Морской бриз

I need to see it with my own eyes

Hope it remembers, and it knows my face, face

I'll come and see you if you don't mind

When I can finally get away, when I can finally get away

— Mac Miller, “floating”.

Италия, Тропея.

Небо ясное, солнце тёплое, с моря тянуло лёгким ветерком. День был идеальным для свадьбы. На белоснежной вилле, украшенной цветами и серебристыми лентами, собирались гости. Сегодня Пэнси Паркинсон выходила замуж, и всё вокруг казалось безупречно подготовленным для её счастливого дня. Теодор Нотт сидел в первом ряду, рядом с Драко Малфоем и Блейзом Забини. Все трое держались спокойно, будто это было обычное мероприятие, а не свадьба их старой подруги. По залу суетилась Дафна Гринграсс, ловко поправляя цветочные композиции и переговариваясь с организаторами. Для Дафны этот день был почти таким же важным: она и Пэнси были неразлучны со школьных лет, и сегодня Гринграсс старалась, чтобы всё прошло идеально. Тео лениво откинулся на спинку стула, краем глаза наблюдая, как Дафна с явным раздражением поправляет одну из цветочных арок: — Поверните их на тридцать градусов к морю! — почти взвизгнула она, размахивая руками. — Это ведь очевидно! Блейз тихо хмыкнул, поднося бокал к губам: — Очевидно для тех, кто рождается с транспортиром в голове. — Или с желанием всё контролировать до последней ромашки, — добавил Драко, едва заметно усмехнувшись. Теодор скользнул взглядом по залу и пробормотал: — Если сегодня кто и женится, так это Дафна и эти цветы. Они переглянулись и сдержанно рассмеялись, пока Гринграсс, не обращая на них внимания, продолжала вести свою маленькую войну за совершенство. У алтаря в ожидании стоял Эдди Кармайкл — высокий, подтянутый, с безупречной осанкой и лёгкой улыбкой на лице. Его светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, а строгий тёмный костюм сидел так, будто был сшит специально для него. Кармайкл учился на факультете Когтевран, был старше их на один курс, происходил из старинного чистокровного рода и всегда умел производить правильное впечатление. Сейчас он выглядел уверенным и спокойным — тем, кем, казалось, и должен был быть человек, которому доверяют такую девушку, как Пэнси Паркинсон. Теодор скользнул взглядом по Кармайклу, который, казалось, даже в этот момент позировал для какой-то невидимой камеры. Тео усмехнулся, больше себе, чем окружающим, и бросил негромко: — Никогда ему не доверял. Слишком правильный для настоящей жизни. Блейз на мгновение оторвался от своего бокала, переглянувшись с Драко. В этом молчаливом взгляде читалось понимание, которого Тео сам, кажется, не хотел озвучивать вслух. Он смотрел на алтарь так, будто место Кармайкла должно было принадлежать ему. Но ни Драко, ни Блейз не сказали ни слова — просто молча вернулись к своим беззаботным ролям гостей, будто стараясь не касаться раны, которая начала медленно, но верно кровоточить. И тут, когда под звуки торжественной музыки к алтарю вышла Пэнси, всё вокруг будто растворилось для Теодора. Белоснежное платье струилось за ней лёгкой дымкой, подчеркивая изящество каждой линии. Волосы, убранные в сложную причёску, тонкая улыбка, лёгкий блеск в глазах… Она была невероятна. Что-то обрушилось внутри него, беспорядочно вспыхнуло и полыхнуло жаром. Он смотрел, как она идёт мимо гостей, как её шаги звучат будто бы в унисон с его собственным сердцем, и едва удержался, чтобы не вскочить с места. Она была его когда-то. И никогда больше. Пэнси остановилась у алтаря, и на несколько мгновений её взгляд задержался на Теодоре. Не на женихе, не на ком-то из гостей, а именно на нём. В её глазах скользнула тень, слишком быстрая, чтобы быть случайной. Разочарование? Грусть? Что-то, что, возможно, и сама она не до конца понимала. Тео почувствовал, как этот взгляд пронзает его насквозь, разбивая кости и оставляя после себя тяжёлую пустоту. В этот момент между ними мелькнула память о чём-то несказанном, о чём-то упущенном, и Теодор вдруг осознал: если в его руках время, то и судьба ведь тоже, так? Теодор едва дышал, не отрывая взгляда от Пэнси. Внутри него нарастала волна. Он сомкнул пальцы на коленях, вцепившись в ткань брюк, и осторожно, через хрупкую нить окклюменции, послал ей единственную мысль, отчаянную, как крик:

Кивни, если хочешь исчезнуть. Я заберу тебя. Я сделаю всё, только дай знать.

Мир застыл. Даже музыка, казалось, стихла. И тогда Пэнси смотря прямо на него, позволила единственной слезе скатиться по щеке. Девушка перевела взгляд на жениха, и Теодор потускнел в эту же секунду. Паркинсон что-то прошептала Кармайклу, и осторожно кивнула Теодору. Нотт почувствовал, как всё внутри натянулось до предела, как будто этот кивок оторвал его от реальности, бросив в бездну, где были только он и она — два человека, опоздавшие сказать друг другу самое главное. Теодор резко наклонился к Малфою и Забини, почти шепотом бросив: — Я снова творю глупости. Вам снова придётся меня прикрывать. Не дав им времени ни на вопросы, ни на протесты, Тео вскочил со стула. Всё происходило стремительно: несколько быстрых шагов — и он уже рядом с Пэнси. Она стояла, будто приросшая к месту, но когда его пальцы сомкнулись на её запястье, она без единого слова доверилась ему. Мгновение, и с едва слышным хлопком они исчезли, оставив за собой только потрясённые взгляды гостей и безмолвный, разорванный на части праздник. Они оказались на другой части побережья, с коротким резким хлопком трансгрессии. Тёплый ветер, пахнущий солью, обжёг кожу. Перед ними расстилалось море, лениво накатывающее волны на золотой песок. Пэнси вырвалась из хватки Теодора с силой, о которой он забыл, и, не раздумывая, со всего размаха влепила ему пощёчину. Его голова откинулась в сторону, но он даже не попытался защититься. — Ты всегда приходишь тогда, когда уже поздно! — выкрикнула она, голос дрожал от злости. — Зачем это всё, Тео?! Зачем всё снова рушишь?! Она толкала его в грудь, срывалась на крик, дрожала от ярости, от боли и от бессилия. Её белоснежное платье пачкалось песком, но Пэнси не замечала этого. Она была воплощением бури, которое рвёт человека изнутри. Тео стоял, не двигаясь, позволяя ей выплеснуть всё, принимая каждый удар, каждое обвинение так, словно это был его единственный способ быть рядом с ней ещё хоть минуту. Когда её силы начали иссякать, когда удары стали всё слабее, а крики переходили в рыдания, Теодор тихо, без слов, притянул её к себе. Она сначала билась в его объятиях, протестуя, но вскоре сдалась, рухнула в его руки, вжимаясь в его грудь так, словно только там могла дышать. Он чувствовал, как её пальцы вцепились в его рубашку, как горячие слёзы прожигают сквозь ткань сердце. — Не играй со мной, я больше не могу быть куклой в твоих руках.

***

Вечеринка в гостиной Слизерина, тяжёлый запах алкоголя, смешанный с дымом, смех и перешёптывания в углах. Пэнси сидела в кресле у камина, а он — Теодор — сидел в другом конце комнаты, лениво целуясь с какой-то старшекурсницей из Когтеврана, имя которой он уже тогда не запомнил. Но он не отвлекался на девушку. Всё время, всё это долгое и безжалостное мгновение, он смотрел только на Паркинсон. Смотрел в упор, холодно, нарочно, держа её взгляд на себе, зная, что каждое его движение режет её острее любого ножа. Он знал. Он всегда знал, что она любит его. Любила так, как, наверное, никто и никогда не любил — с отчаянной верой, с полным, слепым доверием, которое он не умел принять. И именно поэтому он причинял ей боль. Сознательно. Как будто проверял, насколько далеко можно зайти, прежде чем она его возненавидит. Но Пэнси не отвела взгляда, не ушла и не сломалась. Она смотрела на него до самого конца, пока когтевранка не отстранилась сама, оскорблённая его равнодушием. А Тео тогда усмехнулся, той ледяной, хищной улыбкой, которую научился носить вместо сердца, и отвернулся, будто её чувства были не больше чем игра.

***

Другой раз — другое унижение. Очередной ухажёр, какой-то самодовольный слизеринец, который не стоил и грязи из-под ногтей Паркинсон. Тео наблюдал за ними из тени, сидя в компании Забини. Девушка делала вид, что не замечает его. Он знал эту игру: фальшивая улыбка, пустые взгляды через плечо, попытки заставить его, Теодора, хоть как-то отреагировать. И он реагировал. Стоило парню лишь дотронуться до её руки, как Нотт встал и, не говоря ни слова, врезал тому под дых. Как будто убирал с дороги что-то грязное, мешающее ему видеть её. Он не позволял никому к ней прикасаться. Одна её попытка вырваться, и он тянул её обратно, не обещая ничего взамен. Тео строил вокруг неё стены, высокие, незримые, из колючей ревности и молчаливого запрета. Сам же оставался за этими стенами. Не приближался, но и не отпускал. Она принадлежала ему, даже если сама этого не осознавала до конца. И Пэнси… принимала это. Потому что иначе жить было невыносимо.

***

Они договорились в компании недопитого вина. Договорились, что больше не будут ворошить то, что никогда не могло стать настоящим. Ни обещаний, ни бессмысленных взглядов через плечо, ни прикосновений, оставляющих ожоги. Они не умели быть вместе, они даже дружить не могли по-настоящему: слишком много искр и слишком мало будущего. И всё же, именно в ту ночь, шатаясь от выпитого, Теодор схватил её за руку, притянул к себе и, не спрашивая, не думая, впервые поцеловал её по-настоящему. Этот поцелуй был неряшливым и резким. И Пэнси отвечала ему с той самой больной нежностью, которая годами распирала ей грудь. Позже, утром, Пэнси, замирая от собственных надежд, осторожно подошла к нему. Её пальцы нервно теребили край рубашки, губы трепетали в поисках слов. Она хотела сказать ему, что всё будет иначе, что, может быть, они наконец нашли дорогу друг к другу. Но Теодор лишь лениво приоткрыл глаза и, усмехнувшись, пробормотал: — О чём ты, Паркинсон? Приснилось тебе? Он сделал вид, что ничего не помнит. Стер их поцелуй одним взмахом руки, как будто его и не было. И в ту секунду Пэнси впервые в жизни почувствовала, как легко он способен стирать её — стирать то немногое, что она пыталась для них сохранить. Она вскинула голову, глаза её стали холодными и пустыми. — Больше никогда, — глухо выдохнула Пэнси. — Больше никогда ты не сможешь вытирать об меня ноги, Нотт. Сказав это, она медленно развернулась и пошла прочь, не желая даже оборачиваться, не позволяя себе ни одной слезы.

***

Со временем Пэнси научилась не смотреть на него так, как раньше. Она смеялась в компании, касалась его плеча — легко, почти по-дружески, будто Теодор был для неё лишь одним из многих. Она отвечала ему короткими фразами, даже когда он пытался поддеть её, нащупать ту старую боль, вытащить наружу всё, что когда-то горело между ними. Пэнси держалась безупречно. Она стала для него стеной, и чем сильнее он бил в эту стену, тем безразличнее казалась её улыбка. Они сидели за одним столом, смеялись над одними шутками, пересекались на тех же вечеринках, но между ними была пропасть. И после выпуска всё осталось точно так же: равнодушие, превращённое в привычку. Она как будто вычеркнула его из своего мира, стерев воспоминания одним безжалостным взмахом руки.

***

Море шумело за их спинами, расталкивая свои волны ближе к берегу, но Теодор слышал только собственное дыхание и биение её сердца, глухо отдающееся в его объятиях. Все эти годы он бежал от себя, прятал чувства за острыми шутками, за равнодушием, за другими девушками, за ночами, наполненными пустотой. Он убеждал себя, что Пэнси — просто друг, просто привычка. Но стоя сейчас перед ней, чувствуя, как дрожит её тело под его руками, он наконец понял простую, режущую до боли истину: всё это время он хотел только её. Хотел, чтобы именно она, упрямая, язвительная, но настоящая, принадлежала ему. Он смотрел на её заплаканное лицо, на испуганные, но такие родные глаза, и в груди что-то сжималось. Это была не та горькая, раздирающая привязанность, что терзала его в юности. Это было осознание, медленное и неотвратимое, как прилив, что стирает границы между песком и водой. Он понимал теперь: потерять её, значит потерять последнюю настоящую часть самого себя. И больше не было смысла притворяться. Больше не было смысла отводить взгляд или молчать. Она — его ошибка и его спасение.

***

Толчок в плечо вывел его из оцепенения. Теодор моргнул, тяжело вдохнув пропахший цветами воздух, и обернулся — Забини лениво кивнул в сторону алтаря. Реальность, тяжёлая и неумолимая, вернулась. Не было ни побега, ни кивка, ни шёпота через окклюменцию. Всё это было лишь его фантазией, безмолвной попыткой убежать от очевидного. Перед алтарём стояла Паркинсон, и её рука, совсем не дрожащая, уверенно потянулась к Кармайклу. Сияние кольца блеснуло в солнечном свете, будто ставя точку в истории, которая никогда не была их общей. Теодор почувствовал, как внутри что-то медленно ломается, не от боли, а от того странного, выматывающего пустого ощущения, когда всё уже решено без тебя. Он сидел, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а мир вокруг будто стал размытым и чужим. Только в глубине, скрытой в кармане пиджака, он ощущал знакомую тяжесть — крошечный маховик времени, оставшийся у него после последней авантюры с артефактами. Он не верил в случайности. Всё, что должно было случиться, случилось бы так или иначе. И всё же мысль вертелась где-то на границе сознания: если он сделает шаг, ещё один безумный, последний шаг, — сможет ли он повернуть время вспять? Сможет ли он переписать их судьбу? Его губы дрогнули в едва заметной усмешке.