Поцелуй проклятья

Силы почти на исходе. Чуя чувствует, что еще буквально пару мгновений, и он навзничь упадет без сил и возможности когда-либо снова встать. Арахабаки внутри его тела извивается, заставляя стонать от боли, опаляет жаром все внутренности, выворачивая их наизнанку, выжигает огнем и вырезает лезвием узоры на коже. Кажется, что хватит и пары секунд, чтобы он разорвал плоть и выбрался на свободу. В затуманенном разуме таится лишь надежда на то, что Осаму не опоздает. Накахара был даже уверен в этом. Но рассеянным взглядом он улавливает только неподвижную фигуру Дазая. Распахнутое пальто развевается от сильного ветра. Он стоит. Без движения и попыток прекратить это безумие. Будто хочет вечно смотреть на маленькое представление из боли и пыток, которое сам же и устроил. Будто наслаждается всем происходящим. Будто жаждет мучений. В его глазах явно читается удовлетворение, а на лице – легкая ухмылка. Он выжидает. Ему нужен тот самый момент. Дазай знает границы выдержки подопечного лучше него самого. Он действует как хищник. Ловко, быстро и незаметно. Но ему нужно время. Он нарочно его тянет, чтобы избавление разлилось по телу волной сплошного удовольствия, а в мыслях была только безграничная благодарность за окончание этого кошмара. -Ну давай уже, мудак! - Чуя шипит и еле стоит на ногах. -Еще не время, дорогой, - Осаму словно мурлычет, раззадоривая партнера еще больше. Чуя рычит от боли и усталости, неожиданно осознает, что больше не в состоянии выдавить из себя и звука, ведь горло сковал жар и невыносимая режущая боль. Накахара опускается на колени, начинает задыхаться от собственной слабости и никчемности, не способный больше выносить этого ужаса. Глаза закрываются сами собой. Ему действительно кажется, что это конец. Но холодные ладони вдруг привычно сжимают кисти рук, а губы прислоняются к чужим. Боль мгновенно утихает, но ее остатки все еще остаются живыми частичками памяти. Ему хочется ответить, сделать поцелуй глубоким и страстным, запечатлить эту сцену в своей голове не хуже шедевра искусства в картинной галерее, но фиксировать происходящее получается лишь отдельными кадрами: обжигающе холодные пальцы ведут по спине, силы окончательно покидают его, принося за собой такое долгожданное утешение и спокойствие, тело в ту же секунду обмякает, и он наваливается на целующего его шатена. Накахара не чувствует больше ничего, кроме горящих губ, не слышит ничего, кроме монотонного звона в ушах. В мыслях остается чистый лист, на котором густыми кровавыми чернилами с парой алых клякс выведены лишь слова благодарности с толикой отчаянья и глубокой ненависти. Как же Чуя ненавидит свою способность. И как же обожает своего садиста-придурка, каждый раз избавляющего его от проклятья как Спящую Красавицу. И каждый раз он позволяет. И каждый раз жалеет о своем поганом выборе – влюбиться.