Смертельный Цикл — Первый Виток

Восьмая Подглава — «Кандидатура» Нана, словно опускаясь в мягкое облако, бережно присела на стул за свою парту рядом с Нанао и повернулась к нему всем своим корпусом, будто в эту секунду для неё не существовало никого другого. Её улыбка была не просто лучезарной — она была тёплой, обволакивающей, и озаряла пространство между ними мягким, почти осязаемым светом. Даже её голос, прозвучавший чуть громче задуманного, был полон такой лёгкой, воздушной радости, что выдавал лишь её искреннее желание быть услышанной именно им: — Кстати. Президентом класса должен быть лидер, не так ли? Тело Нанао сжалось в комок — не от холода, а от внезапного, горячего прилива стыда, который сделал его на миг невидимым для самого себя, оставив лишь одно первобытное желание: провалиться сквозь парту. Он не проронил ни слова… Не мог. Даже Таннин, этот столп кабинетного равнодушия, не выдержал и развернулся к ним. Его взгляд, отточенный как лезвие линейки, скользнул по ним, холодно отмечая нарушение. Нана мгновенно прикусила язык, а её взгляд стал влажно-виноватым — точь-в-точь у щенка, только что разбившего стакан… — Очень сожалею, сэнсэй… «И сколько раз она ещё скажет что-то про лже-лидера и лидера? Она прям пытается ментально сломать Нанао под видом заботы… Какая милота…» — с убийственной иронией мысленно прокомментировал Субару. Игнорируя её нелепый взгляд, как игнорируют помехи в эфире, Таннин совершил ритуальный поворот к доске. Написанные им слова «Выборы президента класса» висели в воздухе не как вопрос, а как объявление о начале формальной процедуры. Его взгляд, преломленный стёклами очков, скользнул поверх голов учеников, упираясь в дальнюю стену: — Кто-нибудь хочет выдвинуть свою кандидатуру? — бросил он в пространство без эмоций. Этот риторический вопрос повис в воздухе пустотой. Единственный вопрос, который занимал его в эту секунду, был: «когда ему уже наконец выплатят зарплату?..» Десятки рук взмыли вверх и все как один возгласили: — Я — Я — Я — Я — Я Нана с энтузиазмом сжала кулачки и весело произнесла с восторженно-взволнованной улыбкой. Её розовые косы с белыми концами качались в стороны от «счастья». — Вау! Что и следовало ожидать от элитного класса одарённых. Все очень активные. Субару отстранённо вскинул бровь. «Элитный? Активные? Несомненно. Я самый активный в этом «элитном» классе. Ещё скажи, что мы на войне будем ручки верх поднимать и кричать «Я», когда нас враги человечества спросят, кому первому голову отгрызть…», — с притворным восторгом пронеслось в голове Нацуки. Рука Могуо взметнулась вверх не как просьба, а как командный сигнал, останавливающий время. Он с демонстративной небрежностью полевого командира закинул ногу на парту, превращая её в трибуну. Его первый возглас прозвучал как удар гонга перед атакой. — Минутку. Выдержав короткую, напряжённую паузу, он обвёл класс взглядом прокурора, оценивающего несостоятельность подсудимых, и обрушил на них психическую атаку — рёв, целящийся в самую слабость каждого: — ОНИ ХОТЬ ПОНИМАЮТ, ЧТО ИМ ПРИДЁТСЯ СРАЖАТЬСЯ С ВРАГАМИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА? И прежде чем эхо смолкло, он, расширив грудь, словно вбирая в себя весь воздух аудитории для нового залпа, изрёк окончательный вердикт, не оставляющий места для апелляции, наращивая громкость как огневую мощь: — ЛИДЕРОМ ДОЛЖЕН БЫТЬ СИЛЬНЕЙШИЙ ИЗ НАС! Сэйя поднял левую руку с расчётливой сдержанностью стратега, чей каждый жест — часть церемонии власти. Его длинные серебристо-голубые волосы, словно знамя его неприкосновенного статуса, коснулись плеча. Всё в его позе говорило о врождённом праве занять это пространство. — Ха-ха. Я с ним согласен. Он дотронулся правой рукой до подбородка — холодный, точный жест судьи, взвешивающего не доказательства, а степень своего влияния. Последовавшую фразу он произнёс не как мнение, а как скрижаль, высекающую неоспоримый закон иерархии: — Это Королевский долг. В его ледово-голубых глазах сверкнул не аристократический огонёк, а быстрая, как клинок, оценка — проверка, правильно ли толпа усвоила его милостивое согласие с грубой силой Могуо. Одноклассницы взвыли от восторга: — Кьяя!!! Наш президент!!! Переполненная внезапным, искренним порывом, Нана стремительно вскинула руку, даже слегка привстав с места. Её лицо сияло неподдельным, лучезарным воодушевлением, а в глазах прыгали весёлые огоньки. Голос её прозвучал громко, но без металла — в нём слышалась живая, заразительная уверенность: — Разрешите! Предлагаю Накадзима-сана. «Ох, видели бы те, кто сегодня отсутствуют в классе лицо Нанао в этот момент… Оно выглядит так, будто по нему катком проехались…», — бесстрастно отметил Нацуки… Весь мир для Нанао в эту секунду не сжался — он рассыпался в пыль, унося с собой его собственное «я». Он не чувствовал ни тела, ни страха — лишь леденящую пустоту там, где секунду назад была личность. Его рука разжалась сама собой, выронив ручку, как ненужный атрибут той жизни, что только что закончилась. Единственным ощущением был непроглядный, абсолютный вакуум, засасывающий его внутрь самого себя. Могуо, словно получая долгожданную реплику в собственном спектакле, зловеще ухмыльнулся. Его голос, обращённый ко всему классу, а не к Нане, звучал как оглашение приговора: — Он бездарный. Всмысле: не одарённый! И, отведя взгляд в сторону, будто само присутствие Нанао оскверняло воздух, он уже скорее для себя презрительно буркнул: — (Ну и мелкая сошка конечно). Сэйя, сохраняя безупречную, расслабленную позу стратега, опёрся подбородком на руку. Его вздох был продуманной паузой, призванной придать вес последующим словам. Он заговорил с ровной, бесстрастной интонацией политика, чьё кажущееся сожаление — лишь инструмент для поддержания видимости объективности, пока он наносит удар: — Мне жаль, но Нанао-кун —… Не дожидаясь конца фразы, Нана резко вскинула голову, и в её бирюзовых глазах вспыхнул живой, неподдельный огонь негодования. Её голос, прозвучавший громче, чем планировалось, сочетал в себе горячую, почти детскую обиду за другого и врождённую мягкость, которая даже в гневе звучала по-доброму: — Накадзима-сан очень старательный, а главное — очень дружелюбный. Он… Разве он не заслуживает к себе хорошего отношения? — она оглядела Сейю, Могуо и Таннина влажным взглядом… Прислонившись спиной к доске, Таннин, с видом человека, застрявшего на бесконечном совещании, устало пробубнил, глядя куда-то поверх голов учеников. Его палец бесцельно водил по меловой пыли на указке. — Кажется я это уже слышал. Когда они болтали. Слова Таннина растворились в воздухе, не долетев ни до чьих ушей. Вместо ответа класс загудел низким, тревожным гулом встревоженного улья. Он перестал быть группой людей — стал единой массой, в которой мысли передавались шепотом, как электрические импульсы: — Ээ? — Нанао..?! — Нанао? — Че? Шум не стихал, а лишь менял тональность, нарастая волнами непонимания. Возмущённые шёпоты, как искры, перелетали между партами: — Всмысле? — Серьёзно что-ли? — Она с дубу рухнула? Он же слабак… Шёпоты одноклассников больно ударили по её хрупкой, но искренней решимости. Она восприняла их не как насмешку над собой, а как продолжение несправедливой травли Нанао, за которого она так горячо вступилась. Внутри всё закипело от праведного возмущения, но внешне это проявилось в застенчивой, почти детской реакции: она надула губы, чувствуя, как щеки пылают от стыда и досады, что её благой порыв не поняли. Повернувшись, она метнула в класс взгляд, в котором смешались искренняя, горячая обида за другого и мольба о понимании. Звук «грр» вырвался тихо и неуверенно, больше похожий на сдавленный стон отчаяния и сдерживаемой ярости, чем на угрозу. Всё её существо кричало о том, что она пыталась сделать правильно из самых добрых побуждений, но её растоптали. Этот разрыв — её настоящая, ранимая эмоция против их циничного смеха — и вызвал у класса новую, оглушительную волну хохота, которая ранила её ещё сильнее, утверждая горькую мысль: доброта здесь — повод для насмешек. — Аха-ха-ха-ха!!! «Боже, какая комедия. Браво, Нана-сан! Браво! Мои аплодисменты! Игра на божественном уровне! Шекспир бы гордился! Нанао — наш Гамлет. А ты… Ты же мой Клавдий! Как она это только делает?» — с горькой иронией рассмеялся внутренний голос Субару, когда как он сам глядел за сценой с усталым видом… Онодэра бесстрастно игнорировал всю предшествующую истерику класса, даже не думая менять свою удобную позу. Он медленно повернул голову, и из-под тяжёлой челки, словно из амбразуры, высветился один пронзительно-лазурный глаз. Он задал вопрос с холодной, почти клинической вежливостью, которая была острее любого крика. Его голос, ровный и безэмоциональный, разрезал шум, не как вопрос, а как требование предъявить несуществующие доказательства: — Прошу скажите мне. Хоть кто-нибудь из вас видел или сражался с «Врагом Человечества», хотя бы один единственный раз? «Вот! Хоть единственный здравый человек здесь объявился! Нет, никто, не один, никогда», — с язвительной, но капельку одобрительной ухмылкой мысленно провозгласил сам себе Нацуки. Нана мысленно холодно и решительно усмехнулась… Она сложила руки на груди, слегка опустив голову — розовая чёлка скрыла её бирюзовые глаза… В этой незримой усмешке тлел безмолвный факт: «Видела…» — и эта «её» мысль — не являлась ни глупой шуткой для «себя» любимой, ни пустой бравадой. А лишь жуткой и ледяной серьёзностью… незабываем отпечатком чёрной твари на сетчатке глаза… горелого рёва впившегося в слуховую кору… и тактильного ощущения холодного закалённого бронестекла, заключающего непробиваемую клетку для монстра… Монстра, в которого в будущем потенциально грозятся безвозвратно превратиться каждый из одарённых… Потеряв себя. Свою личность. Своё сознание. Став кровожадными, хищными и бесчеловечными чудовищами… Лучше уж умереть человеком… чем превратиться в такое… и поубивать сотни тысяч… От этого нет ни лекарства нет… Ни иного выхода — нет. Только… эвтаназия. Единственное… что я могу им… подарить… Иначе… Человечеству… Конец. Она медленно убрала руки с груди, плавным движением подняла голову, а затем, её ощущение ледяной тяжести долга — кристаллизовалось в сжатый у груди правый кулак. Она, глянув на Таннина, громко и чётко, перекрывая шум спросила. — Никто! Я же права учитель? Таннин поправил одним пальцем очки и, кивая, сказал. — Верно, даже я не встречал. Настоящего… «В тебе я не сомневаюсь, НПС…» — презрительно и мысленно подмигнул ему Субару. В Нане вскипело искреннее возмущение от этой абсурдной ситуации. Она видела, как травят Нанао, слышала пустые хвастовства, и теперь — это признание, что всё построено на лжи. С твёрдой, принципиальной интонацией человека, который не может молчать, когда что-то нечестно, она, глядя прямо на класс, спросила: — Ну, тогда, пожалуйста, прошу вас скажите честно, какой человек действительно достоин стать президентом? Прежде всего. «Впервые ты задаёшь здравый вопрос, Хиираги, я аплодирую молча». — впервые с неохотным одобрением бросил на неё прохладный взгляд Субару. Класс, застигнутый её прямым вопросом врасплох, промолчал. Нана, искренне обрадованная этой тишиной как знаком того, что её довод был услышан, вся просияла. Она обернулась к Нанао с лучистой, ободряющей улыбкой, полной неподдельного тепла, и радостно закивала, желая разделить с ним этот маленький успех. Её глаза сияли чистым, безоблачным восторгом: — Вот видишь, Накадзима-сан? У Накадзимы похолодели пальцы. В висках застучало: «Что? Что я должен увидеть? ЧЕГО ОНА ОТ МЕНЯ ХОЧЕТ?!» Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как лицо тяжелеет и покрывается мертвённой бледностью. Звуки класса уплывали, а его собственный голос прозвучал глухо и отчужденно: — Ээээ… Я—Я пас… Через секунду он добавил. — Хиираги-сан, читайте атмосферу… — Зови меня просто Нана. — отрезвила она его ответом, находясь в всего лишь нескольких десятках предательски-малых сантиметрах от него, наклонившись... «Полностью аннигилируя его «я пас»…» — тут же вернулся к привычному и неодобрительному цинизму внутренний голос Нацуки. Нанао шёпотом прохрипел, а его вымученная улыбка была маской, под которой его кожа буквально покрылась ползучими мурашками, как пауками... Его захлестнул не эмоциональный, а физический, тактильный ужас от её вторгающейся близости. Выставив ладони вперёд, он инстинктивно создавал последний барьер из сантиметров воздуха между её полем и своим. — С-спасибо… — выдохнул он, и в этом звуке не было благодарности, а лишь глухая мольба о возврате личного пространства, которую его организм выразил единственным известным ему «вежливым» кодом. Прозвучал беззвучно голос Кэйи, нарушивший игру в серьёзность своим тоном бесстрастного конферансье: — Раз так… — Пусть толстяк, — его лазурный взгляд резанул по Могуо, словно ставя на нём клеймо для зоопарка. — Длинноволосый, — провёл, как лезвие, он взглядом по Сэйи, точно отделяя экспонат от общей массы. — И Накадзима. — остановился его тяжёлый и невыносимый взгляд на Нанао, который лишь выдал тихое «эээ?», парализованно дрожа, как промокший насквозь лист при штормовой грозе… став третьим, и самым нелепым, участником этого абсурда. — …Просто сразятся за место лидера? — с мёртвым взгляд одного глаза, пока второй был скрыт за чёлкой, с едва уловимым оттенком скучающей иронии небрежно тыкнул он в троих пальцем. Он продолжал удобным жестом опираться правой щекою на свою правую ладонь, демонстрируя полную отстранённость от предлагаемого им же цирка. Таннин, с видом человека, которому надоело разнимать дерущихся щенков, подошёл и ткнул Онодэру указкой под дых, не столько чтобы причинить боль, сколько чтобы обозначить дистанцию и напомнить о своей власти. Его тон был строгим, но в нём сквозила глубокая, профессиональная усталость: — Онадэра-кун… Ты хочешь в первый же день перевода устроить кровавое месиво? — проговорил он с плохо скрываемым сарказмом, будто отчитывая не ученика, а неудобный глюк в своей ежедневной рутине. Онодэра категорично, но чётко прохрипел, и в его голосе не было места для возражений: — Разговорами ничего не решить. «Верно новенький говорит. Один из тех немногих, исключительных людей, которые ещё сохранили адекватность здесь, как Митиру, Фуко, Сатико и Киёми»,— с циничным одобрением кивнул Субару своему внутреннему голосу. Не оглядываясь и не дожидаясь ответа, Онодэра Кёя встал и глухим шагом, разрывая своим молчанием сам воздух аудитории, безвозвратно покинул кабинет под всеобщие взгляды… Дверь захлопнулась — в классе разразилась тишина… Тишину, которую Могуо мгновенно распотрошил своим жутким и блаженно-небрежным смехом — сквозь сжатые зубы, медленно поднимаясь. — ГХА-ХА, — прокатился его громовый и грубый хохот, смакуя наступивший после ухода Кёи вакуум. Сэйя тоже встал с тихой, надменной усмешкой «Хм-хм» и, самодовольно произнёс, неспешно проводя ладонью по своим прямым серебристо-голубым волосам — завершая этим жестом негласный ритуал согласия. — Кажется этого не избежать, — прозвучало окончательным приговором… Могуо радостно бахнул ладонью по парте, предвкушая уже не словесную перепалку, а нечто иное, и с улыбкой в тридцать три зуба — громко воскликнул. — Становится интереснее! Он тихо добавил, словно поправляя самую существенную неточность. — И я — не толстяк! Одноклассницы — фанатки Сейи — взвыли от счастья, срываясь в визг обожания: «ДА! КЬЯЯЯ!» Парни тоже, заразившись этим животным электричеством, с оглушительным восторгом взорвались: «ООООО!» Могуо пламенно, срываясь на звериный рык, — воскликнул, и в его голосе зазвенела голая, неприкрытая угроза:: — Мы не будем сдерживаться, понял?! Нана-ооо! Класс завопил от предвкушения, и этот рёв уже не был набором голосов, а единой, давящей звуковой волной: «АААА!». «ЕЕЕЕ!» Сэйя со стальной, без единой трещины сомнения, непреклонностью, объявил, закрывая всевозможные пути к отступлению: — Сейчас или никогда! Нанао в ужасе наблюдая за хаосом, дрожал от своей будущей казни… — ЭЙ! Я… — хриплым и дрожащим голосом слишком тихо провопил он, но его слова растворились в общем гуле, не долетев ни до кого. Светловолосый прихвостень Могуо выкрикнул: «Давай! Сделай это!» И глухой к мольбам Накадзимы класс мгновенно, словно единый организм с единой волей, подхватил это: «СДЕЛАЙ. ЭТО! СДЕЛАЙ… ЭТО! СДЕЛАЙ—… ЭТО!» — волнообразно накатывалась требующая поступь… Нана незаметно улыбнулась и удовлетворительно кивнула самой себе, ставя мысленную галочку у выполненного пункта плана и прикрывая сверкающие озорством глаза. Нанао резко повернулся к ней, в его глазах мелькнула последняя, отчаянная надежда, словно он наконец увидев в ней своего единственного и последнего защитника, и умоляющим тоном, чуть ли не задыхаясь, сказав. — НАНА-ЧАН, да скажи им уже что нибудь! Нана его даже не услышала, задумчиво указав пальцем на дверь и, сказав самой себе. — Интересно, почему ушёл Онодэра-сан?.. — тихо прошептала она и, сконцентрировавшись, глядела на дверь прицельным, аналитическим взглядом. В её бирюзовых глазах мелькнул огонёк любопытства… — СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА! — завопил кто-то, «делая из фразы Сэйи новый тренд…» — саркастически подметил внутренний голос Нацуки… — ГОТОВЬСЯ! — с яростной радостью вскрикнул Могуо. — АААА! — вырвалась агония ужаса из-за рта Нанао, но была тут же заглушена новой волной хаоса и «точно таких же» криков… Субару взглядом скользнул к Митиру: она с печальным видом и чистым сопереживанием в янтарных глазах глядела на оцепеневшего и бледного Нанао... пока её короткие вьющиеся платиновые волосы мягкой подушкой покоились на голове. «Ну хоть один искренний человек есть среди нас... Значит мир ещё не полностью сгнил, а Бог ещё не забыл про нас окончательно...» — с горьким облегчением отвернулся Субару, мысленно признав её человечность…