       Выбор дополнительных занятий для Морганы был предрешён её прошлым и целями. Она подписалась на: • Древние руны. Углублённое изучение, почти неизбежное для того, кто искал корни магии и защиту от древних артефактов. • Уход за магическими существами. Не из сентиментальности, а из прагматизма. Знание опасной фауны было частью выживания и, как учили в Дурмстранге, стратегическим преимуществом. • Нумерология. Её привлекла не мистическая, а структурная, почти математическая сторона предмета — идея о том, что магия и судьба подчиняются вычисляемым законам и паттернам.       Она свернула пергамент и последовала за группой когтевранок к кабинету трансфигурации, чувствуя в кармане холодный вес нежеланного подарка и зная, что где-то рядом, в том же потоке студентов, движется человек, для которого она только что превратилась из безликой, но интересной новенькой в живую загадку, достойную разгадывания. Первый учебный день в Хогвартсе начался. И он обещал быть куда более сложным, чем любой экзамен в Дурмстранге.

***

      Моргана вошла в класс Трансфигурации, её взгляд мгновенно оценил расстановку сил. Когтевранцы заняли правые ряды, Слизеринцы — левые, между ними — невидимый, но ощутимый барьер. Последняя свободная парта на стороне её факультета оказалась у самого окна, в конце ряда. Идеально. Она скользнула на деревянную скамью, положила тёмную палочку и новенький пергамент на стол, отгородившись от мира прямым, непроницаемым силуэтом.       Профессор, стоявший у доски, был далеко не старым и взъерошенным. Это был мужчина в расцвете сил, с каштановой бородой и немного рыжеватыми волосами, одетый в строгий, классический костюм-тройку. Альбус Дамблдор. Его имя, произнесённое матерью однажды вполголоса, навсегда врезалось в её память рядом с эпитетами: «гений», «единственный, кто мог ему противостоять», «опасный». Мать говорила, что он когда-то был другом её отца, а теперь скрывается под маской добродушного чудака-преподавателя и заместителя директора. Моргана видела в нём не добряка, а стратега, чья игра была куда тоньше, чем у всех остальных в этом месте. Его голубые глаза, обычно подёрнутые весельем, как рассказывали однокурсницы, сейчас были внимательны и остры. Он начал лекцию о продвинутых принципах трансмутации сложных органических соединений, и его голос, мелодичный и полный, легко наполнял класс.       Моргана погрузилась в конспектирование, но часть её внимания теперь была прикована к нему. Каждое его слово, каждый жест она пропускала через призму материнских предостережений. Прошло минут десять относительной тишины, нарушаемой лишь скрипом перьев и его размеренной речью.       И тут дверь аудитории с грохотом распахнулась, впуская струю прохладного воздуха и запыхавшегося молодого человека. Он был в мантии Когтеврана, но накинутой так небрежно, что казалось, вот-вот соскользнёт, галстук перекошен, рубашка помята. Его тёмные, слегка вьющиеся волосы были растрёпаны, будто он только что выбежал из порыва ветра. Лицо с выразительными тёмными бровями, высокими скулами и волевым подбородком выражало смесь смущения, дерзости и явного недовольства необходимостью присутствовать. Карие глаза быстро пробежались по классу, оценивая ситуацию, и на губах застыла легкая, виновато-нахальная усмешка.       Одиночных мест, как он быстро понял, не было. Его взгляд упал на единственный вариант — рядом с Морганой. С подавленным вздохом, но с той же игривой усмешкой он прокрался между рядами и рухнул на скамью, отчего её книга слегка вздрогнула.       Моргана не подняла глаз, продолжая выводить руну. Она чувствовала его присутствие, его энергию, столь отличную от её собственной концентрации — живую, слегка хаотичную, чуть дерзкую.       Спустя пару минут раздался тихий, нарочито невинный шёпот у её левого уха, полный хитроватой наигранности:       — Извините за беспокойство, леди-ледышка… Вы, случайно, не в курсе, где в этих старых стенах можно экстренно разжиться источником успокоения для нервов? Или, — он сделал паузу, подчеркивая абсурдность предположения, — у такой безупречной особы в кармане может заваляться лишняя сигаретка? Не рассчитываю, конечно, но чудеса случаются.       Моргана на секунду перестала писать. Его тон был не жалобным, а игриво-провокационным, как будто он бросал вызов её образу. Она медленно повернула голову. Её взгляд, скрытый за линзами, встретился с его карим, в котором светился азарт маленькой авантюры.              — Чудеса, — повторила она так же тихо, её голос был ровным, но в нём появилась едва уловимая, ответная нотка игры, — действительно иногда случаются. Вполне возможно, что названный вами предмет отыщется. Но лишь при условии, что отыщется и подходящее для таких поисков место. Где-то уединённое, где находку можно будет… осмотреть, не привлекая излишнего внимания.       В его глазах вспыхнуло понимание и одобрение. Она не просто согласилась — она парировала его шутливый вызов своим, превратив обмен в изящный танец намёков.       — О, с поиском мест у меня талант, — так же тихо парировал он, ухмылка стала шире и теплее. — Могу предложить пару проверенных вариантов. Сразу после этой пытки — осмотр на местности?       — Осмотр, — кивнула она, возвращаясь к конспекту, — представляется логичным завершением переговоров.       Под партой, скрыто от посторонних глаз, его рука протянулась к ней. Она, не глядя, пожала её — крепкое, тёплое, спортивное рукопожатие, полное взаимного признания в этой маленькой игре.       — Итан, — представился он, задержав рукопожатие на долю секунды. — Лакур.       — Моргана, — ответила она, наконец высвобождая руку. — Фон Гринвальд.       Он кивнул, как будто имя что-то говорило ему, но не стал комментировать. Повернувшись к лекции, он достал, наконец, перо и стал что-то небрежно чертить на краю пергамента.       Моргана вернулась к своим заметкам, но ледяная концентрация была слегка нарушена. В воздухе между ними повисло невысказанное, глупое и внезапно человеческое соглашение о маленьком совместном нарушении правил. И где-то в складках её строгой школьной юбки, в потайном кармашке, лежала плоская пачка «Eckstein» — маггловская слабость, унаследованная, как ни странно, от матери, которая курила в редкие моменты крайнего стресса. Теперь у этой слабости, казалось, появился сообщник. А где есть сообщник — там может появиться и слабое, почти незаметное место в её броне. Но пока что это казалось неопасным. Скорее, занятным.

***

      Занятие закончилось отрывистым, но весёлым заключением Дамблдора:       — И помните, что даже самое сложное превращение редко бывает болезненным для объекта, но почти всегда — тревожным для наблюдателя. Будьте добры к наблюдателям внутри себя».       С этими словами он отпустил класс.       Пока студенты шумно собирали вещи, Моргана делала это медленно, её мысли были заняты фигурой у доски.       Альбус Дамблдор. Он не был тем, кого она ожидала. От него не веяло ни гением, ни опасностью, о которой шепталась мать. Он казался... цельным. Его шутки были умны, а голос — спокоен, но в глубине его голубых глаз она уловила то, что описала бы как глубокую, древнюю внимательность. Он не просто преподавал — он наблюдал. И в его взгляде, скользнувшем по ней, когда она задала уточняющий вопрос о стабильности трансмутированных связей, не было ни оценки, ни осуждения. Было любопытство. Как к новому, сложному артефакту. Она решила, что мать была права лишь в одном: этот человек видит больше, чем показывает. Анализировать его пока было рано. Нужно было наблюдать.       Рука, легшая ей на плечо, вывела из раздумий. Не тяжело, а скорее товарищески-направляюще.       — Ну что, партнёр по преступлению, — проговорил Итан, его голос звучал прямо у неё над ухом, пока он мягко, но настойчиво направлял её к выходу из класса, в общий поток студентов. — Диверсионная операция вступает в фазу два, — объявил он с деловой серьёзностью, которая тут же рассыпалась в широкой ухмылке. — Объект изолирован, пора перемещаться в точку «Альфа».       Путь оказался не прямым. Вместо того чтобы вести её в глухие углы, Итан повёл её по оживлённым коридорам, болтая с беззаботной лёгкостью, которая, однако, не выглядела глупой. А после неожиданно свернул в узкий проход между двумя гобеленами, который она бы даже не заметила, и, нажав на незаметную неровность в камне, часть стены бесшумно отъехала, открыв вход в маленькую круглую комнату в одной из дальних башен с огромным окном-аркой на озеро.       — Моя главная находка, — с гордостью сказал Итан и тут же распахнул створки окна настежь. Осенний ветер ворвался внутрь. — Проветрим заранее, а то ко всему прочему нас ещё в курильщиках заподозрят.       Он уселся прямо на широкий подоконник, свесив ноги в пустоту. Моргана, после секундного колебания, приняла условия, устроившись чуть поодаль.       Договор был исполнен. Сигарета, зажигалка. Итан не умолкал ни на секунду. Он болтал о том, как ненавидел свою первую палочку, оказалась слишком гибкой, о том, что лучший способ прокрасться на кухни — притвориться потерявшимся первокурсником, пусть и немного переростком, и о профессоре Кеттлберне, который, по его мнению, пахнет порохом и сожалением.       — А ты что, никогда не прогуливала? — спросил он внезапно, выдыхая дым колечком. — В том своём Дурмстранге, среди ледников и суровых мужчин?       — Дисциплина была… иной, — сухо ответила Моргана, но в её тоне не было прежней отстранённости. Было скорее воспоминание о чём-то далёком и немного нелепом.       — Ну конечно, — закатил глаза Итан. — Плац, построение, отбой. А на досуге — чтение лекций о превосходстве. Знакомый почерк.       Он говорил легко, но где-то в подтексте сквозила горечь. Моргана это уловила.       — С семьёй не ладится? — спросила она, не глядя на него.       Итан фыркнул.       — Отец — маггл, который считает магию дорогим и бесполезным хобби. Мать — француженка-волшебница, которая пытается быть мостом между двумя мирами и вечно обо всё тревожится. А я — их разочарование в плоти и крови. Классика. Очень скучная буржуазная трагедия, — добавил он с нарочито пафосным вздохом, и тут же, словно невзначай, бросил, глядя на неё: — Ты, по крайней мере, выглядишь так, будто сошла с картины. Немного холодная, но великолепная.       Моргана не смутилась. Она повернула к нему голову, и на её губах дрогнула едва заметная, отчётливо насмешливая улыбка.       — Комплимент изящен. Но клише — немного заржавело.       Итан замер на секунду, его брови взлетели к волосам в искреннем изумлении, а затем он рассмеялся — громко, радостно, от души.       — Боже мой! Ты говоришь!       — Немного. Совсем немного, — пожала плечами Моргана, но внутри что-то ёкнуло от его реакции. Это был не испуг, а всплеск чего-то живого.       — Но откуда? В Дурмстранге не учат изящным оборотам, насколько мне известно!       — Меня обучал друг, — объяснила она, глядя на озеро. — Он из очень старого французского рода. Считал, что любой образованный человек должен знать язык дипломатии и… ну, и комплиментов, видимо.       — Гениальный друг! — воскликнул Итан. — А твоя семья? Они тоже такие… интернациональные?       Моргана сделала глоток прохладного воздуха.       — Мать требовательная. Отчим… был скорее тенью. Он умер прошлой зимой от драконьей оспы. После этого мать решила, что мне нужны новые горизонты, а ей новый муж. Вот я и здесь.       Он не стал выражать соболезнования, просто кивнул, как будто услышал ожидаемое.       — Значит, мы оба здесь, потому что от прошлого сбежали. Здорово. Ну что ж, добро пожаловать в ад… но с красивым видом.       С этого момента разговор покатился сам собой, как мяч с горы. Он перешёл на французский, и Моргана, к собственному удивлению, легко подхватила. Сначала с запинками, подбирая слова, потом всё увереннее. Они спорили о том, какое заклинание самое бесполезное (она голосовала за «Остолбеней», он — за «Силенцио»), делились впечатлениями о первом занятии, и Моргана не заметила, как солнце из яркого диска превратилось в багровый шар у горизонта.       — Чёрт, — выдохнула она, глядя в окно. — Мы пропустили обед.       — Да? — Итан выглядел искренне удивлённым. — А по-моему, мы только что отлично пообедали… воздухом свободы и разговором. Но, ладно, не будем нарушать все правила разом. Пойдём на ужин. И продолжим на французском? Просто, чтобы досадить всем?       — А почему нет?, — согласилась она, и это прозвучало как самое естественное решение на свете.       Когда они вошли в Большой зал, ужин был в самом разгаре. Не сговариваясь, они заняли места рядом за столом Когтеврана. И снова погрузились в свой странный, полу-шутливый, полу-серьёзный диалог на французском, вызывая любопытные взгляды соседей.       — Видишь парня за столом Слизерина? Того, который выглядит так, будто проглотил учебник правил?, — кивнул Итан в сторону незнакомого парня. — Он смотрит на тебя уже довольно долго. Интересно, что он мог бы продавать, если бы предпринимателем?       Моргана бросила быстрый, оценивающий взгляд.       — Ничего хорошего, я уверена. У него глаза продавца кладбищенских участков.       Итан фыркнул в свою тарелку с супом.       — Боже, ты ужасна. Мне это нравится.       Разговор тек сам, без усилий. Итан был тем редким человеком, с которым не нужно было взвешивать каждое слово или строить защитные редуты. Его болтовня была щитом от всего мира, и он с лёгкостью прикрывал им и её. А она, к своему изумлению, обнаружила, что за её ледяной маской кто-то ещё живой откликается на эту бесшабашность.       Итан, наклонившись к ней так близко, что её щеку касалось его дыхание, понизил голос до конспиративного шепота и запустил свой частный, франкоязычный гид по Хогвартсу.       — Видишь преподавательский стол? Слева, мужчина с рыжей бородой и слишком живыми глазами — это Дамблдор. Гений, эксцентрик и ужасно опасен в шахматы, говорят. Любит кислые конфеты и смотрит на людей так, будто видит их мысли. Избегай шахматных матчей с ним.       Моргана кивнула, мысленно отмечая детали.       — А там, строгая женщина в зелёном — это профессор Галлатея Мерривезер. Наша преподавательница Защиты от Тёмных Искусств. Живая легенда. Она пережила больше столкновений с тёмными магами, чем у нас было уроков. Если она тебе улыбнётся, остерегайся, это значит, она нашла брешь в твоём магическом щите.       Его взгляд скользнул дальше по преподавательскому столу, к полноватому, румяному мужчине с залихватскими усами.       — А этот пухлый детина, который слишком громко смеётся — это Гораций Слизнорт. Декан Слизерина. Он коллекционирует учеников, как другие — марки. Но не каких попало! Только «особенных»: тех, у кого знаменитая фамилия, редкий талант или… многообещающие связи. У него есть свой «Слизневый клуб», ужин для избранной элиты. Если получишь приглашение, это и комплимент, и ловушка. Он хочет заполучить тебя в свою коллекцию.       Потом его внимание и шёпот вернулись к столу Слизерина, став ещё тише и язвительнее.       — Но перейдём к настоящим восходящим звёздам… Видишь блондина, который выглядит так, будто лизнул фонарный столб в мороз? Абраксас Малфой. Деньги, земли и высокомерия на троих. Его отец влиятельнее министра. Он думает, что правила — для плебеев. Избегаем, но как муху летом — вездесущ.       — Рядом, высокий брюнет с каменным взглядом — Рудольфус Лестрейндж. У его семьи есть библиотека, половина книг в которой закричали бы, если бы их открыли. Он мало говорит, много смотрит, и его шутки… если это можно так назвать, часто заканчиваются в лазарете. Очень близок к Риддлу.       И наконец, его взгляд остановился на самом центре этой группы.       — И в центре их всех… коронованный принц. Том Риддл. Префект. Примерный ученик. Любимчик Слизнорта. Он улыбается, помогает, знает всё обо всём. И именно это леденит душу. Он слишком идеален. Говорят, у него абсолютная власть над Слизерином. Что ничего там не происходит без его согласия. Странности, которые витают вокруг него… ссоры, которые забываются, мелкие неприятности, которые волшебным образом исчезают для тех, кто ему предан… Клянусь, он управляет общагой, как своим личным феодальным владением. У него глаза… бездонные. Как колодец, в который не хочется падать.       Моргана внимательно слушала, впитывая каждое слово. Её собственный взгляд на мгновение задержался на сухощавом, темноволосом парне с хищной ухмылкой — на Антонине Долохове, который днём ранее так нагло ворвался в её купе.       — А он? Брюнет с растрёпанными волосами, рядом с Лестрейнджем?       Итан скривился, его язвительность сменилась на мгновение на искреннее предостережение.       — Антонин Долохов. Держись от него подальше. Это настоящий нож. Русский, или что-то в этом роде. Жестокий, непредсказуемый и с лояльностью… подозрительной. Говорят, у него особый талант к проклятиям, которые разрывают изнутри. И он от Риддла ни на шаг. Эти двое… — Итан сделал паузу и добавил с убийственной невинностью: — похоже, проявляют к новеньким несколько повышенный интерес. Особенно к тем, что прибывают с тайнами и холодными взглядами. Советую избегать их, как последней драконьей оспы.       Моргана промолчала, мысленно отметив это как фактор повышенного риска. Она бросила последний незаметный взгляд на слизеринский стол. Её глаза встретились с взглядом Риддла. Он не улыбался, просто смотрел. Потом его взгляд медленно, оценивающе скользнул на Итана, сидящего рядом с ней, и снова вернулся к ней. В этом не было угрозы. Был холодный, безразличный учёт.       Когда они выходили из зала, Итан уже вовсю строил планы, как лучше рассмотреть Сириус через телескоп. Моргана шла рядом, её мысли были заняты только что полученной картой социальных токсинов и скрытых течений Хогвартса. И одним из самых опасных подводных течений, судя по всему, был тот самый Том Риддл и его верный «нож» — Долохов. Но теперь у неё был свой источник информации, свой язвительный и проницательный гид. И это меняло правила игры.