Увидимся в твоих кошмарах/Из ночных кошмаров перед сном - в мир иллюзий, где существует лишь один исход

- Иногда мне кажется, что человек появляется не для жизни, а для доказательства. Для того чтобы кто-то другой мог сказать: я не зря жил, у меня есть ты. И с этого момента ты уже не человек, а аргумент. Обязанность. Продолжение. Оправдание чужих решений. Я долго пыталась понять, для чего вообще рожают детей. Не на словах, не в красивых историях, а по-настоящему. Чтобы не быть одному. Чтобы не остаться с пустотой. Чтобы было кому принадлежать. Но тогда почему это всегда звучит как долг, а не как выбор. Меня часто упрекали неблагодарностью. Говорили, что меня ждали. Что меня хотели. Что меня любили. И каждый раз эти слова звучали не как тепло, а как давление. Как напоминание о том, что я обязана соответствовать. Обязана быть удобной. Обязана оправдать ожидания, которых никогда не просила. Я смотрю на себя глазами брата и не узнаю себя. В его версии я получала всё. Заботу, внимание, любовь. Значит, проблема во мне. Значит, я испорченная. Он не слышит того, что не выражается поступками. Он видит картину целиком и не замечает трещин. А я жила внутри этих трещин. Любовь может существовать и одновременно калечить. Это не противоречие. Это реальность, о которой не принято говорить. До шестнадцати лет рядом со мной всегда была маленькая девочка. Я не задавалась вопросом, откуда она взялась. Она просто была. У неё было каре, лицо без чётких линий, будто стертое. Я держала её за руку или она мою - это постоянно менялось. Она не говорила много. Она не объясняла. Она просто шла рядом. Я называла её Мина. В те годы я умела терпеть. Знала, как правильно молчать, как не злиться, как не возражать. Принимала всё на себя и считала это нормой. Я позволяла ей находиться рядом со мной, потому что так было безопаснее. А потом что-то сломалось. - Что ты имеешь в виду? - В какой-то момент девочка исчезла. Я просто однажды поняла, что рядом больше не ребёнок. На её месте стоял взрослый парень. Он был выше, тяжелее, спокойнее. Он не спрашивал, куда идти. Он просто шёл, и я шла за ним. Тогда я впервые почувствовала, что меня ведут, а не я веду. Я назвала его Антон. Он не был похож на Мину. Он не объяснял и не утешал. Он не говорил, как правильно. Он не спорил. Он просто присутствовал. Иногда я почти не ощущала его, иногда чувствовала слишком отчётливо. Он был тенью. Тем, что всегда рядом, но никогда не в центре взгляда. И именно тогда Мария ушла. Она не исчезла. Она сместилась. Ушла внутрь, стала чем-то вроде глубины, в которую я не хотела смотреть. Однажды я услышала её голос ясно и спокойно: - Я жила до шестнадцати. Потом ты нашла замену. Страх резко окатил мое тело мурашками. - Вернись. Я не сумею сама. Она не ответила сразу. - Я держала тебя за руку, когда ты не могла идти. Теперь ты можешь. - Но я не уверена… - Теперь я - Мина. Та, которую всегда вели. Та, которая привыкла опираться. Та, которая боится сделать шаг без разрешения. - Я ищу Марию, когда становится тяжело. Я жду, что она выйдет и снова всё возьмёт на себя. Но в ответ… она молчит. Отрекается от себя. - Иногда мне кажется, что во мне несколько голосов. Не чужих. Моих. Просто они появились в разное время, чтобы я могла выжить. Я не называю это болезнью. Я называю это приступом. - Почему же я не вижу того человека о котором ты говоришь? - Антон не виден. Он не вмешивается. Он не спасает. Он не решает за меня. Он просто остаётся, когда хочется исчезнуть. Возможно, это и есть та поддержка, которой никогда не было извне. Я не знаю, какая я дочь. Я не знаю, благодарна ли я. Я знаю только, что каждый раз, когда мне говорят «мы тебя любили», я чувствую не тепло, а клетку. Красивую, ухоженную, с открытым доступом для чужих взглядов. В ней можно быть красивым зверем, но нельзя быть собой. И, возможно, самое страшное - не то, что меня не поняли. А то, что меня так и не услышали. - Я слышу тебя! - Я для тебя тот же хищник что и для остальных. Ты любуешься мной, но правду не принимаешь. Она медленно поднялась из-за стола. - Ты выводишь меня в цирк - для показа. Мария раскинула руки в стороны: - Смотрите! Голос стал громче, почти театральным. - Грациозный лев! Хищник, который не причинит вам боли! Он хорошо воспитан и обучен всяким умениям! Мария сделала шаг вперёд, будто действительно стояла под софитами. - Прекрасный зверь! Любуйтесь же им! - Мария… Имя повисло между нами, как что-то жалкое и бесполезное. - Всего один раз мы выпустим его на свет для ваших глаз! А на деле? Она резко опустила руки. - Мина, что на деле? Ты выведешь меня, но после вернешь и оставишь в клетке, где ко мне будут так же обращаться, как и раньше. Те же взгляды. Те же прикосновения. Та же ложь, прикрытая заботой. Мина… Кто я на деле, ты вообще услышала? Или ты просто пропускала мои слова мимо ушей, удовлетворяя свои потребности? Я резко встала ударившись бедром о стол. - Я вернусь, а ты? Она посмотрела прямо в глаза. - Хочешь поменяться местами? - Мария, нет... Я не это хотела сказать. Я шагнула к ней, протянула руку - машинально, отчаянно, глупо. Она отдёрнула её так резко, будто я обожгла. - Не прикасайся. Слова ударили по лицу. - Ты просто ничтожество! Я дала тебе шанс жить! Я всё тебе дала! Так почему ты хочешь вернуться в этот кошмар?! - А почему ты не хочешь из него выбраться?! Выкрикнула я, сама не узнав свой голос. Мария замерла. А потом рассмеялась. Тихо. Пусто. - Потому что я всегда здесь жила. Это мой дом. Я не могу бросить её. Голос дрогнул. Впервые. - Она - всё, что у меня осталось. Мария развернулась и резко указала рукой в угол. На труп. Тело было изуродовано, изломано, но внутри него всё ещё теплилось что-то живое - едва заметное, жалкое, цепляющееся за существование. - Вот она. Мария произнесла почти глухо. - Моя реальность. И если ты правда хочешь меня спасти… Её взгляд стал тяжёлым, почти звериным. - Тогда сначала посмотри на неё, а не на того льва, которого тебе удобно видеть. - Я просто хочу, что бы ты была рядом! - Для чего? Мария не повысила голос. И именно это было страшнее всего. Слёзы наконец прорвались. Они не хлынули истерично - нет, они медленно стекали по щекам, оставляя горячие, унизительные следы. Она даже не вытирала их. Будто устала притворяться сильной. - Чего ты от меня хочешь? Удобную версию себя? Губы дрогнули. - Делить жизнь пополам? Делить всё поровну, чтобы тебе не было страшно? Она шагнула ближе. - А ты спрашивала, хочу ли этого я? - Мы каждую встречу об этом говорим… Прошептала я, почти оправдываясь. Мария коротко рассмеялась. Смех вышел надломленным, как треснувшее стекло. - Вот именно. Каждую. Она ткнула пальцем себе в грудь. - Я кричу тебе одно и то же снова и снова. А ты киваешь, смотришь на меня - и не слышишь. Не хочешь слышать. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив влажную полосу. - Так поведай же мне правду. Она произнесла тише, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. - О твоём и моём возвращении. Не ту сказку, что ты повторяешь себе перед сном. А правду. Я замялась. Внутри всё сжалось. - Я просто… Я не могу смотреть на то, как ты здесь страдаешь. Мария замерла. А потом медленно покачала головой. - А там я страдаю намного больше, чем здесь. Она подняла на меня взгляд. Мокрый. Пустой. - Здесь я знаю боль. Я выросла в ней. Я умею дышать в этом смраде. Пауза. - А там я снова стану чужой. Снова правильной. Снова удобной. Её губы сжались. - Ты хочешь вернуть меня не потому, что любишь. Она сделала шаг назад. - А потому, что тебе так легче. Дело было не в выборе между мирами. - Дело было в том, кто из нас готов умереть ради другого, а кто - лишь хочет перестать чувствовать вину.