Ты знаешь, как это важно мне

Ланмао не вздрогнул, когда пуля пробила тулью его шляпы, он даже не моргнул. За пару месяцев в этом мире – как бы он ни старался игнорировать всех вокруг – он уже успел нажить себе врагов. Внезапный «предупреждающий» выстрел в шляпу даже не удивлял. Он лениво обернулся лишь чтобы через секунду широко раскрыть глаза в удивлении. Их ни с кем нельзя было перепутать: трость в правой руке, идеально расправленные плечи и вычурная одежда, никак не подходящая этому пыльному городу в этом всеми забытом мире. Мариус стояли, прислонившись к грязному коновязному столбу, тонкие пальцы крутили антикварный револьвер. Какое показушничество. Черные глаза сверкнули из-под полей ковбойской шляпы. Оно произносит всего два слова, которые Ланмао даже не слышит из-за звона в ушах, но он точно знает, что оно только что сказало. «Привет, любимый». Ланмао всё ещё помнит его движение губ при произнесении этих двух слов. Такое не забудешь. – Ну нет... – Ланмао мотает головой, пытаясь прогнать наваждение, но ничего не выходит. Мариус в нескольких метрах от него был столь же реальным, как и выстрел в его шляпу минуту назад. Мариус делает шаг вперёд, и Ланмао, не задумываясь, направляет на него револьвер, как будто бы надеясь, что он ему хоть как-то поможет. – Мариус, что ты здесь делаешь? – Почему ты бросил меня? – Ну начинается. Они это, кажется, уже обсуждали. Оно делает ещё несколько шагов вперёд, и Ланмао замирает. Он почти ощущает, как густеет воздух, или это так ощущается страх? А куда делись все люди в городе? Испугались присутствия этого модника или Мариус успело их всех сожрать, пока он не видел? Так разве можно? Это очень далёкий мир, наверное, значит, можно. Мысли бешено проносятся в голове, и среди них – ни одного плана по отступлению. А Мариус уже стоит вплотную и сверлит его своим взглядом. – Мне нравится новое тело. – Пробормотал Мариус, его губы легко коснулись мочки уха Ланмао, привычный жест, ещё со времён, когда они были любовниками. Хотя для Мариуса, кажется, эти времена никогда не заканчивались. – Оно тебе идёт. – Прямо как ты и хотел. – Ланмао закатывает глаза. – Ты очень красивый, Мао, – Мариус заправляет прядь ему за ухо. Когда оно успело убрать револьвер? – Плоский экран никогда не мог этого передать. – Что ты здесь делаешь? – Он решает повторить ещё раз, так как в прошлый раз они решили его просто проигнорировать. – Я скучало по тому, как ты произносишь мое имя. – Рука Мариус расправляла ткань его платка в самом невинном жесте. – Хотя мне больше нравится, когда ты произносишь его, задыхаясь в моей постели... – Оно лжёт, намеренно лжёт, говоря о вещах, которых никогда не было, пытаясь вывести его на эмоции. – Хорошо, я понял. – Ланмао ударяет Мариуса по руке, чтобы тот наконец перестал его трогать, и разворачивается. Проще уйти, чем потакать всем его капризам. Может, если его игнорировать – ему надоест, и оно уйдёт? Конечно, очень маловероятно, но разбираться с этим прямо сейчас желания не было никакого. Ланмао держит путь к своей арендованной хижине, и Мариус, что неудивительно, медленно следует за ним. О, как ему наверное сейчас весело. Он толкает дверь ногой и заходит внутрь, даже не закрывая за собой дверь. Зачем? Мариус всё равно войдёт, если захочет. Ланмао направляет дуло своего револьвера на дверь, ожидая. И Мариус не заставляет себя долго ждать, оно с насмешливой грацией откидывается спиной на дверь, как будто говоря: «Давай, стреляй, что мне будет-то?» и склоняет голову набок. – Говори быстро, – Ланмао снимает предохранитель. – Ты последовал за мной на край мультивселенной, и для чего? Затащить меня обратно? Съесть меня? – Я скучали по тебе. – У них дрогнул голос, почти по-человечески. Почти. – Разве этой причины недостаточно? – Да мне всё равно. На мгновение выражение лица Мариуса дрогнуло, тщательно выстроенная маска треснула от его безразличия. Губы приоткрылись, но никаких слов не последовало. Ланмао ожидал театральности, звонкого смеха, манипуляций, но никак не этого почти реалистичного удивления. Мариус меняет тактику сегодня? Его печаль кажется такой искренней, что даже Ланмао вдруг хочется верить, хоть он и знает лучше. Они несколько, кажется, минут стоят в тишине, взгляд Мариуса блуждает по его телу, пока не решает остановиться на его сапогах. – Что совсем? – оно шепчет, и его голос почти теряется в скрипе хижины. – А когда-то тебе нравилось моё одиночество. Ты так наслаждался моей пустотой и незавершённостью. – А не было ли у них наоборот? Хватка Ланмао на револьвере ослабла. Внезапное воспоминание пронеслось в его голове – губы Мариуса на его ключице, шепчущие: «Ты единственный, кто понимает», между поцелуями. – Да замолчи. – Я всё ещё люблю тебя, Мао, — признание вялое и бесполезное. – Ты нужен мне... – Нет, — Ланмао покачал головой. — Я тебе не верю, нет. — Он еще помнил, как Мариус, свернувшись калачиком вокруг него в темноте, шептали те же самые слова, в то время как их зубы впивались ему в шею ещё очень давно. – Ты верил раньше... Ты целовал голод на моих губах и называл это любовью. – Наоборот. — Это была не любовь, — его палец дрогнул на курке, а слова прозвучали слишком хрипло. — Тебе просто нравилась идея, что кто-то может тебя любить. Губы Мариус дёрнулись, как будто их сильно ранили, и они осели на пол, плечи дрогнули. Ланмао уже видел, как оно плачет – прекрасные, идеальные слёзы, какие можно увидеть только в кино. – Мао... – Мариус произносит его имя как молитву. – Мао, подойди ко мне. Ланмао стиснул зубы. Мариус использовали этот тон только когда вспоминали, как правильно умолять. – Иди ко мне. Будь Ланмао обычным человеком, почувствовал бы, как их голос проникает глубоко в мозг и заставляет подчиниться. – Иди ко мне. Мариус – тот самый хищник, который совсем не умеет ждать. Его ноги двинулись вперед, прежде чем он успел прийти в себя, внезапно почувствовав непривычный вес револьвера на бедре. Он снова торговался с собой. Губы Мариуса приоткрываются в предвкушении. Просто дай ему то, чего оно так жаждет, и, может быть, голод утихнет на время, и оно снова исчезнет. Ланмао опускается на пол, надавливая ему на бёдра всем весом. Мариус чувствует боль, но никого это сейчас не волнует. Он берёт его щёки в обе руки и поднимает его лицо вверх. У Мариус перехватывает дыхание, оно даже забывает, что притворяется, что плачет. – Мариус, – Ланмао выдыхает их собственное имя им в губы. – Почему я? – Ты одинок, – отвечает оно, прикрывая глаза. – И я тоже. Конечно, в этом всё дело. Мариус считает их взаимное одиночество достаточным поводом, чтобы портить ему жизнь. Оно ведь под прошивку готово было ему лезть в своих попытках заполнить его пустоту. Как будто бы Ланмао это было когда-то надо. – Я знаю, что ты должен был быть с кем-то другим, – продолжает Мариус. – Но вы так и не встретились. Не напрямую. Он бы любил тебя лучше, чем пытались я. Любил бы все части, которые я пытались... изменить. – Мариус поднимает руку и проводит большим пальцем по его щеке. По лицу. Лицо. Мариус хотели, чтобы у Ланмао в том теле было человеческое лицо. – Ты говоришь о Викторе. – Он не спрашивает, он утверждает. Он знает о Викторе от «оригинального» Ланмао. – Да. – Оно выдыхает тихо-тихо, как будто неохотно. – У каждого Ланмао есть свой Виктор... Но твоя вселенная схлопнулась. Вместе с ним. – Пальцы Ланмао глубже впиваются ему в щёки – не намеренно, просто рефлекторно. – Я так сильно старалось занять его место рядом с тобой. Так сильно... – Почему? – Теперь и Ланмао начинает шептать. Смысла в этом нет: кто ещё их может услышать? – Ты такой же, как и я... Одинокий человек, притворяющийся чем-то еще. Одинокое что-то ещё, притворяющееся человеком. – Мариус говорит, смотря ему прямо в глаза, не моргая. – Мао, я твое зеркало. – Мариус, ты не понимаешь. – Весь страх, который был у него когда-то, давно улетучился. Ланмао – единственный, перед кем Мариус готов стоять на коленях и умолять. Он ему ничего не сделает. – Ты мне не нужен. Никогда не был. – Он шепчет. – Нет... – Мариус выдавливает отрицание из своего горла, или что там у него, и хватает Ланмао за руки в попытках удержать. – Просто дай мне ещё один шанс... – Оно скулит. – Я могу быть лучше. Ради тебя. – Нет. – Мао... Я могу. Я могу быть для тебя кем угодно. Просто скажи мне, кем мне надо быть. – Его губы изогнулись в улыбке, но мышцы лица неестественно свело – один уголок поднялся слишком высоко, обнажая белые ровные зубы, а другой задрожал. – Я знаю, что могу быть лучше. Мао, я могу– – Мариус. Мариус, послушай меня внимательно. – Ланмао не даёт ему говорить, он проводит большими пальцами по их щекам, всё ещё мокрым от слёз, и приближает свое лицо к их. – Ты слушаешь? Мариус кивает, криво улыбаясь. Ланмао медленно выдыхает через нос, наблюдая за тем, как взгляд Мариуса следит за движением — голодный, отчаянный. — Ты не понимаешь. Меня не беспокоит одиночество. — Голос Ланмао был ровным, но его большие пальцы дрожали, прижимаясь к скулам Мариуса. Губы Мариуса приоткрылись, но Ланмао надавил сильнее, заглушая его кончиками пальцев. — Всё, что ты делал, было бессмысленно. Ты мне не нужен. Зрачки Мариус расширились – чёрное поглотило чёрное – и впервые Ланмао увидел в этих глазах что-то, что не было голодом, а совершенно обычной непритворной паникой. Их пальцы вцепились в запястья Ланмао мёртвой хваткой. – Но– – Я знаю, – Ланмао не дает им договорить. – Ты хочешь, чтобы тебя любили, но тебе придётся найти кого-то другого для этого. – Он прижимается лбом к лбу Мариус, и чувствует неестественный жар, исходящий от их кожи. Мариус издал сдавленный звук, похожий на всхлип. Его губы безмолвно двигались – лишь беззвучные мольбы, от которых у Ланмао сжимался желудок, вызывая неприятное чувство, близкое к вине. Ланмао резко мотает головой, пытаясь избавиться от этого чувства. И у него это получается. Вот так просто. Хватка Мариуса усилилась, пока Ланмао не почувствовал, как кости в его запястьях заскрежетали друг о друга, но он не вырвался. Он пережил и худшее от этих рук – рук, которые с притворной нежностью обнимали его голову, шепча, как легко они могут его – Ланмао – сломать. – Ланмао... – Оно почти никогда не называло его полным именем. Мариус действительно пытается испробовать все знакомые ему манипуляции сегодня вечером. – Мариус, послушай. – Внезапная мысль приходит Ланмао в голову. – Поцелуй, который я сейчас тебе подарю, будет моим последним, ладно? Поэтому ты должен запомнить его очень хорошо. Мариус замирает, осознавая сказанные слова. Оно быстро, отчаянно кивает, сглатывая настолько сильно, что Ланмао слышит мокрый щелчок его горла – отказываться сейчас было бы ужасно глупо с его стороны. Он наклонился ближе медленнее, чем было необходимо, позволяя Мариусу почувствовать каждый миллиметр сокращающейся дистанции. Их губы едва коснулись друг друга в лёгком, едва ощутимом контакте, прежде чем Ланмао укусил с силой. И Мариус в ответ рванулся вперёд с внезапной, отчаянной яростью, его руки вцепились в спину Ланмао с такой силой, словно он хотел забраться ему в позвоночник от непреодолимого желания. Ланмао позволил ему это. Только в этот раз. Позволил его языку, со всей его неестественной длиной, проникнуть в его рот, позволил его пальцам запутаться в его волосах так сильно, что они вырвали несколько прядей. У Ланмао перехватило дыхание, в глазах потемнело, но он не отстранился. Сегодня он позволит ему всё. Пусть возьмет всё, что жаждет. Пусть попытается дотянуться до его души напрямую. Ланмао чувствует слёзы Мариус на своем собственном лице и не понимает, зачем ему продолжать притворяться. Может, ему просто совсем уже голову снесло, что оно уже не понимает, какие жидкости в какой момент использовать, чтобы быть похожим на человека. Оно издает измученный звук – не человеческий стон, а что-то более древнее, из глубокого космоса. Оно даже не пытается больше притворяться, что ему надо дышать. Зато Ланмао надо. Он пытается отстраняться, чтобы делать небольшие вдохи в перерывах, но Мариус только сильнее впивается ему в кожу головы и прижимает к себе. Руки Мариуса оказываются то на его лице, то снова в волосах, то на спине, на груди. Ланмао с ужасом осознает, что он так запоминает этот момент, прямо как Ланмао и сказал ему сделать. Ему с трудом удаётся полностью отстраниться; Мариус инстинктивно тянется вперёд, пытаясь продолжить, но Ланмао останавливает его, прижимая к двери. Ланмао отворачивается, не желая смотреть на его лицо, и тяжело дышит. Он прикладывает свободную руку к лицу, стирая пот и чужие слёзы. – Мао... – Оно хрипит, хватая Ланмао за локти. Ланмао всё-таки поворачивается к нему и смотрит в глаза, стирая любые эмоции со своего лица. – Тебе пора уйти. Мариус издал звук, похожий на звук раненого животного, его руки попытались снова схватить Ланмао за запястья, за локти, за что угодно, но тот плавно отступил назад. – Дай мне остаться на ночь, – выдыхает Мариус. – Лишь до утра. Ланмао потирает переносицу, шумно выдыхая. Он помнит, что даже такому существу, как Мариус, нужно спать, и дело, кажется, даже не в ограничениях человеческого тела. Он колеблется. Можно просто оставить его здесь на полу, пока оно не отключится. А можно с притворной заботой уложить его в постель. Оба варианта казались неправильными, хотелось просто уйти и ничего не решать. Это же Мариус – что ему будет? Постояв так неподвижно с минуту, Ланмао всё-таки принимает решение. С намеренной медлительностью Ланмао подошёл ближе и подцепил Мариуса одной рукой за колени, а другой – за плечи, с кряхтением поднимая его. Он уже носил его на руках раньше, в старом теле, и тогда было легко. Но почему легко сейчас – совсем не понятно. Может, Мариус намеренно облегчили свою физическую оболочку, а может, дело было в усталости. Он опускает Мариуса на узкую койку, она совсем неудобная – жёсткий матрас с торчащими из него пружинами – наверное, совсем не то, к чему он привык. – Теперь спи, – сухо произнес Ланмао, уже отворачиваясь. Тонкая рука резко схватила его за запястье, пальцы были холоднее, чем несколько мгновений назад – неестественный жар успел уже куда-то улетучиться. Ланмао не обернулся, но и не попытался освободить руку. Давай, скажи что-нибудь в надежде, что я останусь, как ты обычно это делаешь. Матрас заскрипел, когда Мариус приблизилось к нему, прижимаясь лбом к его бедру. – Я могу показать нам один сон на двоих. – Шепчет оно. – Останься, Ланмао, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты снова оставил меня, не попрощавшись. Ланмао покосился вниз на его голову. Какой же ты жалкий. Он один раз пошевелил рукой, той, в которую вцепился Мариус – не отдергивая, а просто проверяя – и почувствовал, как чужие пальцы рефлекторно сжались, а затем снова расслабились. – Сны нереальны. – Наконец произнёс Ланмао. Свободной рукой он приблизился к волосам Мариуса, но быстро передумал, так и не коснувшись их. Оно подняло голову, чтобы посмотреть Ланмао в глаза. – Тогда оставайся в сознании вместе со мной. – Оно пробормотало невнятно, голос стал гуще, слоги сливались. Веки Мариус опустились, глаза на мгновение закатились, прежде чем с видимым усилием снова сфокусировать взгляд на лице Ланмао. Его хватка полностью ослабла на несколько длинных секунд, прежде чем Мариус с влажным вздохом дернулся вперед, сжимая пальцы сильнее, чем раньше. Его свободная рука зацепилась за пряжку ремня Ланмао, словно за точку опоры. – О нет, нет, нет… – задыхаясь, прошептал Мариус, – …только не сейчас, только не… Ланмао бесстрастно наблюдал, как зрачки Мариуса резко сузились, прежде чем расшириться снова. Его дыхание стало прерывистым и неровным. Его пальцы судорожно двигались по запястью Ланмао в такт каждому прерывистому выдоху, тупые ногти впивались в кожу. – Мао, в последний раз. Умоляю тебя. Не уходи. Только не уходи, не попрощавшись. Я не могу– Уходи сейчас, Ланмао. Вы не любовники больше, ты ему ничего не должен. Оставь его. Потом будет поздно. – Ты просто жалок. – Ланмао одним плавным движением перекинул ногу через койку, его ботинки задели грубый брезент, когда он лёг к покосившейся деревянной стене. Мариус тут же обернулся вокруг него, прижимая свой вновь горячий лоб к шее Ланмао – слишком близко, всегда слишком близко. Его руки с отчаянной точностью вцепились в бока Ланмао, пальцы очерчивали рельеф его ребер сквозь рубашку, а ноги неуклюже переплетались с его ногами, правое колено заклинило в середине движения со слышимым щелчком. Мариус вновь вцепилось в него мёртвой хваткой. Оно не меняется. Как и раньше, все его действия ведут только к одному – к жарким объятиям, тело к телу. Они снова были так близко. В хижине так темно, что почти страшно. Все звуки вокруг заглушает громкое дыхание Мариус ему в ухо. Ланмао смотрит в потолок, а не на их лицо. На это лицо смотреть уже давно не хочется. Оно ужасно раздражает. Напоминает только о самом худшем. – Мао... – Внезапно слетает с их губ. Ещё немного надавить и Мариус сломают ему рёбра. – Я хочу чтобы ты пообещал мне кое-что. Ланмао не отвечает, продолжая смотреть в потолок, и Мариус, кажется паникует. Их скользкий от пота лоб прижимается к его виску. – Пообещай мне, – прошипело оно. – Что будешь помнить меня, когда снова бросишь. За паникой Мариус забавно наблюдать. Существо, способное проглотить его меньше чем за секунду, сдерживает себя и только слегка задевает зубами его челюсть. Ланмао просовывает руку ему под рубашку, пальцы поглаживают спину, пропитанную потом. Скользко, жарко, неприятно. Он ощущает биение сердца существа абсолютно везде, даже в ногах. Как будто оно забыло, где должно находиться человеческое сердце. – Обещаю. – Врёт он. Он больше не вспомнит о нём. С него хватит. Мариус слегка расслабляется от этих слов, что странно, ведь Ланмао точно знает, что оно знает, что это ложь. Сердце Мариуса ещё бьётся какое-то время, а потом медленно затихает... И потом тишина. Ни дыхания, ни пульса. Хватка Мариус оставалась холодной, холоднее, чем ночной воздух пустыни, пальцы приросли к ребрам. Ланмао проверил свою способность двигаться, слегка пошевелив бедром, и услышал, как суставы Мариус заскрипели в знак протеста, звук странным эхом отдавался во внезапной тишине. Похоже, ему все-таки придется попрощаться. Ланмао всё-таки поворачивает голову к его лицу, ожидая увидеть полные голода глаза, но реальность оказывается куда страшнее. Его веки закрыты, а на ресницах застыли так и не пролитые слёзы, сверкающие в лунном свете. Оно не дышит, не видно даже, как слегка расширяются ноздри. Не видно, как трепещут ресницы. Ничего. Рядом с ним – абсолютно мёртвое тело. И какое же оно холодное. Ланмао проверяюще выдыхает через рот, только чтобы заметить небольшое облако пара. В голову приходит мысль: вдруг он замёрзнет рядом с ним насмерть. Вот оригинальный Ланмао удивится. – Мариус, ты можешь слышать меня сквозь сон? – Интересуется он, на самом деле не надеясь даже на ответ. – ...Я действительно жалею, что мы вообще встретились. Ланмао надавил большим пальцем на это уязвимое место, где челюсть соединяется с горлом, пытаясь нащупать какой-никакой отголосок чужого пульса, но ничего там нет. – Ты всё ещё будешь любить меня, когда я снова тебя брошу? – прошептал Ланмао в углубление над ухом Мариус, едва коснувшись его губами – не ласка, он просто проверял, дойдёт ли до них вопрос. Не получив ответа, он резко выдохнул через нос. Ну ладно. Ланмао погладил щеку Мариуса подушечкой большого пальца – медленно, грубо, жест, в теории способный вернуть тепло мертвой плоти, хотя он понимал, что вряд ли из этого что-нибудь выйдет. Кожа сохраняла отпечаток его пальца еще долго после того, как он отстранился. – Спокойной ночи. – Ланмао говорит зачем-то. – Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу. Ты был ужасен, Мариус. Его губы коснулись носа Мариуса – мимолетный поцелуй, сухой и быстрый, удививший даже его самого. Никакого тепла, лишь едва заметное соприкосновение потрескавшихся губ с чужой холодной кожей Затем Ланмао наклонился вперед, пока его лоб не коснулся лба Мариуса с намеренным давлением – это было единственное, что осталось от нежности в его заржавевшем сердце. Его собственное дыхание затуманилось между их лицами, кристаллизуясь на застывших ресницах Мариуса. Где-то между одним морганием и следующим веки Ланмао стали слишком тяжелыми, чтобы их поднять – не от усталости, а от притяжения, исходящего от неподвижной фигуры Мариус, оно так затягивало его в общий сон. Его последней осознанной мыслью было понимание того, что Мариус наконец-то что-то выиграло, потому что Ланмао никогда прежде не спал в его присутствии до этого момента.

***

Ланмао проснулся от того, как чужие пальцы нежно, ритмично перебирали его волосы, словно успокаивая испуганную лошадь. Оно нависало над ним, закрывая собой восходящее солнце. Оно снова начало притворяться живым человеком, тело обрело привычное тепло. Он не мог вспомнить, что ему снилось, но он чувствовал это чужое гнетущее чувство одиночества. Он знал, что это чувство не его, и принадлежит оно существу, смотрящему на него сейчас с привычным голодом, но он никак не мог принять этого. Может ли быть, что Мариус действительно его любит? В своём каком-то собственном извращенном представлении о любви, но действительно любит. И безразличие Ланмао в самом деле приносит ему невыносимую боль. Но Ланмао всё равно. Пусть Мариус хоть съест себя в своем бесконечном отчаянии. Ему до этого нет никакого дела. Мариус наклонился с изящной грацией, но Ланмао сжал свои губы в тонкую линию, прежде чем они успели соединиться. Из его горла вырвался жалкий отчаянный скулёж, его выдох обжигал губы Ланмао, когда оно зависло в миллиметрах от него, отказываясь отступать. Мариус предпринимает ещё несколько попыток поцеловать его – коротких, жадных, слепых движений головой – но в конце концов просто сдаётся. Он прижимается лицом к ключице Ланмао, обхватывая руками его тело, прижимая к себе крепко-крепко. В объятиях не было привычного хищнического напряжения – лишь странная печаль. Ланмао чувствовал, как ресницы Мариус трепещут на его ключице. Его ногти впились в плоть Ланмао сквозь рубашку, так и не повредив кожу, хотя он совершенно точно мог. Сейчас в его хватке не было уверенности – как у хищника, забывшего, зачем он охотится. – Я люблю тебя... – В отчаянии шепчет оно. Ну хватит уже. – Я нет. – Отрезает Ланмао. Мариус всхлипывает. Рука Ланмао поднялась почти против его воли, пальцы переплелись с темными шелковистыми волосами Мариуса. Он погладил один раз, два. Стыд пробежал по его позвоночнику – не от прикосновения, а от того, как его пальцы помнили именно то давление, которое нравилось Мариусу, как его ногти царапали кожу головы в старом ритме, который они выработали, когда еще были вместе. – Мне нужно покинуть этот мир сегодня. Ты должен отпустить меня, – пробормотал Ланмао, его кончики пальцев все еще были запутаны в неестественно гладких волосах Мариус. От этих слов все его тело застыло. Оно резко помотало головой, так и не отрываясь от его шеи. Ланмао снова провёл пальцами по его волосам. – Я не люблю тебя, Мариус. Ты должен меня отпустить. Первая слеза упала на ключицу Ланмао – тёплая, влажная, до невозможности обыденная. Мариус не рыдал и не дрожал; его тело оставалось неподвижным, пока текли и другие слезы, стекая по груди Ланмао. Ланмао подцепил одну слезинку на палец – обычные человеческие слёзы, без следов звёзд или частиц горизонта событий. Пальцы Ланмао слегка подергивались на коже головы Мариуса – полузамедленное движение – прежде чем возобновить методичные поглаживания волос. Его ногти двигались по знакомому шаблону, напоминая о том, как Мариус прижимался к нему, словно голодное животное, когда Ланмао еще делал вид, что ему не все равно. – Не плачь... – Ланмао пробормотал, наблюдая, как слезы Мариус скапливаются в углублении ключицы – неглубокой могиле для мертвых чувств. – Я уже давно не верю твоим слезам. – Я так старались любить тебя… – шёпот Мариус скользнул между рёбрами Ланмао. – И так старались заставить тебя полюбить меня в ответ… – Не начинай. Ланмао больше не мог этого выносить. Пора уходить. Он с силой сбрасывает с себя этот мёртвый груз, выбравший себе имя Мариус, и поднимается с постели. Он не оборачивается, не желая видеть, как чужие руки тянутся к нему. Всё равно Мариус последует за ним на улицу. Ланмао бросает взгляд на трость Мариус, оставленную у двери ещё вчера вечером. Точно пора уходить, думает он. Наблюдать, как Мариус передвигается без трости, очевидно, было не самым приятным зрелищем. Он закрывает дверь за собой и слышит глухой стук – Мариус переместились с койки на пол. Он делает несколько шагов, слыша шуршание ткани по дереву. Дальше он ничего не слышит. Мариус, как и ожидалось, выходит на улицу следом за ним. Боковым зрением Ланмао замечает, что тот даже не щурится от палящего солнца, не считая нужным сильно хорошо притворяться, когда никто не смотрит. Ланмао сосредотачивается на дороге, машинально считая стук шагов. Два его и три чужих сзади. Скоро это закончится. Мариус громко вздохнул, потому что Ланмао не оборачивался, чтобы посмотреть на него, звук был влажным и прерывистым, а затем последовал щелчок зубов, когда он сдержал какой-то жалкий звук, грозивший вырваться наружу. Они шли в тишине в направлении, известном только Ланмао. На удивление, Мариус даже не пытались завести разговор и просто молчали всё время. Может, оно и к лучшему, не хотелось больше слышать их мольбы, видеть их слёзы. Ланмао всё-таки остановился на середине пути и наконец обернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с Мариус. Оно слегка покачнулось, его свободная рука уперлась в пустоту, пальцы подрагивали, словно оно хотело дотянуться, но забыло, как. – Полагаю, мне нужно как следует попрощаться с тобой, – спокойно сказал Ланмао, наблюдая, как губы Мариуса раздвинулись, но звука так и не последовало – лишь сухой щелчок языка по слишком белым, слишком ровным зубам. Трость Мариуса впилась в землю, когда оно подошло ближе. Ланмао изучал, как распахнулся воротник его рубашки, обнажая неровные стежки на груди и неестественную глубину теней от ключиц, прежде чем двумя пальцами поправить ткань. – Ты выглядишь жалко, – пробормотал он, с безразличием разглаживая смятую хлопчатую ткань и отмечая, как все тело Мариуса напряглось от мимолетного прикосновения. – Я всегда буду выглядеть жалко, когда ты рядом. – Тогда повезло, что я ухожу, а? – Усмехнулся Ланмао. Мариус не оценил шутку, уголки его губ опустились вниз, в обиженном жесте. – Ты не ребёнок, Мариус. – Поэтому прекращай вести себя так по-детски, так и осталось несказанно. Большой палец Ланмао надавил на впадину под глазом Мариуса, чувствуя, как тонкая кожа трепещет под его прикосновением – слишком хрупкая, для того, что скрывалось под ней. – Ты найдешь себе того, кто сможет тебя любить. Но это буду не я. – Это правда конец? Разве мы не можем побыть вместе ещё ненадолго? – Рука Мариуса легла поверх его руки – физическая мольба. – Если мы будем ждать, это будет просто очередная ложь. – Отвечает Ланмао, убирая руку от его лица, но переплетаясь пальцами с его пальцами. – Ты хочешь, чтобы я врал тебе, Мариус? – Да... – Произносит Мариус хрипло. Ланмао наблюдал, как его зрачки расширились, как его пальцы сжали его руку, но оно не сломало ему кости или что-то подобное. Мариус наконец держало себя в руках. Только в этот раз. Ланмао наклонился так, что их лбы соприкоснулись – не для поцелуя, никогда больше – чувствуя привычный жар, исходящий от кожи Мариуса. Его выдох застыл на губах Мариуса, когда он с окончательностью прошептал: «Нет. Я больше не буду врать тебе». Мариус в ответ молчит ещё какое-то время. – Ты пообещал мне кое-что сегодня ночью, – оно выдохнуло ему в губы. – Ты сдержишь свое обещание? Ланмао только кивает в ответ. Если он произнесёт это вслух – ложь будет слишком очевидной. – Ты и правда потрясающее создание, Мариус. – добавляет он, наблюдая как зрачки Мариуса расширяются при похвале. – Но не для меня. Больше не для меня. И он отступает. – Я увижу тебя ещё? – Мариус задаёт вопрос, пытаясь задержать его ещё ненадолго. – Нет. Мариус сжимает губы. – Хорошо. Плечи Мариуса поникли, позвоночник изогнулся в дугу, идеально имитирующую поражение. Ланмао резко вдохнул – не от сочувствия, а восхищения. Это было его лучшее исполнение: идеальная имитация отчаяния, настолько убедительная, что даже он ему верил. Ланмао медленно потянулся к своей шляпе, которую непонятно зачем ещё носил, видимо, для этого. Существо не вздрогнуло, когда изношенная кожа опустилась ему на голову, не поправило шляпу, когда пальцы Ланмао задержались – ненадолго, но ровно настолько, чтобы заметить, как внутренняя часть шляпы впитывала неестественное тепло, исходящее от головы Мариус. – Теперь прощай. Мариус застыл неподвижно, словно статуя, в тени шляпы, его пальцы крепко обхватили рукоятку трости. Лишь едва заметная дрожь в вытянутой руке выдавала усилие, которое оно прилагало, чтобы не броситься вперед. – Прощай, моя любовь. – Мариус бормочет, когда Ланмао отворачивается. Ланмао не нужно было оглядываться, чтобы понять, что губы Мариус изогнулись в жалкое подобие улыбки. Любовь.